Майор Псих

Это была уже не степь, а настоящая пустыня. Карликовые кустики, неуязвимые для зноя, барханы, белая дымка на горизонте (или был это мираж?) и, конечно же, солнце — король бесплодных земель. Марко шёл босой, из одежды были на нём камуфляжные штаны да повязанная на голову белая майка. На плече висел автомат, который очень хотелось сбросить. Ладно ещё, если попадутся «враги» — Марко всё равно собирался сдаться, а вот если свои… Не факт, что и автомат поможет, если «своих» будет больше. За дезертирство расстреливали, а потом освещали ситуацию так, словно дезертира погиб «в ходе выполнения боевого задания». В севаррской армии дезертиров нет. Приятно наблюдать за войной, сидя в уютной тёплой квартире. Приятно слышать о бесконечных поражениях врага, не задаваясь вопросом: «Если враг так слаб, отчего мы ещё не победили?» Марко пару раз перечислял деньги на нужды фронта, но гордиться собой всё же не мог: он был в безопасной столице, а «настоящие мужчины» — в окопах. К тому же, если говорить откровенно, Марко не отказался бы заработать: давно мечтал о хорошей машине, да и квартиру неплохо бы обновить. В общем, явился он, красивый, молодой, в ОРВ и заявил, что хочет подписать контракт. А дальше… дальше были горячие луэрсинские степи, земляной привкус воды, блиндаж… Неприятно наблюдать за войной, прячась в блиндаже от обстрелов. Марко еле переставлял ноги, но подгонял себя, понимая прекрасно: если упадёт — уже не встанет. Хорошо, конечно, что над открытой местностью луэрсинцы редко запускали дроны, да и при высоких температурах использовать их старались с осторожностью. Впрочем, от «своих» Марко слышал, что враг разработал новые модели, которые прекрасно себя чувствовали в местном климате. Марко остановился, посмотрел вверх и по сторонам, чувствуя, как подкосились колени. Нет, они не запустят хищную «птичку», нет, они не убьют его. Марко двинулся дальше, тяжело дыша. У него было с собой немного воды, но её следовало экономить. Он мало понимал по-луэрсински и рассчитывал, что кто-нибудь из врагов — нет, уже не врагов, а спасителей — поймёт его сбивчивую речь. «Я с-сдаюсь. Не с-стреляйте. Я хочу пить. С-спасите». Луэрсинцы, наверное, будут оскорблять плаксивого севаррского мальчика, жестоко посмеются над его заиканием, и в общем-то имеют полное право. Марко явился в их страну с оружием, явился с целью убить побольше людей, так ещё и деньги за это получить хотел. Может, выдумать какую-нибудь «благородную» причину? Скажем, больная сестра. Нет, луэрсинцев не проведёшь! Если даже вор залез в дом от большой нужды, вряд ли хозяин выслушает его жалостливые речи — просто отдубасит хорошенько. «Лишь бы не били, — с тревогой подумал Марко. — Умолять буду, чтобы не били». А дома он мог часами просматривать «шок-контент»: избиение луэрсинских военнопленных, пытки, самоубийства в окопах, оторванные конечности. Часто видеозаписи сопровождались задорной музыкой: скажем, летит за луэрсинским солдатом дрон, солдат бежит прочь, и всё это под детскую песенку про отважных пилотов. Марко вгляделся вдаль, приставив ладонь к глазам — среди песков были какие-то небольшие постройки вроде охранных будок и деревенских сортиров. Там, наверное, находятся луэрсиснкие военные. Марко сперва ускорил шаг, но потом замедлился, ему стало страшно — как-никак, ковыляет прямиком к тем, по кому ещё недавно стрелял! «Расскажу им всё, что знаю — подразделение, командира, задачи…» — рассуждал Марко. Майка, казалось, вовсе не защищала голову, так и до солнечного удара недалеко. Марко дошёл до построек, стал осматриваться. В деревянных «будках» были выбиты стёкла и сорваны с петель двери. Для чего их тут построили? Вокруг — тишина. — Эй! — позвал Марко. — Я сдаюсь! Кто-нибудь! Марко заглянул в будку, увидел в одном углу ведро с мутной водой, а в другом — кучу жестяных банок и какие-то странные металлические детали, скорее всего, обломки боеприпасов. Он умылся водой из ведра, затем продолжил изучать местность. В других постройках тоже обнаружился мусор и ржавый металл, а в сортире — да, это действительно был вонючий сортир — оказался севаррский флаг, грязный и рваный. Сколько же раз на него мочились? Марко чуть не стошнило. Он вернулся в ту будку, где стояло ведро, сел на землю и положил рядом автомат. Отец сказал бы: «Ты трус. Я разве так тебя воспитывал?» «Да, отец, вот так воспитал — я выбрал спастись любой ценой, а не сдохнуть за генералов, оставшихся в уютных роскошных квартирах. Я выбрал себя, а не «боевых товарищей», этих спятивших патриотов. Ты ещё многого не знаешь, отец. Это я их убил. Застрелил двоих, чтоб не мешали. Я хочу жить, понимаешь? Мне страшно, понимаешь?» Марко достал бутылку, выпил всё, не выдержав жажды. Лишь бы луэрсинцы… а, впрочем, вот и они. Сперва в оконце всунулось чьё-то злое лицо, потом в будку ворвались двое солдат, один замахнулся на Марко прикладом и что-то прокричал. Марко поднял руки, залепетал на плохом луэрсинском: — Нет. Я сдамся хочу. Сдамся. — Лежать! — крикнул другой солдат на севаррском. — Лицом вниз, гадина! Марко подчинился, лёг лицом вниз и опустил ладони на затылок. Солдат обшарил его штаны, вытащил из кармана документы. — Марко Аугусто Дерра, год рождения… двадцать пять тебе? Ясно. Куда шёл, какую задачу выполнял? — Я сдаваться шёл. — захныкал Марко. — Не убивайте. Я расскажу всё, что знаю. Солдаты обменялись репликами на луэрсинском, потом тот, что владел севаррским языком, снова обратился к пленнику: — Правильный выбор сделал, но ты всё ещё сраный оккупант. Марко взвизгнул, когда солдат пнул его по рёбрам. — Для профилактики. Не волнуйся, больше мучить не будем. Тебе от своих, я смотрю, досталось. Где они, кстати? Я спрашиваю, где остальные? — Солдат наклонился, схватил Марко за шею и больно сжал. А ведь только что обещал не мучить. — Ай! Не знаю… не надо! В смысле, они мертвы. Я их убил, честное слово, сам убил! Нас всего трое было. — Смотри, ублюдок, мы проверим! — рявкнул солдат и отпустил его шею. — Как тебе погодка, кстати? Тепло? — Жарко, — буркнул Марко, точно его могли пожалеть. — А-а, жарко? Так может, дома надо было сидеть? Только не ври, что тебя насильно мобилизовали. Тут всё прописано, — он потряс войсковым удостоверением Марко. — Продажный пидор! Марко зажмурился, приготовившись к новому удару, но, к счастью, луэрсинец на сей раз смилостивился. Он достал рацию, что-то кому-то доложил, потом отдал приказ двоим подчинённым. Марко подняли с земли, толкнули в спину, прикрикнув: «Almoux!» Пока ехали на вездеходе, Марко клонило в сон: он прикрывал глаза и опускал голову, но тут же получал толчок от одного из «конвойных», которые сидели по бокам. Страшно хотелось пить, но попросить о глоточке он стеснялся. И куда его везут? Должно быть, к какому-нибудь важному офицеру… лишь бы тот оказался адекватным и понимал по-севаррски. Переводчику Марко не доверял. — Выходим! — объявил переводчик, хотя машина только начала тормозить. Пленного привезли в полузаброшенное селение — некоторые дома здесь утопали в песке, у некоторых провалились крыши, и лишь немногие выглядели более-менее пригодными для того, чтобы в них если не поселиться надолго, то переночевать. В один из таких «пригодных» домов и втолкнули Марко. Из мебели была кушетка, стол, два стула и… чугунная ванна, перемазанная грязью. За столом, сидел бледнокожий и светловолосый мужчина, разумеется, в военной форме, только вместо шлема — длинный белый платок, завязанный сзади. — Садись, — сказал мужчина на севаррском, указывая на стул. Судя по акценту, был он влашкеринцем. — Меня предупредили, что приведут пленного. Марко заметил, что на столе стоит кувшин с водой. — Извините… можно попить? У меня горло пересохло. — Можно. — кивнул мужчина. — Шарль, напоите его. «Переводчик», то есть Шарль, взял кувшин и стал поить Марко — руки-то у последнего были несвободны. — Ну, напился? — спросил Шарль, убирая кувшин от его рта. — Д-да. Спасибо. — Поговорим? — влашкеринец внезапно улыбнулся, но не было в его улыбке мстительности или злорадства — скорее любопытство. — Как тебя зовут, сколько лет, что делал в Луэрсинской Республике. Обычно такие вопросы задают туристам при пересечении границы. Ты, увы, пересёк границу незаконным путём. Ай-ай-ай! — Меня зовут Марко Аугусто Дерра, двадцать пять лет, в Луэрсию приехал воевать по контракту… Вы меня убьёте? Последний вопрос влашкеринец пропустил мимо ушей. — Очень приятно, Марко. Меня зовут Дариуш Налковский, для тебя — асподарь Налковский. Майор луэрсинской армии. Марко знал, что на стороне луэрсинцев воюет много влашкеринских наёмников, но Налковский, похоже, наёмником не был. На севаррском говорил здорово, пусть и с акцентом. Сам ли выучил или на курсах военных переводчиков? Налковский тем временем продолжил: — Значит, воевал по контракту. Давно? — С шестого мизо на фронте. — Профессия есть у тебя? Кем до войны работал? — Учитель я. Физкультуры. — Интересно. Учителям мало платят? Марко решил, что пора пускать в ход легенду о больной сестрёнке. Налковский должен поверить на слово, благо, в севаррском паспорте не указаны близкие родственники. — Мало, асподарь Налковский. У меня сестра младшая тяжело болеет, на лекарства страшные суммы уходят. А ведь ещё приём у врача… Бесплатно нас никто не примет. Я знаю, что это дурной способ заработка, но вы поймите: ради близких людей… Налковский выставил ладонь вперёд, приказывая замолчать, затем скорчил печальную рожицу. — Как это… грустно? Грустно и красиво. Ты, должно быть, любишь грустные фильмы? Больные братья и сёстры, больные родители, больная собака. Сколько таких историй я слышал! У всех оккупантов какая-то благородная цель, никому не нужны квартиры и машины. — Налковский вскинул голову, тихо и вымученно рассмеялся. — Даже кредиты у всех закрыты! Боюсь, мой милый оккупант, твоя сестра обречена. Впрочем… если я застрелю тебя, сестра получит достойную выплату от государства. Глядишь, хватит на лекарство. Чем она болеет, кстати? — Синдром Марри-Гистины. — Марко выдал первое, что пришло в голову. Налковский всплеснул руками. — Страшный диагноз! Необходима пожизненная терапия, и то никаких гарантий… Так что? Ты согласен? — На что согласен? — На смерть, мой милый оккупант. Ведь ты готов пожертвовать собой ради сестры? Слышал, при синдроме Марри-Гистины лишь десять процентов больных доживают до сорока — и это при условии своевременной терапии. — Налковский переменил позу, подпёр лицо кулаком и пристально вгляделся в лицо пленного. Глазища-то какие у этого влашкеринца! Огромные и синие, такие были у призрака в одном фильме ужасов. — Я не хочу умирать. — тут Марко упал со стула на колени, взмолился: — Асподарь Налковский, мне обещали, что не убьют! Что хотите сделаю, не убивайте! Налковский обратился к Шарлю: — Поднять его. Марко вновь оказался на стуле, и теперь плечи его сжимали крепкие руки луэрсинца. — Просишь не убивать? — Налковский скучающе зевнул. — Все вы просите не убивать. Я тебя как увидел — понял, что мордашка знакомая. Где-то ты засветился, милый оккупант. А вот сейчас и сам увидишь, где. Налковский достал смартфон из ящика стола, долго что-то искал, заставляя Марко нервничать. «Да где я засветился? Не мог же он… — Марко почувствовал дрожь в теле. — Да вполне мог! Дёрнул же Костлявый это видео опубликовать! Но я же просто шутил, верно? Это шутка, ха-ха. Меня не убьют за идиотскую шутку». Налковский подошёл к пленному, показал то самое видео. На нём Марко, ещё в гражданской одежде, размахивал севаррским флагом и угрожал: «Ну что, пидорасы? Обосрались от страха? Севаррская армия идёт вас ебать!» Налковский, ухмыльнувшись, поставил видео на повтор, потом погладил Марко по щеке. — Кого ты собрался ебать, напомни? , Марко дёрнул головой, глупо заулыбался. — Это шутка. Дурацкая шутка. Тонкие пальцы Налковского прошлись по его губам и подбородку. — Дурацкая, никто не спорит. А кто сейчас обосрался от страха? Луэрсинцы, быть может? — Н-нет. Луэрсинцы меня пощадили. Налковский взъерошил его волосы, игриво щёлкнул по носу. — Я спрашивал не об этом. Кто. Обосрался. От страха? — Ну… я. Я обосрался. Налковский включил камеру на смартфоне, направил на пленного. — Повтори. Повтори, что сказал. — Я обосрался от страха. — А кого ты испугался? — Лу… луэрсинской армии. Я боялся, что меня убьют. — Зачем ты подписал контракт? Честно отвечай! — Я ради сестры… — Честно, я сказал! — крикнул Налковский, и крик его словно физически задел Марко. Тот сразу затараторил: — Вру! Вру, нет сестры! Ремонт хотел сделать, машину купить. Я простой учитель, я бы в жизни не накопил! — Марко уже плакал, как побитая жертва буллинга. — Пожалуйста… не убивайте. — И после такого ты просишь «не убивать»? Ты пришёл заработать деньги на убийствах, но теперь рассчитываешь выжить? — Но мне обещали… — Я тебе ничего не обещал, севаррский пидор! Шарль, отпусти его. Пусть на колени встанет и просит прощение. Не у меня — у луэрсинского народа. Марко ойкнул, когда стукнулся коленями об пол. Шарль пнул его сзади. — Простите, — промямлил Марко. — Простите, что пошёл воевать. — Громче! — призвал Налковский. И следа не осталось от его добродушного любопытства. Марко поднял глаза в камеру, крикнул: — Простите! Я перед каждым луэрсинцем на колени встаю! Простите, простите! Я раскаиваюсь! Мной двигала жажда наживы, я раскаиваюсь! Марко продолжал нести бессвязный бред, повторял одни и те же фразы, пока Налковский снимал его на видео. Костлявый возьми! Если запись с раскаянием попадёт в Сеть, Марко лучше не возвращаться на Родину. — И что ты хочешь от луэрсинской армии? Пощады? — спрашивал Налковский. — Да. Не убивайте. — На что ты готов, чтобы выжить? — На всё. Налковский поставил видео на паузу, снова кликнул Шарля: — Флаг принесите. Шарль принёс флаг Луэрсинской Республики — тёмно-красное полотнище с чёрной бычьей головой и перекрещенными саблями. Флаг оказался перед самым носом Марко. — Целуй! — приказал Налковский. — Это флаг твоих спасителей. Целуй! — А меня не убьют? — Ты меня плохо слышишь? Марко принялся целовать, что было не очень-то удобно делать со связанными за спиной руками. Налковский, однако, остался удовлетворён, закончил и съёмку, сказав: — Хватит, посадите его обратно. — Пожалуйста, — прошептал Марко, всхлипывая. — Пожалуйста. Налковский обошёл пленного кругом, вернулся за стол, плеснул воды в стакан. — Скажи, мой милый оккупант, ты в бога веришь? Удивительная была способность у этого человека: легко переключаться с одной интонации на другую. «Псих, — подумал Марко. — Обыкновенный псих, разорви тебя Костлявый!» — Я верю, но в церковь не хожу. — Понятно. А в какого бога тогда веришь? Во Всевышнего Анди? — Да. — Понятно. Марцинист. — Налковский осушил стакан. — А вот я… я знаешь, кто? «Псих», — застряло на языке у Марко. — Язычник. Тебе, конечно, на мою религию глубоко плевать, но просто имей ввиду: мои боги, в отличие от твоего, не запрещают месть. Не запрещают жертвы. — Налковский поднял вверх указательный палец. — Но спроси кого угодно из моих солдат — я не занимаюсь пытками, я не мучаю пленных. Если принимаю решение об убийстве, то делаю это быстро. Пуля в затылок — и готово. А вот севаррские командиры, истинные марцинисты… — он почесал подбородок, хмыкнув. — Они на пытки весьма изобретательны. Легко было бы поспорить с этим утверждением, если бы Марко услышал его от какого-нибудь либерального блогера-пацифиста, если бы прочитал в комментариях. Луэрсинцы нарочно оставили влашкеринским наёмникам город Руав, чтобы те провели «зачистку». В итоге — десятки невинных жертв, но вооружённые силы Луэрсинской Республики не при делах. Это всё наёмники учинили! Был там труп севаррской девушки, которую изнасиловали, расстреляли и бросили в мусорный бак. Как оправдает Налковский преступления собратьев? Хотя какое ему, психу, дело до севаррских девушек! Самому Марко плевать было на искалеченных и убитых гражданских, расстраивала его лишь невозможность утереть нос самодовольному влашкеринцу. — …сколько бы оккупант ни прикрывался религией, богом, борьбой за «национальную свободу» — он всё равно остаётся оккупантом. Низким, подлым, жалким человеком, — продолжил Налковский, обводя пальцем края кружки. — Ты вообще-то молодец, что сдался. Но как быть дальше? Тебя рано или поздно обменяют — это первый вариант. Или ты вступишь в луэрсинскую армию — это второй вариант. И тот, и другой имеют ряд минусов. Тебе решать. — Значит, не убьёте? — Марко беспокоился сейчас только о сохранении жизни. — Я хочу служить в луэрсинской армии. — Принято. А почему не хочешь вернуться домой? У тебя родные есть? Помимо несуществующей сестры. — Родители есть. Я один в семье. Мать отговаривала его идти на войну, скандал закатила с привлечением старших родственников и своего брата, ветерана боевых действий. Дядюшка Доминико остался с Марко наедине, разлил пиво по кружкам и принялся вспоминать: «Двадцать шесть мне было. Тоже в Луэрсию рванул, причём не заработать, а добровольцем. Не из жадности, значит, а из чистой дурости. За дурость эту и поплатился, сам знаешь — позвоночник мне металлом чинили. В мясорубку нас, молодых, кинули, в мя-со-руб-ку. — дядюшка осушил кружку наполовину, затем, облизнув губы, продолжил: — Родину любить — это хорошо и правильно. Но ты и силы свои трезво оценивай. — дядюшка махнул рукой в сторону окна. — Хватает там профессиональных солдат, уж поверь! А ради денег нечего рисковать! Если долги у тебя, так лучше ко мне обращайся — помогу». Помог бы, конечно, не сам дядюшка, а его жена и дочь — у них хотя бы была постоянная работа. Дядюшка жил на пособие по инвалидности и время от времени занимался какими-то мелкими заработками, основной же его деятельностью было написание исторических романов. Ни один из них так и не приняло издательство. Разумеется, для Марко безработный писатель, пусть и с боевым опытом, авторитетом не был. «Ладно, я подумаю», — ответил Марко дядюшке, но того ответ не устроил — он схватил племянника за руку, дыхнул в лицо змельным запахом, потребовал: «Обещай, что не пойдёшь! Мать пожалей!» Пришлось дать ложное обещание. Ну а что? Слышать ворчание дядюшки и слёзы матери — невыносимо. Один отец подгонял Марко, радовался, что «воина воспитал». Теперь этот «воин» умолял вражеского офицера о пощаде, целовал вражеский флаг и вообще намеревался отречься от Родины. — Один в семье, — повторил Налковский задумчиво. — Не знаю, что лучше: мёртвый сын или сын-предатель. Мне доложили, что ты убил двоих однополчан — это правда? — Правда. Я убил, чтобы сбежать. Эти «однополчане» только и делали, что потешались над Марко, у которого не так ловко получалось управляться с оружием и вообще ориентироваться в боевых условиях. Потешались — это ладно ещё! Они переодически поколачивали тугодума, который ставил под угрозу выполнение сложных задач. «Заслужили, мрази», — говорил себе Марко, когда обшаривал трупы. — Ты считаешь свой поступок достойным? Да что надо этому психу? Морали вздумал читать! Если считает перебежчика неблагонадёжным солдатом, зачем предлагать вариант со службой в луэрсинской армии? — А как бы вы поступили? Я выжить хотел, выжить! Да, ужасный поступок. На войне других попросту не бывает. — Марко подался было вперёд, но Шарль прижал его к спинке стула. — Вам ведь выгодно! Признайтесь, вам выгодно, чтобы севаррцы убивали своих и переходили к луэрсинцам! — Замолчи, надоел! — Налковский стукнул по столу ладонью, отчего звякнули стакан и кувшин. — Выжить хотел. Что ж, имей ввиду: второй раз ты в плен не сдашься. Соотечественники твои мозги по земле размажут и сверху потопчутся, понял меня? Поэтому, милый оккупант, ты должен раз и навсегда подружиться с Луэрсинской Республикой. Хватит с тебя. Уведите! *** Так Марко оказался в лагере для военнопленных. Было в общем-то терпимо: выдавали бельё, гигиенические принадлежности, кормили три раза, из развлечений предлагали книги и телевизор. По телевизору, правда, вещание шло только на луэрсинском. Два раза в неделю пленных водили в «кинотеатр» — показывали жуткие кадры с преступлениями севаррской армии, реалии жизни на оккупированных территориях. Последний раз включали выпуск программы «Бесчеловечность» — историю шестнадцатилетней школьницы, которую изнасиловал и искалечил офицер-севаррец. Школьница, оставшаяся с изуродованным лицом, стояла спиной к оператору, а голос её заменили на робота-переводчика. Марко сделалось жутко от девушки, закутанной в чёрное: казалось, если она повернётся, то станет ясно, что лица у неё вовсе нет. Восемь часов в день пленные работали на стройке, и если бы не работа, то жил бы Марко, как на курорте. Несмотря на хорошую физическую подготовку, он выматывался уже через три часа и готов был свесить язык, как пёс. Однажды кто-то из пленных потерял сознание от жары. Луэрсинский военный окатил его холодной водой из ведра, стал трясти за плечи, наконец, поднял. Спустя минут тридцать бедняга снова катил тачку, гружёную песком. «По крайней мере, здесь я в безопасности, — успокаивал себя Марко, с жутью вспоминая удары луэрсинской артиллерии. — Может, меня и в армию не примут. Зачем им предатель? Буду честно трудиться — заслужу освобождение». От других пленных и дядюшки Марко знал: некоторые севаррцы, участники предыдущей войны, на Родину возвращаться отказались. После освобождения из лагерей жили они в бедных районах Луэрсии, ютились в скромных комнатушках, но главное — жили. А у Марко, между прочим, есть высшее образование! Возьмут ли его учителем? Было бы славно, всё-таки детей он любил, даже начал скучать по некоторым своим ученикам. Пленных убеждали: луэрсинская армия не просто вернёт себе территории — она свергнет «тоталитарную диктатуру», заставит диктаторшу Кларо и её приближённых отвечать перед судом, принесёт мирным севаррцам демократические ценности. Марко сценарий более, чем устраивал, но всё же до блистательной победы надо ещё дожить. Работа на стройке ему опостылела, спортивные передачи на чужом языке опостылели не меньше. Благо, хоть книги выдавали на севаррском, он даже полюбил классическую литературу, от которой блевать тянуло в школе. Как-то Марко пожаловался на горькую долю одному пленному, своему одногодке Педро. Тот лишь посмеялся: — Всего три месяца сидишь, а уже сопли распустил! Некоторых дольше держат. Тебя, наверное, скоро заберут. — Куда? — Как «куда»? Ты же воевать собрался. А про Налковского тебе скажу: тот ещё выродок. Он мёртвым скальпы снимает, язычник ёбанный. — Ожидаемо. Я не поверил, когда он сказал, что пленных не пытает. — Да может, и не пытает. Ему над мёртвыми дай поиздеваться, на могиле сплясать. Луэрсинцы подтвердят. Он тебя допрашивал? А на видео снимал? — Снимал, — угрюмо буркнул Марко. — А тебя тоже?.. — Заставлял топтать севаррский флаг. Подонок. Теперь моя морда по интернету гуляет. Как мне домой возвращаться? — А я думал, ты хочешь служить в ВСЛР. — У меня жена и ребёнок. Нельзя мне. Попробую доказать, что делал это — флаг топтал, в смысле — под принуждением. Он же меня пристрелить хотел! Псих ёбанный. А знаешь, что самое паршивое? — Педро ударил кулаком по скамейке, на которой они оба сидели. — То, что он прав! Мы — сраные оккупанты. Кто на нас напал? Кто нам угрожал? Жили себе спокойно, а теперь над столицей БПЛА летают! Луэрсинцы лично у меня ничего не отобрали, чтобы я с ними пизделся! Марко полностью поддерживал собеседника: — Мы в окопах без жратвы сидели, с крысами и мухами. По нам прилёты, а мы отбиться не можем. Надоело! Раз Родина меня не любит, то и я ничем ей не обязан! — Так и я ничем не обязан государству, которое меня на мясо порезать хотело, — ответил Педро. — Но семье, семье я обязан. — он погрустнел. — Поэтому рано или поздно вернусь. Налковский меня тоже завербовать пытался, говорил: «Победит Луэрсинская Республика — поедешь к жене и дочери». Ясновидящий он, что ли? Если не победит — меня не помилуют, суд будет и расстрел. Я и тебе бы советовал… — Я уже всё решил, — перебил его Марко. — Как знаешь. Не пожалей только. С тех пор, как Марко попал в лагерь, все мысли его занимал Дариуш Налковский. Сперва Марко злился, хотел разбить самодовольную влашкеринскую морду, мысленно спорил с «психом», поднося кулак к его носу. Сперва была простая ненависть, но как-то утром он проснулся в неприлично-возбуждённом состоянии и потихоньку, убедившись, что никто не наблюдает, запустил руку под одеяло. Одно дело — принять факт, что тебя привлекают мужчины, другое — принять факт, что привлекает тебя редкостная мразь. Первый сексуальный опыт у Марко был с влашкеринцем в туалете гей-клуба. Грязные стены, исписанные ругательствами и чьими-то именами, вонючий толчок с не смывшимся дерьмом, мигающая зелёная лампочка… Да, впечатления незабываемые! С тех пор, как к власти пришла Виктория Кларо, все гей-клубы официально закрыли, «участников» стали жестоко преследовать, однако находились смельчаки, которые организовывали «подпольные тусовки». Марко был из смельчаков. Он ходил в клуб два раза в неделю, отсасывал одному и тому же влашкеринцу, иногда соглашался подставить зад. Потом и сам влашкеринец куда-то пропал, и Марко стал больше беспокоился о политических событиях, чем о сексуальном удовлетворении. Сейчас вот снова озаботился последним. Чего стоит ремень, затянутый на превосходной талии Налковского! И глазища синие огромные, в которых мелькнёт то злорадство, то гнев, то заинтересованность… Если бы встретиться с Налковским в том же гей клубе, то можно было бы и на колени встать, рот раззявив. Марко отлучился в туалет, закрыл на защёлку хлипкую дверь. «Справедливости ради, мы с ним теперь союзники, — размышлял Марко, наглаживая член. — С союзником не стыдно и потрахаться. Костлявый возьми, такое разве предложишь? А зачем он тогда трогал меня? Так нежно трогал… Я бы ему позволил и без презерватива, чтобы кончил туда». Марко вышел из кабинки, как ни в чём ни бывало, вымыл руки и вытер салфеткой. «Какой же ты придурок и извращенец, — мысленно отругал своеё отражению, приглаживая волосы. — Нет бы на кого другого мастурбировать, выбрал этого подонка». В коридоре его поймал луэрсинец-надзиратель, и Марко аж похолодел от страха: решил было, что тот подглядывал и узнал грязные секреты пленного. — Ты там чем занимался? Два раза посрал бы уже! — рыкнул надзиратель. — Тебя одного жду. Иди, иди! — он подтолкнул пленного в спину. — К-куда? — не понял Марко. — В цирк, на клоунов смотреть! — съязвил луэрсинец. Сегодня вместо разрушенных жилых домов, вместо изуродованных трупов и плачущих луэрсинских детишек, показывали довольно позитивные видео, хотя для военнопленных скорее унизительные. По площади маршировали луэрсинские солдаты, развевались на ветру знамёна, из репродукторов звучал гимн. Следом — военная техника, самолёты в небе, несколько кадров с военным флотом. Во второй части «фильма» офицер с лицом, затёртым пикселями, гордо рассказывал об перехвате вражеских ракет, причём изъяснялся на севаррском — видимо, изначально рассчитывал на определённую аудиторию. В конце офицер добавил: «Бросайте оружие и сдавайтесь. Вас помилуют». Педро, который сидел рядом с Марко, шепнул: — Сегодня день Луэрсинской армии, вот они и выпендриваются. Ракеты перехватывают, да не все: сами потом воют, когда по гражданским объектам что-то прилетает. — Да лучше пусть выпендриваются, — ответил Марко. — Это лучше, чем отрезанные головы. — Разговорчики отставить! — прикрикнул надзиратель. После безликого офицера выступал севаррец, одетый в форму ВСЛР, призывал соотечественников уже не просто сдаться, а присягнуть на верность Луэрсинской Республике. «Только так вы очистите свою совесть, — говорил молодой мужчина, стоящий на фоне пустыни. — В противном случае всю жизнь будете с клеймом оккупанта». — Какая разница, за чью страну подыхать, — пробубнил Педро и вновь получил замечание от рассерженного надзирателя: — Второй ряд! Заткнуться! После киносеанса всех повели на обед. Всех, кроме Марко и ещё одиннадцати человек. — Остаёмся на местах, — сказал надзиратель. — Для вас объявление будет, потом пожрёте. «Какое объявление? — с тревогой подумал Марко. — Неужели на фронт опять повезут?» Он вдруг понял, что трёх месяцев действительно было мало, неплохо бы продлить «курорт», пусть даже работать заставят без выходных. Дать задний ход, спокойно дожидаться, когда воюющие страны договорятся об обмене пленными? Другой вопрос — попадёшь ли ты на обмен. В зал вошёл Майор Псих собственной персоной, а с ним — двое солдат. — Добрый день, товарищи оккупанты, — улыбнулся Налковский. — Отличные новости: завтра едем гулять и веселиться!