Майор Псих

Если верить Налковскому, то всего на стороне Луэрсинской Республики воевало около ста двадцати тысяч севаррцев, включая коллаборантов. Кто-то изначально шёл на войну с той целью, чтобы сдаться в плен и присягнуть на верность вражеской стороне. Кто-то поверил, что луэрсинцы непременно победят, а потому стоит переметнуться к ним, защитить всё светлое, доброе, справедливое. Кто-то просто испугался, запутался — и стал предателем. Марко помнил предупреждение Налковского: севаррцы, когда поймают коллаборанта, «мозги по земле размажут». Надо полюбить Луэрсию, полюбить так сильно, как не любил Родину, потому как «Родину» ты защищал за деньги, а чужую страну защищаешь за… да буквально за еду. В тренировочном лагере Марко всё же попробовал «откосить»: попросил Налковского о личном разговоре и, когда остался с ним один на один, заскулил: «Пожалуйста, не отправляйте на штурм, пожалуйста, не в Марагиву. Я не хочу воевать, я готов жить в лагере». Налковский слушал этот скулёж, скучая, а потом рассмеялся: — Бедный мальчик! Какой забавный, ты посмотри! — он потрепал Марко по щеке. — Извини, я уже ничем не могу помочь. Ты — рядовой луэрсинской армии. Ты документы подписывал, разве нет? Они вдвоём находились в полутёмном кабинете. У окна стоял столик с ноутбуком, на стене висел портрет луэрсинского президента, толстого мужчины со вдёрнутыми кверху усами. Президент выглядел печальным, словно заранее знал, что фотографируют его для Дариуша Налковского. — Они все были на луэрсинском, мне не предоставили переводчика! — пожаловался Марко. — А ты просил о переводчике? Марко действительно не просил. Ему сказали, что эти стандартные документы подписывают все военнослужащие. — Но можно же расторгнуть договор? Прошу вас, асподарь Налковский! Я там погибну! — Не ной. Мы вместе умрём. Под моим командованием сражаешься. Марагива… Эх, чудный город! Разве можно оккупантам отдать? Ты, к тому же, особенный боец, — Налковский ткнул пальцем в его грудь. — Помимо того, что владеешь языком, ещё и знаешь всю эту кухню изнутри. В смысле — знаешь, как ведут себя твои соотечественники, что от них ожидать. — Я не знаю, честное слово! — В любом случае, уже поздно коня разворачивать. Глупенький, — Налковский вновь потянулся к щеке Марко, но тот отстранился. — Ладно, ладно. Не бойся. Я обещаю тебя беречь. Ты мне сразу приглянулся, ещё когда попалось то видео. Почувствовал, что нас с тобой судьба сведёт, — Налковский шагнул к нему, и Марко, испугавшись, врезался в стену. — Я на тебя компромат нарыл, Марко Аугусто. Ты правда предпочитаешь мужчин? Я думал, марцинистам это запрещено. — Я не марцинист, просто верующий… — То есть ты не отрицаешь, что гей, но отрицаешь, что марцинист? Для гражданина «тоталитарной помойки» было очень смелым решением зарегистрироваться на сайте знакомств для геев, публиковать там свои восхитительные фото в женской одежде и париках… Конечно, Марко использовал псевдоним и замазывал лицо, но всё же этих мер оказалось недостаточно, чтобы скрыть личность. Головорезы из «Центра нравственной защиты» его грязную тайну не раскрыли, а вот влашкеринский офицерик — в лёгкую! Наверное, шантажировать начнёт, подонок. — Вы кому-то расскажете? — Марко занервничал, начал сгибать и разгибать пальцы. — Нет. Ты, главное, сам постарайся сделать так, чтобы об этом никто не узнал. — Налковский опёрся рукой о подоконник — В «железной роте» за такое в лучшем случае побьют. Почему «железной»? А потому, что там у нас заключённые. Им сроки сократили за участие в войне. Я бегло их дела просмотрел, так вот: есть Максимилиан, — Налковский стал загибать пальцы. — Он сидел пятнадцать лет за наркотики. Есть Гистиан, у него статьи за вооружённое нападение и грабёж. Наконец, Бенито — севаррец, между прочим! — любопытная личность. Десять лет назад он убил и расчленил своего брата, часть останков скормил свиньям, часть зарыл на заднем дворе. В Луэрсии убийство близких родственников карается особенно строго… Прокурор настаивал на смертной казни, но у мужика оказался отличный адвокат. Брат, видишь ли, занимался побоями и вымогательством, так что убийство было совершено в состоянии аффекта. Дали двадцать лет, отсидел половину — попросился на войну. Ах, совсем забыл! Ещё тут есть Фердинанд, учёный-химик, преподавал в университете. Даже награду какую-то получил, правда, её потом отобрали. Фердинанд отравил своего коллегу и пытался растворить тело в кислоте… — Хватит! — воскликнул Марко протестующе. — Зачем вы мне это рассказываете? Я не хочу с ними в одной роте!.. Пожалуйста, отправьте меня к нормальным… в нормальную роту! — А ты думаешь, я хочу ими командовать? — хохотнул Налковский. — Мне их в наказание подсунули. — Вы это нарочно… вы мне мстите. — Не я решаю, кого в какую роту впихнуть. Напоминаю, тебя никто не заставлял подписывать контракт — раз, присягать на верность Луэрсинской Республике — два. Так на что же ты жалуешься, милый мой оккупант? — Я не оккупант! — возмутился Марко. Да что эта влашкеринская морда себе позволяет? С одной стороны, хотелось поставить на место зазнавшегося психа, но с другой было ощущение, нет, была уверенность в том, что Налковскому можно себя так вести. Не то, что с рядовыми — со старшими по званию. Исключительная личность, представитель сверхрасы, но не в этническом, а в общечеловеческом понимании. Такие люди сильны, умны, от рождения обладают магической властью над окружающими. Наверное, отец Марко назвал бы Дариуша Налковского «настоящим мужчиной», не будь тот вражеским офицером. Марко с детства стремился к этому образу, к гордому званию «настоящий мужчина», но всё время спотыкался на полпути, вечно что-нибудь мешало. Вот и вырос он в труса и предателя. — Кстати, в «железной роте» все владеют севаррским языком. Как родной впишешься, — сказал Налковский и взглянул на часы. — Извини, оккупант, у меня обед. Освободи помещение, будь добр. *** Марагиву, этот мирный курортный городок, севаррцы заняли в начале войны, причём бомбёжку вели беспощадную: разрушенным оказался вокзал, больница, два старинных дворца, санаторий. Наконец, целые жилые кварталы обратились в руины. А ведь Марко отдыхал в том самом санатории, был на экскурсии во дворцах, заворожённо рассматривал роспись на стенах и под куполом. Нравился ему и местный рынок, где в больших мешках лежали разноцветные пряности, где можно было попробовать знаменитый луэрсинский десерт — шарообразное пирожное с орехами и солёным сыром. Нравился ему местный парк развлечений, забавные скульптуры животных, пруд с лодочками. Марко и не думал тогда, что есть какое-то «угнетение», что для победы над «угнетением», ради высшего блага, надо сравнять с землёй сказочный город. Так ли плохо жилось здесь национальным меньшинствам? На улицах не было вывесок на севаррском — это, очевидно, достойная причина для уничтожения города. По телевизору Марко слышал, будто луэрсинцы в Марагиве едва ли не геноцид затеяли: нападают на мирных севаррцев, избивают, грабят. Отец Марко возмущался из-за того, что в Луэрсинской Республике севаррца могут безосновательно уволить, а на его место посадить луэрсинца. Об этом отец знал из «официальных новостей», иначе говоря — из пропагандистских источников. Дискриминация национальных меньшинств была, но не такая жестокая, как описывали пропагандисты. Неужели война улучшила жизнь тех, кто ранее жаловался на ограничения в правах? Можно прожить без марцинистских школ, можно прожить без шумных гуляний в честь святого Ниттанэля, святого Вагнера и так далее. Среди луэрсинцев уровень шовинизма не так высок, если подумать. В лагере верующим военнопленным позволяли общаться со священником, а из разговоров Марко узнал, что в стране достаточно действующих церквей. «Поклоняйтесь хоть камню, только не пудрите мозги другим, тем более детям», — таково было мнение луэрсинских властей. Язычник-Налковский камням не поклонялся, однако носил с собой «талисман воина» — амулет с косточкой козлёнка и мелкими шишками, что для «нормального» человека было также странно. Всем желающим командир предлагал потрогать амулет, якобы «на удачу» — разумеется, желающих не находилось. Марко узнал от новых «товарищей», что в луэрсинской армии запрещена религиозная пропаганда, и Налковского вообще-то давно должны «вызвать на разговор» — как минимум, депортировать — как максимум. Очевидно, вышестоящие начальники грешили тем, что бездумно облизывали иностранных специалистов. Налковский сдержал обещание «беречь» Марко: определил его в резерв. Это значило, что беднягу всё равно закинут в мясорубку, но после того, как хорошенько перемелют бойцов из основной группы. В Марагиве луэрсинские военные разместились в трёхэтажном здании, бывшей спортивной школе. Марко волей-неволей вспоминал мирные рабочие будни: огромный зал, синие мячи для блайвинга, занятия в бассейне, девочек в красно-белой форме и мальчиков в чёрно-белой. Дети ведь любили его, отпускать не хотели, а он их бросил, погнался за деньгами. Стыдно было перед детьми. Хоть бы не увидели они то позорное видео, которое казалось Марко «патриотичным», лучше уж… лучше уж пусть попадётся им фотография учителя в женском платье. Налковский построил роту, подозвал к себе двух младших офицеров, дал какие-то распоряжения, затем обратился уже ко всем: — Что, парни, кто из вас любит сладкое? Завтра экскурсия на шоколадную фабрику! Мм, объедение! У здания фабрики были весьма противные особенности: во-первых, маленькие окошки, из которых севаррцам легко было вести огонь; во-вторых, под землёй находились настоящие катакомбы, которые противник мог заминировать. Все прошлые попытки луэрсинцев отбить объект оканчивались трагически, а севаррцы шутили, что переоборудовали шоколадную фабрику в скотобойню. Недурно было бы использовать технику, но, похоже, Майор Псих считал всякие там «ТОСы» непозволительной роскошью. — Я не пойду, — сказал Бенито, тот самый братоубийца и расчленитель. Спокойно и уверено сказал, словно его мнение кого-то интересовало, словно имело вес больший, чем приказ офицера. — Ты нас угробить хочешь, командир. Мы с друзьями посовещались, — он кивнул в сторону Антуана и Фердинанда. — И решили, что влашкеринец нами командовать не будет. Требуем другого ротного. Налковский переглянулся с обоими лейтенантами, заложил руки за спину и подошёл к Бенито. — Не хочешь идти на штурм? Ты струсил, Бенито? — Легко обвинять солдат в трусости, — проворчал он. — Мы тоже люди, тоже жить хотим, а нас в мясорубку кидают. Ты на моём месте пошёл бы эту громадину брать? Без техники — пошёл бы? — Я бы сделал то, что мне приказали. Ты, я так понимаю, отказываешься выполнять приказ? Знаешь, что за это бывает на войне? — Всех не перестреляешь, командир! — ухмыльнулся Бенито и театрально зевнул. — Поспал бы я часок-другой, а ты уж как-нибудь сам фабрику штурмуй. Наверное, Бенито рассчитывал, что поддержит его вся рота, а не двое сомневающихся товарищей, которые против Налковского и мяукнуть боялись. То ли были умнее, то ли менее дерзкими. Один из лейтенантов, решив поддержать Налковского, крикнул: — Отставить саботаж! — лейтенант выхватил пистолет. — Я сейчас… Он не успел выстрелить. Налковский пнул Бенито между ног и, когда тот, вскрикнув, согнулся, воткнул нож в его шею. Бенито упал на колени, захрипел, схватился за рану, безуспешно пытаясь остановить кровь. — Это ты мне приказываешь, skotomudila?! — крикнул Налковский и нанёс ещё один удар, окончательный — ножом в затылок. Влашкеринское ругательство Марко уже не раз слышал, причём от своих соотечественников в том числе. Бенито умер. Кровь попала на пол и на штаны убийцы. Налковский спрятал нож, достал вместо него пистолет и, поигрывая им, спросил безразлично: — У кого ещё аллергия на шоколад? Антуан, у тебя? — он направил пистолет на подчинённого. — Нет, асподарь Налковский. — Фердинанд, у тебя? Теперь под прицел попал второй «бунтарь». — Нет, асподарь Налковский. — Отлично. Теперь обращаюсь ко всем. Я не ваша мать, я срал на то, чего вы там хотите. Если хоть одна мразь начнёт выёбываться, — он указал пистолетом на труп Бенито. — Вы видели, что будет. Бляди ёбанные! Я вас, хуесосов, на ослов посажу и на штурм отправлю! Тут нет правозащитников и журналистов, некому жаловаться. Я подтирался вашей конституцией! Кодексами вашими подтирался! Мне ничего за это, — он пнул труп Бенито. — Не будет! Марко ожидал, что Налковский вместе с лейтенантами просто изобьют бунтовщика, в крайнем случае — свяжут и заставят других солдат пинать его. Хладнокровное убийство поразило Марко. Да, было много рассказов о том, как офицеры — и севаррские, и луэрсинские — расстреливали своих солдат даже без справедливой причины, но одно дело — услышать пару жутковатых историй, а другое — быть свидетелем такой истории. Для лейтенантов убийство рядового, похоже, было в порядке вещей, они даже не дрогнули. «Меня также могли убить, — подумал Марко с ужасом. — Если бы свои поймали, зарезали бы. Неизвестно ещё, что хуже… остался бы там, со своими — сдох бы, но и тут сдохну! Он псих! Такой сексуальный, но такой псих». — У вас ещё комфортные условия! Почти курорт, блядь! — продолжал кричать Налковский (отобрал бы кто у него пистолет). — Когда я воевал в Ояме, в Кенджийской Федерации, весь взвод, включая меня, заразился болезнью тряпичников! Пидорасы-медики отказывались нас эвакуировать, потому что боялись заразиться! Да чтоб вас, избалованных мальчиков, в те окопы швырнуть! «Я не хотю на штюрмь»! — последнюю фразу он произнёс писклявым голоском. — Нахуй вам ноги, если вы не хотите? Я вам, блядь, переломаю ноги! Пока Налковский устанавливал дисциплину, Марко вспоминал любимый сериал в жанре боевик. Там тоже был жестокий офицер, который без всяких колебаний мог ударить солдата, ослушавшегося приказа, и в этого офицера Марко ненадолго влюбился. Почему-то сам актёр, в обычной одежде, совсем не казался привлекательным, а вот персонаж-военный часто появлялся в эротических фантазиях. Прекрасная внешность. Прекрасная форма. Вот оказался бы Налковский бисексуалом… Что он делал на гей-сайте, кстати? Искал «севаррских оккупантов» или какого-то конкретного оккупанта? — Вопросов нет? — уточнил Налковский, успокоившись. — Кому посрать-поссать надо, можете отойти. — он махнул рукой в сторону, затем потёр лоб. — Потом чтоб сюда вернулись, ясно? — Так точно! — ответили бойцы хором. Марко отошёл в соседнее помещение, чтобы попить. Взял кувшин, наполнил пластиковый стаканчик доверху и чуть не разлил воду, когда услышал за спиной голос Налковского: — Эй, оккупант! Марко повернулся, держа стаканчик. — Я не оккупант. — Осуждаешь меня, наверное? — Налковский тоже налил воды в стаканчик. — Испугался, когда я его зарезал? — Налковский сделал пару глотков. — Бенито сорвал бы нам всю операцию. Если один бунтует — другие рано или поздно тоже начнут. Я должен был показать им, чем оканчивается бунт в армии. — Да я не испугался, — соврал Марко. — Вы правильно поступили, он же брата своего убил. — За это его судили другие. Я судил его за саботаж. Марко допил воду, хотел вернуться к остальным бойцам, но пристальный взгляд Налковского задержал его. — Вы… вы что-то хотели? — спросил Марко, смяв стаканчик. — Бенито чем-то на тебя похож. Не находишь? Я предполагал, что он склонен к предательству. — Я не предам… то есть, второй раз — точно нет! — Марко чувствовал, как неубедительно звучат его слова. — Хорошо. Я за тобой наблюдаю, оккупант. Любая твоя ошибка будет засчитана за две.