Майор Псих

Налковский снова проводил какой-то идиотский языческий ритуал: встал босиком на землю, поднял руки и лицо к небу, перекатился с пяток на носки. Со стороны это выглядело, как обычная гимнастика, и не скажешь, что перед тобой поехавший сектант. Во второй части ритуала Налковский зажигал две свечи, водил ими в воздухе, бормоча не то молитвы, не то заклинания на родном языке. Наверное, был убеждён, что всесильные духи природы собьют с курса севаррские ракеты. Однажды Шарль увидел, как влашкеринец сидит на коленях и что-то помешивает палочкой в деревянной миске. — Это заговор на победу, — объяснил Налковский позже. — Здесь мука из костей и соль. — Чего? — Шарль удивился, в голове сразу нарисовалась картинка: Налковский разделывает труп севаррского солдата. — Из каких костей? — Корова. А ты думал, я скелеты врагов перемалываю? — Налковский рассмеялся. — Нет, можно, конечно, только оборудование предоставьте. А эту муку… эту я ещё в городе закупил. — Что вы будете делать? Просто перемешаете? Зачем? — Шарль пытался уловить логику, которой руководствуются поехавшие сектанты. — Я ещё не закончил. Налковский погрузил пальцы в миску, начал шептать влашкеринские заклинания, потом высыпал муку на землю. Шарлю казалось, что он наблюдает за каким-то редким зверем в зоопарке. Монотеистическая религия — сущее мракобесие, средневековая чушь, а политеизм — так и вовсе заслужил место в учебнике психиатрии. Налковскому следовало бы сперва пройти обследование, а уж потом на военную службу поступать. Но дослужился же до майора! Налковский тем временем стал вырисовывать загадочные символы на муке, потом вытащил из кармана маленькую склянку, в каких обычно хранят лекарства, вылил из неё маслянистую жидкость. «Псих, — подумал Шарль. — Обыкновенный псих». Налковский встал, затоптал муку, затем, не глядя на Шарля, сказал: — Вот теперь всё. Было бы забавно, если бы в тот же момент на луэрсинских военных сбросили бомбу. — Вы уверены, что от этого есть толк? — не выдержал Шарль, надеясь, что в голосе его не слышно пассивной агрессии. — Веришь ты в богов или нет, им всё равно. Они просто делают свою работу. Также, как мы. Шарль ожидал более конкретного ответа, поэтому, нахмурившись, спросил несколько изменив формулировку: — Как ваши ритуалы помогают на войне? — Ты уже знаешь ответ. Зачем мне объяснять? Для тебя боги — ничто. И вообще: наш разговор превращается в допрос, а ты не в том положении, рядовой Ле Фаню, чтобы допрашивать меня. «Да чтоб тебе дроном жопу разорвало!» — про себя выругался Шарль. Взять бы эту самодовольную влашкеринскую обезьяну да приложить мордой к стене, потом ещё и ещё, чтоб в кровь разбить. Проблема была не в национальности и не в религии Налковского, проблема была в том загадочном обаянии, под которое попадали волей или неволей многие солдаты. Может, он и правда… колдун? Нет, скорее сослуживцы — придурки, клюнувшие на экзотику. Есть такой грех за луэрсинцами: преклоняться перед всем иностранным, будь то хоть марки машин, хоть оружие, хоть специалисты. Самым лакомым кусочком считалась, конечно, Влашкеринская Республика. Уровень жизни там выше, экология здоровая, образование престижное, наконец, вооружение в разы лучше, чем в Луэрсии. Недаром в своё время влашкеринцы откусили внушительный кусок территории у кенджийцев. Переговоры между странами закончились очень удачно: влашкеринцы любезно представили крылатые ракеты «Селезень». «Селезень» прилетел на севаррский химический завод, теперь у оккупантов начались «небольшие» экологические проблемы и «небольшая» истерика. Словом, любой нормальный гражданин Луэрсинской Республики должен радоваться тому, что у его страны есть сильный союзник. Шарль тоже радовался. Шарль тоже облизывался на чудесную северную страну, где простой продавец может позволить себе не самую плохую машину. В этом и вся трагедия: ты наблюдаешь за тем, как твоя мечта падает в руки другому — ублюдочнмоу счастливчику. Порой ненависть и зависть к Налковскому становились настолько сильными, что, казалось, от них лопнет башка. Таким, как Налковский, всё достаётся легко: деньги, красивые женщины, надёжные друзья — или, правильнее сказать, преданные фанаты. «Он просто удачно родился. Семья дипломатов — шутка ли? А я в чём виноват, если родился бедным? Я тоже, может, в военную академию хотел, но туда только «своих» берут. Мрази поганые», — подобные мысли накатывали на Шарля ежедневно. Если что и спасёт от них, так это смерть Налковского. Недавно допрашивал Налковский пленного севаррца. Сказал горделиво: «Я пытками не занимаюсь»! Шарль действительно не видел, чтобы майор пытал кого-нибудь, но видел кое-что другое: издевательства не физические, а психологические. До того, как им попался Марко Аугусто Дерра, был другой пленный: парнишка восемнадцати лет, мобилизованный недобровольно. «Ты хоть школу закончил, малыш? — ухмыльнулся «Майор Псих» и взъерошил кудри юноши. — Совсем ещё ребёнок. Зачем ты играешь с опасной игрушкой?» «Я не хотел, меня заставили», — пролепетал испуганный юноша, опуская длинные ресницы. «Бедняга. А что у тебя за татуировки? Ты у нас националист? Ай-ай-ай! Я, пожалуй, дам тебе шанс, можешь побороться за жизнь. Видел, какая штука? — Налковский показал ему дрон. Дрон был «безопасный», в смысле — для гражданских целей, но юноша об этом не знал. — Успеешь добежать вон до того сарая — выживешь». И юноша побежал, а Налковский с невозмутимым видом запустил дрон. «Беги, сепаратист, беги», — промурлыкал влашкеринец себе под нос. Шарль стоял рядом с ним и видел, как дрон то нагоняет севаррца, то намеренно отдаляется. В конце концов, юноша, вскрикнув, скрылся в сарае и захлопнул за собой дверь. Тогда дрон начал наматывать круги над крышей, а Налковский с пультом управления подошёл к сараю и стал ласково зазывать жертву: — Выходи, малыш! Тебе ничего не угрожает. Этот страшный злой дрон улетел. Шарль не столько сочувствовал беспомощному врагу, сколько злился на офицера, занимающегося ерундой. — Асподарь Налковский, может, не стоит? Он и так напуган… — Это — воспитание. Чтобы думал, прежде чем рисовать на теле всякое. Спустя минут пять Налковскому всё же надоела жестокая игра, он посадил дрон на землю, крикнул: — Это гражданский дрон, дурачок! Он снимки местности делает. Мы не убиваем пленных. Почему-то этот клоун не стал проворачивать трюк с дроном над Марко, хотя тот был более виноват, чем насильно мобилизованный юноша. Впрочем, непонятно, что хуже: снять унизительное видео и выложить в общий доступ или разок довести оккупанта до истерики. «Он ведь умереть мог, — подумал Шарль про юношу. — Сердце бы разорвалось от страха». Шарлю нужен был какой угодно повод, чтобы осудить офицера, но когда такой повод находился — удовлетворения не возникало. Какой смысл, если ты один ворчишь на Налковского, да ещё и по-крысиному, за спиной? Конечно, Шарль пробовал пожаловаться сослуживцам и сильно пожалел: те отреагировали весьма агрессивно, встав на защиту своего командира. Продажные твари! «Не может быть такого, чтобы меня одного он раздражал. Да-да! Они тоже недовольным, просто языки в жопы засунули, бояться пикнуть против этого психа». Другие, увы, подхалимничали — Шарль называл это так — перед Налковским. Легко заработать признание дешёвыми байками! «А вот у меня на Родине…» — заговаривал, бывало, Майор Псих и поднимал мечтательный взгляд к небу. И все с интересом слушали, как там «у него на Родине». Самое ужасное — Шарль вынужден был признаться, что ему тоже охота узнать чуточку больше про холодные лесные края, откуда прибыл Налковский. Про язычество, например, офицер сказал следующее: «По статистике у нас шестьдесят пять процентов — атеисты, двадцать восемь процентов — язычники, семь процентов — прочее. Мои родители в богов не верят, а вот дедушка… С дедушкой я жил до десяти лет. Он-то и помог мне услышать Голос Леса». На Родине Шарля население тоже придерживалось в основном атеистических взглядов, кроме того, за «религиозную пропаганду» полагался штраф или тюремное заключение. «Дискриминационные» законы вызывали волнения среди марцинистов, которые хотели обучать детей в традициях своей веры и проводить обряды прямо на улицах, перекрывая движения транспорта. А так как марцинизм считался «севаррской» религией, сепаратисты завыли не только о религиозном, но и национальном угнетении. Шарль удивлялся, почему язычнику-Налковскому позволено заниматься пропагандой, а марцинистам — нет. Уж лучше бы был какой-нибудь марцинист их командиром! *** Незадолго до того, как они поймали пленного севаррца, произошла одна неприятная история. Луэрсинцы остановились на несколько дней в селении, ранее оккупированном. Радость от маленькой победы подпортил Налковский, которому вздумалось провести воспитательную беседу на утреннем построении. — Признаюсь, мне стыдно говорить об этой теме со взрослыми мужчинами, а не с озабоченными подростками, — начал «Майор Псих». — У всех нас есть определённого рода потребности, заложенные природой. Мы хотим пожрать, мы хотим посрать, мы, наконец, хотим получить удовольствие от соития. Но, простите меня, вы приехали воевать. Здесь иногда придётся терпеть голод — и я сейчас не только про жратву, как вы поняли. Если совсем невтерпёж — идёте в укромное место и там ласкаете себя. — Налковский сделал паузу, заметив, что один из подчинённых, покрасневший, улыбается. — Луи, что случилось? У тебя в школе не было уроков биологии? — Были, асподарь Налковский, — ответил он, посерьёзнев. — Тогда почему тебя смешит собственная физиология? Я жду ответа, Луи. Почему тебе стало весело? — Простите. Я не понимаю, почему вы решили поговорить с нами об этом. — А я сейчас объясню. Один из вас был в шаге от смертельной ошибки. Я вынужден повторить некоторые правила: пока вы в действующей армии, о женщинах можете забыть. Вы тут кастрированные коты. — Налковский показал пальцами ножницы. — Во-первых, это нарушает дисциплину, во-вторых, вы рискуете подхватить очень гадкую болезнь, в-третьих… — Налковский покосился на Шарля. — Есть женщины, которые продают своё тело — их называют проститутками. А есть те, которые продают свою совесть. Шпионки. Проблема в том, что не всегда можно отличить первых от вторых, поэтому любая ваша интрижка может обратиться в государственную измену. А за это уже полагается расстрел. Всё ясно? — Так точно! — хором ответили бойцы. Шарль чувствовал себя так, будто его раздели донага и выставили перед строем, хотя Налковский не назвал его имени. Каким надо быть придурком, чтобы клюнуть на такую уловку? Девушка, восхитительно-красивая, сама подошла, сама познакомилась, предложила холодного лимонада. Шарль, естественно, одурел от радости: прежде он не получал внимания от девушек, вернее, получал от тех, которых считал дурнушками. «Я многим обязана своим защитникам, — сказала черноокая красавица и коснулась плеча Шарля. — Если бы не вы, жили бы мы и дальше в оккупации. Меня, кстати, Элена зовут». Шарль отвечал какие-то глупости: «Да вы что… я простой солдат. Приказам подчиняюсь, вот и всё». Потом они пошли куда-то, кажется, к дому Элены, однако дорогу преградил Налковский. «Куда мы собрались, рядовой Ле Фаню?» «Он меня провожает!» — заявила Элена. Налковский вытащил из кармана несколько сиреневых купюр, пошуршал ими перед носом девушки. «Зачем ты этим занимаешься? Я могу дать тебе денег просто так, тебе не придётся с ним спать». Элена отстранилась от Шарля, её прекрасные чёрные глаза вспыхнули гневом, нижняя губа опустилась, обнажая зубки. Сейчас она походила на маленького хищного зверька. «Да ты… да как ты смеешь! Хам!» Когда Элена убежала, Налковский подошёл к Шарлю, схватил за воротник и дёрнул на себя. «Что ты ей рассказал? Что рассказал?» «Ничего, клянусь! Она лимонад предложила…» «Лимонад с крысиным ядом? О, знакомо! Ты таким тупым родился или башкой ударился? Она тебя заманила, как лиса зайца. Хотя заяц поумнее будет». Налковский немного привирал: проституток от шпионок удалось бы довольно легко отличить. Первые торговали собой от безысходности и рады были бы получить деньги «просто так»; вторые вовсе могли денег не просить, хотя чаще просили — в дополнение к той сумме, которую получали от севаррцев. На вражескую армию работали не только женщины: севаррцы вербовали всех, кто находился в уязвимом положении; поэтому строго запрещалось принимать от гражданских любые продукты и вещи. Шарль не единственный игнорировал запреты, а потому вдвойне обидно было получить нагоняй. Чем лучше Эдуард или Луи? С каким аппетитом набросились они на рыбный пирог, который принесла одна добродушная старушка! Впрочем, Шарль тоже ухватил кусочек. Хотя солдатам полагалось высококалорийное меню, многие оставались недовольны качеством приготовленного, так что легко соблазнялись на угощения от гражданских. Разве недосоленная похлёбка с переваренным мясом может быть лучше сочного пирога? Шарль нашёл себе оправдание тогда, нашёл и сейчас. «Этот псих каждую девушку в шпионки записывает. Она, может, от чистого сердца угостить хотела, а он на неё набросился. Напугал бедняжку». Дариуш Налковский раздражал не как личность, а как представитель целого класса сильных, успешных, довольных своей судьбой людей. Они — «избранные» –необязательно обладали привлекательной внешностью, необязательно рождались в богатых семьях, однако всех их объединяла непоколебимая уверенность в себе. «Избранные» чётко знали свои юридические и человеческие права, они добивались справедливости, если кто-либо покушался на их благополучие. Загоревшись какой-либо целью, они шли напролом. Если даже родная мать скажет Налковскому: «Ты туп и бездарен», он лишь более убедится, что всё делает правильно. «Избранные», обладавшие запредельной самооценкой, обычно не скатывались до унижений, на неудачников и нытиков смотрели скорее с жалостью, но бывало, начинали перевоспитывать — и тут начинались «унижения». Да, Шарль полагал, что старший брат унижает его, говоря: «Высшее образование, приятель, ничего особенного не даёт, если ты мямля. Стой на своём, кричи, ругайся, требуй! Иначе будут об тебя ноги вытирать. Клиент наорал, клиент ошибся, а что ты сделал? Просто сбежал? Пора бы зубы и когти отрастить к двадцати пяти годам!» Брат тоже воевал, дослужился до капитана медицинской роты. Даже награды получил, родители его зацеловали. Шарль предпочёл бы домой не возвращаться — паршиво чувствовал себя в тени настоящего героя, в тени «избранного». Чего достиг брат и чего достиг он? Шарль, если чем и мог похвастаться, так это научной диссертацией по искусствоведению да публикациями в некоторых журналах. «Кому нужно твоё искусствоведение? — морщился отец. — Мозгов для медицинского не хватило?» С родителями Шарль разругался накануне войны. Может, так оно и лучше: они не будут особенно тосковать, когда останки младшего сына сложат в цинковый гроб. *** В окопе оказался лишь один выживший севаррец. Видимо, у него кончились патроны, потому что он выставлял перед собой нож, непонятно на что надеясь. Налковский решил проявить воинское благородство: тоже вытащил нож и поманил севаррца, вызывая на «дуэль». Не более, чем красивый спектакль. Севаррец, вскрикнув, схватился за правый бок, потом Налковский добил его ударом в шею. «Кто тебе мешал просто пристрелить его? Неужели боги запрещают выходить с огнестрелом на врага без огнестрела? — негодовал Шарль. — Ты хочешь в очередной раз доказать, насколько хорош в махании лезвием. Вот и всё. Хвастливая сволочь». Налковский, отдышавшись, кивнул на труп. — Этот что-то употреблял, клянусь вам. Зрачки широкие. У мёртвого севаррца действительно нашли пакетик с бело-серым порошком. — Мне его жаль, — признался Налковский. — Возможно, он и не сам употреблял — командиры ему подсунули, чтобы не боялся в атаку идти. Из блиндажа вылез Луи, вынес чёрный чехол со скрипкой. — Это зачем им? — спросил он, передав находку Налковскому. — У них время для музыки есть? — Украли, я думаю, — сделал вывод Налковский, осмотрев инструмент. — Вроде бы без повреждений, можно играть. — А вы умеете? — улыбнулся Луи. — Умею. Владельца мы, наверное, уже не найдём. Сыграю, если живы будем. — Я представить не могу, чего вы не умеете, командир, — ответил, подхалимствуя, Луи всё с той же милой улыбочкой. Шарлю захотелось харкнуть в лицо этому придурку. Глянь, какое восхищение в его глазах! На Шарля никогда с таким восхищением не смотрели, а Налковскому достаточно громче всех пёрднуть или дальше всех плюнуть. «Ну и мразь же ты, Луи! «Друг» называется! Я бы умер за тебя, а ты…» Любая личная неудача, любая душевная боль теперь ассоциировалась с именем: Дариуш Налковский. Бледнолицый язычник перестал быть человеком, он стал некой злой силой, которая с рождения преследовала неудачника-Шарля. Налковского надо было уничтожить. Да, он, может, лучше любого из оккупантов, он сражается за свободную Луэрсию, но сейчас Шарль жалел о том, что накурившийся севаррец не успел ударить первым. Налковский — самый красивый, Налковский — самый сильный, Налковский — всеобщий любимчик. Дурачок-Луи прыгал перед ним на задних лапках, точь-в-точь цирковая собачка. — Асподарь Налковский, у нас взрывные устройства, полный ящик! — доложил Эдуард, притащивший трофей. Налковский достал из ящика круглую «бомбочку», повертел в руках, затем подозвал всех к себе. — Сейчас у нас на руках доказательства того, что севаррцы используют запрещённые методы войны, а именно — химическое оружие. Эти милые штучки называются «Осами», при взрыве распространяют отравляющий газ, который, в свою очередь, вызывает главным образом помутнение сознания, дезориентацию и галлюцинации. Обратите внимание, что написано на ящике — произведено в Кенджийской Федерации. Когда-то и против нас, то есть влашкеринцев, кенджийцы использовали эту дрянь. Полагаю, грядёт новый международный скандал. Кенджийская Федерация больше не сможет врать о «нейтральной позиции». Влашкеринцы, наверное, всю историю цапались с кенджийцами. Налковский грезил о том, как соседнее государство «порежут» на несколько маленьких национальных государств, тем самым разрушат «тюрьму народов». «Кенджийцы, — говорил он, — по природе своей завоеватели и эксплуататоры, так было при любом режиме, их страсть к завоеванию не лечится демократией. Слишком большая страна должна лопнуть, как чрезмерно раздутый шар. Севаррцы — они, уверяю вас, ученики кенджийцев. Им тоже хочется стать рабовладельцами, нынешняя война тому подтверждение». — Вы видели, как их применяют? Пострадали от испарений? — не отставал Луи. Очевидно, ждал очередную «героическую» историю о борьбе с кенджийскими террористами. — Нет, я был в респираторе, — ответил Налковский. — Для меня химические атаки — привычное дело. Если дымовая завеса, отравляющий газ — не беда, быстро сориентируюсь. Со мной не пропадёте, братья! «Быстро он сориентируется, — ворчал мысленно Шарль. — Братья? Это ещё что за новости? Не брат ты мне, гнида беложопая». «Гнида беложопая» принялась обшаривать рюкзак погибшего севаррца, извлекла оттуда шоколадно-ореховые батончики. — Налетайте, бойцы, — усмехнулся Налковский. — На всех хватит. Шарль решил, что принципиально откажется от батончика. — Не хочу брать еду у врагов, — сказал он, презрительно сплюнув. Налковский пожал плечами. — Ты дурак, Ле Фаню. Но как знаешь, второй раз не предлагаю. «Недолго мне эту рожу терпеть, — успокаивал себя Шарль. — Ещё неделя — и в отпуск. Дожить бы только». Видно, Шарль прогневил языческих богов, потому что вечером того же дня получил ранение. Сперва он лежал на земле, оглушённый, видел розоватое закатное небо; потом над ним склонился Налковский, кажется, потряс за плечи, крикнул: «Шарль, не закрывай глаза! Не смей закрывать глаза!» Глаза он всё-таки закрыл, а когда открыл снова — увидел уже не командира, а двух медиков. Один держал маску на его лице. — Дыши нормально. Слышишь меня? Шарль вспоминал Налковского, заигравшегося с дроном, ухмылочку его хищную, слова: «Беги, сепаратист, беги». «Он убил меня, — подумал Шарль. — Проклятый сектант».