«Господи, дай мне сил…»

Огонь догорал. От монастыря остались только каменные стены, чёрные от копоти, и обугленный остов крыши, сквозь который виднелось небо — ясное, звёздное, безразличное к человеческим драмам. Они ушли на рассвете. Всю ночь никто не спал. Сёстры устроились в старом сарае на краю территории — единственной постройке, которую огонь не тронул. Кто-то молился, кто-то тихо переговаривался, кто-то просто сидел, глядя в пустоту. А Соня и Катя сидели на траве, у кромки сада, там, где ещё вчера разговаривали под яблоней. Дерево уцелело — огонь не добрался до сада. Они почти не разговаривали. Катя пару раз порывалась что-то сказать, но слова рассыпались, как пепел. Соня молчала. Она не плакала — просто смотрела перед собой, и Катя боялась представить, что творится у неё внутри. Но когда забрезжил рассвет — серый, осторожный, словно он сам не был уверен, стоит ли наступать после такой ночи, — Соня вдруг повернулась к Кате. — У меня больше ничего нет, — сказала она. Голос был тихим, но не сломленным. Скорее удивлённым — как будто она сама только что осознала эту истину. — Есть, — возразила Катя. — У тебя есть я. Соня посмотрела на неё долгим взглядом. В утреннем свете синяки под её глазами казались глубже обычного, но в самих глазах что-то изменилось. Ушла та тяжесть, которую Катя замечала раньше и не могла назвать. Словно вместе с монастырём сгорело что-то ещё. Долг. Время. Невозможность выбора. — Да, — медленно сказала Соня, будто пробуя эту мысль на вкус. — У меня есть ты. Они собрали то немногое, что уцелело: кое-какую одежду из сарая, немного денег из монастырской казны, которую успела спасти сестра Мария, документы. Дневник Катя сжимала под мышкой — он был всё так же близко к сердцу. Сёстрам Соня сказала, что уезжает. Что монастырь восстановлению не подлежит. Что каждая из них вольна решать свою судьбу сама. Она говорила спокойно, почти отстранённо — как человек, который ещё не до конца осознал случившееся, но уже понял главное. Сестра Анна всплеснула руками: — Куда же ты, деточка? Одна? — Не одна, — ответила Соня и посмотрела на Катю. Взгляды сестёр скрестились на них — удивлённые, непонимающие. Но никто ничего не сказал. То ли из уважения к Соне, то ли из собственной растерянности, то ли потому, что после пожара всё уже казалось неважным. Сестра Мария перекрестила обеих и прошептала что-то похожее на благословение. Они сели в первый попавшийся автобус, идущий в город. Утреннее солнце заливало салон жидким золотом. Пассажиров почти не было: старушка с корзиной, спящий мужчина в кепке, надвинутой на глаза. Катя сидела у окна, прижимаясь плечом к Соне. Та смотрела прямо перед собой. Их пальцы были переплетены — и никто в пустом автобусе не обращал на них внимания. Между ними всё ещё висела неопределённость. Никто не произнёс слово «люблю» вслух. Никто не спросил: «Что мы теперь друг другу?». Никто не обещал «навсегда». Всё, что случилось — и поцелуй, и пожар, и бегство — было слишком огромным, слишком свежим, слишком неосмысленным. Но была рука в руке. И плечо, прижатое к плечу. И дыхание, постепенно выравнивающееся после долгой ночи. — Ты как? — тихо спросила Катя. — Не знаю, — честно ответила Соня. — Но уже лучше, чем час назад. — А час назад? — Час назад я думала, что Бог меня наказал. А теперь думаю, что, может быть, Он меня освободил. Катя смотрела на неё. Соня повернулась и встретила её взгляд. В голубых глазах больше не было страха. Усталость — да. Боль — конечно. Но страха — нет. — Мы справимся, — сказала Катя. И это был не вопрос. — Мы справимся, — эхом отозвалась Соня. Запись №8 Мы едем в автобусе. Соня спит, положив голову мне на плечо. Я смотрю на её светлые волосы, на синяки под глазами, на тонкие пальцы, которые даже во сне сжимают мою ладонь. В окне проплывают поля, деревья, какие-то маленькие станции. Мир продолжается. Он не рухнул. Он не наказал нас. Он просто смотрит, как две странные девочки едут в город и не знают, что будет дальше. Я всё ещё не знаю ответов. Правильно ли то, что мы чувствуем? Грех ли это? И если да — почему тогда мне так спокойно, когда она рядом? Может быть, ответы придут позже. А может быть, не придут никогда. Но сейчас, в этом автобусе, на рассвете, я чувствую только одно: я больше не одна. И она тоже. Мы снимем квартиру. Я устроюсь в библиотеку — я всегда любила книги. Соня говорила, что хотела бы работать в цветочном магазине, ей нравится, когда что-то растёт. Мы будем жить тихо. Будем пить чай по вечерам. Будем ссориться из-за ерунды и мириться. Будем учиться быть вместе — без монастырских стен, без осуждающих взглядов, без страха. Впервые в жизни я смотрю в будущее и не вижу в нём приговора. Я вижу её. И этого достаточно. Конец дневника.