«Господи, дай мне сил…»

Соня не спала в ту ночь. Она лежала на жёсткой кровати и смотрела в потолок, по которому пробегали тени от веток за окном. Слова Кати звучали в голове снова и снова. «Я полюбила девушку». «Уже не знаю, молюсь ли я о прощении или о том, чтобы увидеть тебя снова». Это было неправильно. Грешно. Так говорили книги, так говорила мать-настоятельница, так, наверное, сказала бы и её собственная мать, если бы была жива. Она ведь оставила Соне этот монастырь с надеждой, что дочь продолжит дело, наполнит эти стены светом, верой, жизнью… Но Соня чувствовала только одно — как в груди, там, где, по идее, должна быть только молитва и смирение, разгорается что-то тёплое, запретное, пугающее. Каждый раз, когда она думала о Кате, об этих карих глазах, о дрожащем голосе, о том, как та смотрела на неё в сумерках, — это что-то становилось сильнее. «Господи, дай мне сил». Она повернулась на бок и накрыла голову подушкой, словно это могло заглушить мысли. Но мысли не уходили. Они были как те серые тени, что захватили монастырь, — вползали во все щели, заполняли собой пространство. Где-то в конце коридора скрипнула дверь. Соня замерла, прислушиваясь. Шаги — тихие, осторожные — прошли мимо её комнаты и затихли. Катя тоже не спала. Следующее утро выдалось хмурым. Дождь барабанил по крыше, стекал по стёклам, размывал очертания деревьев за окном. Соня спустилась в общую залу раньше всех — привычка, выработанная годами. Но сегодня к привычке прибавилось желание увидеть Катю раньше, чем начнётся обычная рутина. Катя появилась, когда Соня зажигала свечи у алтаря. Девушка была бледнее обычного, под глазами залегли тени — видимо, она тоже не спала. — Доброе утро, — тихо сказала Соня, не оборачиваясь. — Доброе… — голос у Кати был хриплый, словно она плакала. Повисло молчание. Свеча в руке Сони дрогнула — пламя дёрнулось, но не погасло. — Я думала о том, что ты сказала вчера, — медленно произнесла Соня, всё ещё не поворачиваясь. — И я… я не знаю, что тебе ответить. Не знаю, как помочь. — Мне не нужна помощь, — перебила Катя. — То есть нужна, но не такая, не… — она вздохнула, и в этом вздохе было столько смятения, что Соня наконец обернулась. Их взгляды встретились. Голубые глаза и карие. Рассветный свет, пробивавшийся сквозь витраж, бросал на их лица цветные блики — синие, красные, золотые. — Я боюсь, — прошептала Катя. — Боюсь того, что чувствую. Боюсь, что это неправильно. Что я снова всё испорчу. — Я тоже боюсь, — ответила Соня. Это было признание. Не прямое, не громкое, но такое честное, что у Кати перехватило дыхание. Они стояли друг напротив друга посреди пустого зала, пропитанного запахом ладана и старого дерева, и молчали. Говорить больше не требовалось. Слова были лишними. Опасными. Соня первая разорвала контакт — опустила глаза, поставила свечу на место и отошла. Пальцы её дрожали. — Я помогу тебе освоиться здесь, — сказала она уже обычным, спокойным тоном. — Покажу сад, если дождь закончится. Катя кивнула. В горле стоял ком, и она боялась, что если скажет хоть слово, то расплачется прямо здесь, у алтаря. Запись №3 «Она сказала, что тоже боится. Всего три слова, но я прокручиваю их в голове снова и снова. «Я тоже боюсь». Значит, я ей не безразлична? Или я придумываю то, чего нет? Мы говорили о саде. О погоде. О том, что монастырские стены нужно красить заново. О всякой ерунде. Но всё время, пока мы говорили, я думала только о том, как близко она стояла. Как пахло от неё — почему-то мёдом и воском, наверное, из-за свечей. Как её светлые волосы чуть завивались у висков от сырости. Я запоминаю каждую деталь. Это неправильно. Это одержимость. Но когда я закрываю глаза, я вижу только её. Господи, дай мне сил. Но, кажется, я молюсь не о том, чтобы забыть её. Я молюсь о том, чтобы завтра снова увидеть её улыбку.»