Майор Псих

Шарль чувствовал себя так, словно его, как конструктор, разобрали на части и собрали обратно, причём собрали не по инструкции. Из левой ноги, обёрнутой в гипс, торчали железки. Кроме того, забинтованы были голова и лицо. Шарль, не поднимаясь, обвёл глазами палату, обнаружил, что помимо него здесь ещё восемь пациентов, восемь солдат, пострадавших в боях с оккупантами. «Пить хочется», — подумал он, облизнув пересохшие губы. Операция длилась двенадцать часов, а ещё восемь Шарль лежал в палате реанимации, где, по словам медсестёр, у него начался бред и галлюцинации. «Вы кому-то угрожали, ругались, требовали, чтобы вам выдали нормальное оружие и бронежилет… потом на девушек наших тоже ругались и называли шпионками, но мы не обижаемся, это всё из-за наркоза, у вас побочные эффекты сработали», — рассказала милая медсестричка с двумя косичками. Шарль нащупал кнопку вызова персонала, и вскоре в палату вошёл здоровяк в синей униформе, с толстой красной шеей и широкими плечами. — Что случилось? — пробасил он. Шарлю стало неловко и немного страшно из-за того, что он посмел потревожить этого громилу. — Простите, я пить хочу. Сам не могу. — говорить было сложно из-за перелома челюсти. «Громила» ненадолго удалился, вернулся с бутылкой воды и трубочкой. — Как себя чувствуешь? Температуру измерим. — он достал из кармана градусник-пистолет. — Ну да, надо тебя ещё прокапать, не понизилась температура. «Громила» поднял спинку кровати, протянул пациенту бутылку с трубочкой. Шарль с жадностью втянул воду, но медбрат тут же отнял трубочку от его губ. — Осторожнее! Потихоньку пей! Шарль медленно выпил половину бутылки, поблагодарил «Громилу» и уточнил, когда дадут обезболивающее. — У доктора узнаю, — ответил тот, опуская кровать обратно. — Очень больно? — Я бы не спрашивал, если б было терпимо. Медбрат ушёл, но минут через десять вернулся и сделал Шарлю укол. Боль через какое-то время отступила, поэтому Шарль смог поспать пару часов — потом его разбудил сосед, сказал, что разносят обед. Шарлю полагался суп из чечевицы и мясное пюре, какое дают обычно маленьким детям, не умеющим жевать. Даже жидкая пища оказалась весьма трудной дли приёма: во рту был привкус крови, Шарль то и дело откашливался, сплевывал красные сгустки в небольшую ванночку, которую принёс заботливый медбрат. Руки тряслись, донести ложку до рта стало проблемой, суп стекал по подбородку. Доктор говорил: только через три месяца можно будет жевать, и то мягкое, чтобы лишний раз не нагружать челюсть. Шарля это обстоятельство ужасно злило, вся ситуация злила. Дариуш Налковский виноват, кто же ещё? Потихоньку Шарль восстанавливал в голове события до ранения: его группа атаковала трёхэтажный дом, занятый противником, и столкнулась с мощным сопротивлением. Шарля вынесли на руках двое товарищей, оказали домедицинскую помощь, а вот Налковского рядом не было. Значит, образ его — лишь печальное следствие травмы головы? Действительно, реальный Налковский мало беспокоился о жизни и здоровье отдельного бойца. Шарль довольно быстро познакомился с соседями по палате. У четверых из восьми были ампутированы конечности: минус нога, минус нога, минус две ноги, минус рука. Жестокая арифметика. Шарлю крупно повезло: он сможет ходить, а при большом желании даже воевать, если к его выздоровлению война не кончится. — Говорят, наши начали наступление на Марагиву, — сказал, зевая, пациент без ноги, назвавшийся Жаком. — У них каждый день «наступление», — проворчал другой «ампутант», тоже одноногий. — То там, то тут. Когда мы услышим об освобождении городов? — Мы освободили Парри. — Ага, и на это потребовалось девять месяцев! Девять месяцев отбивать полузаброшенную деревню! — Ты сам где воевал? Много сделал, чтоб хотя бы «полузаброшенную деревню» отбить? — возмутился Жак, почёсывая «целую» ногу. — Я был на западе от Марагивы. Еле из танка выбрался, а тут шарахнуло дроном… Вот, ногу отдал за нашу свободу! — Ты не выпендривайся, тут кто-то и две ноги отдал! Не этим заслуги измеряются! А чего из танка вылез, струсил? — Да, струсил! — прокричал второй «ампутант», рассердившись. — Знаешь ли, неохота было сгореть заживо! От этой идиотской перепалки у Шарля в ушах звенело. И ведь сбежать от скандалистов нельзя! Он достал телефон, стал залипать в соцсетях. Родители писали, спрашивали о самочувствии, присылали милые картинки со зверятами, но Шарля это только раздражало: в добрых словах чувствовал он фальшь. Приехать родители отказывались, аргументируя это тем, что помогают жене Эрнеста, то есть старшего сына. «Она ведь такая беспомощная! — негодовал Шарль. — С ребёнком сама не справится, обязательно нужно двое помощников! Ну няню бы оплатила, Эрнест всё-таки неплохие деньги получает. Взрослая женщина, значит, «сама не справится», а я, раненый, справлюсь? Если бы Эрнест попал в госпиталь, вся родня съехалась бы, даже дядюшка Говард притащился бы из своей заграничной экспедиции». В одиннадцать лет Шарль лежал в больнице после операции. К другим детям приезжали родители, привозили сладости, игрушки, а к нему не приезжал никто, только по телефону звонили. Чья-то чужая мама пожалела одинокого мальчика, купила ему шоколадное молоко и печенье. «Родители к тебе не приезжают? А почему?» — ласково спросила женщина и приобняла Шарля. У неё были аккуратные ногти с нежно-розовым лаком, а руки пахли чем-то фруктовым, наверное, кремом. Шарль хотел было ответить, но из горла вырвался всхлип, а потом он разревелся, уткнувшись в плечо доброй женщины. «Он сирота», — сказал другой мальчик. «Это правда?» — спросила женщина, поглаживая Шарля по голове. — «Сирота?» Оказывается, можно быть сиротой при живых родителях. Соседи по палате продолжали браниться: — Эти придурки ехали средь бела дня по пустыне, ну их и ёбнули дроном, — поведал толстяк без руки. — А виноватым сделали командира взвода… Нет, я не спорю, что он тоже дегенерат. О другом речь! Якобы дроном ёбнули потому, что этот дегенерат флаг на машину присобачил. Как будто без флага их бы не засекли. — Те самые «придурки» — бойцы из моего полка! — обиделся Жак. — Я тебя!.. Да если бы мог встать!.. Шарль отвлёкся на ругающихся мужчин, продолжая при этом листать ленту новостей на смартфоне. Видимо, он нажал куда-то, потому что на экране возникла противная рожа Налковского, причём совсем юного. Худенький мальчик с длинными светлыми волосами, очень красивый, словно принцесса (для принца был слишком женственным). Такой мальчик мог легко стать жертвой школьных хулиганов, но Шарль догадывался: у Налковского проблем с хулиганами не было. В общем-то об этом и говорилось в тексте над фотографией: «С детства Дариуш увлекался спортом, обучался боевым искусствам. В четырнадцать лет он выступил на Ежегодных Влашкеринских состязаниях по Ра-ом и занял второе место, а в шестнадцать отправился на международную арену и на этот раз вырвал себе первое». На второй фотографии юный Налковский был в военной форме, рядом с ним стояли три девочки разных возрастов. Самой младшей, может, было семь лет, самой старшей — четырнадцать. «Сёстры, — понял Шарль, изучив черты лица белокурых голубоглазых девочек. — Видно, что хорошая порода у этих Налковских». А ведь мог «Майор Псих» пойти по стопам родителей, выбрать «мирную» профессию, а уж если приспичило служить в армии — служил бы у себя на Родине! Зачем ему понадобилось вступать в ВСЛР? Деньги? Так и на должности дипломата он бы получал прилично. Псих есть псих — вот и объяснение. Шарль продолжил рассматривать фотографии, усиливая собственную злость, и казалось, это доставляет ему какое-то извращённое удовольствие. Существование Налковского и подобных ему успешных личностей на самом деле облегчало жизнь Шарлю, хотя он не мог в том признаться. «Его сильнее любили», «у него богатые родители», «он родился в другой стране» — отличные оправдания для того, чтобы плескаться в грязном болоте, игнорируя пути спасения. Шарль включил видеозапись, на которой юный Налковский демонстрировал навыки в боевых искусствах: отражал удары сразу двоих противников, а затем отрабатывал приёмы с тренировочным ножом. Шарлю вдруг пришла мысль: отчего у Дариуша Налковского нет жены? В интернете не нашлось никакой информации. По запросу «Налковский с женой» удавалось найти только фотографии с сёстрами. Может быть, ценит свою свободу, а может быть… предпочитает мужчин. Шарль усмехнулся, устраивала его теория о гомосексуальности Налковского. Понравилось бы Психу в тоталитарной севаррской помойке! Диктаторша Кларо утверждала, что «извращенцев» в её стране нет, но все знали жестокую правду о том, как душегубы в погонах отлавливают мужчин и женщин, подозреваемых в «преступлениях против нравственности». Женщинам везло больше: их просто запирали в психушке месяца на три максимум, а вот мужчины чаще всего пропадали без вести. Это вам не либеральная Влашкерина, где можно жениться хоть на чайнике! Вообще-то Шарль не одобрял репрессии, но как приятно представлять Налковского в плену у придурковатых севаррских гомофобов! Показали бы самовлюблённому индюку его место! Наказание за свои негативные мысли Шарль получил тем же вечером: позвонил ему сам Налковский, радостно и бодро затараторил: — Привет! Живой — это главное! Как себя чувствуешь? — Отвратительно, — буркнул Шарль. — Зачем вы звоните? Откуда у вас мой номер? — Номер мне дали. А что, позвонить нельзя? Ты мне как брат стал. Я и вовсе навестить тебя хочу, что думаешь? Происходящее походило на какую-то идиотскую и жестокую шутку. — Меня не надо навещать. Я и встать не могу, и говорить тяжело. У меня перелом челюсти и железо в ногу вкручено… — Я тем более должен приехать! — воодушевился Налковский. — Посажу тебя в кресло и повезу на прогулку. Нехорошо забывать о тех, с кем бок о бок сражался! Так что жди! Мне уже сообщили, в каком ты госпитале. Приеду с угощением! Угощение от Налковского всё равно, что отравленный лимонад. Похоже, Псих пытался столь необычным способом унизить того бойца, от которого не получил должного уважения. «Видишь, какой ты неблагодарный, Ле Фаню? Я о тебе беспокоюсь, я тебе сочувствую, а ты, ты меня презираешь». Впрочем, Шарль нашёл некоторые плюсы своего положения: он может высказать всё, что наболело, а Налковский не посмеет и пальцем его тронуть. Можно даже спросить: «А почему ты не женат, Дариуш? Чем тебя обидели женщины?» Шарль сочинял различные сценарии, веселился, ощущая своё преимущество, хотя в глубине души всё же понимал, кто из них двоих действительно выигрывает. Также маленькая собачонка тявкает на здоровенного пса, который не может ответить из-за намордника. Дариуш Налковский приехал через два дня после звонка. Он был в бриджах и бежевой рубашке с коротким рукавом, на голове — белая повязка, на глазах — тёмные очки. В палате двое военнослужащих узнали влашкеринского офицера и протянули ему руки для приветствия. Налковский, улыбаясь, поздоровался с ранеными бойцами, пожелал им скорейшего выздоровления, а всей луэрсинской армии — победы. Лицемер. Плевать ему, здоров солдат или еле ползает, плевать ему, победит Луэрсия или «тоталитарная помойка». Для Шарля Налковский принёс холодный молочный коктейль, поставил стаканчик на тумбочку. — Надеюсь, ты любишь шоколадный? — Люблю. Спасибо. — Шарлю было неловко отказываться от угощения в присутствии других военных, да и чего лукавить: он и правда соблазнился на холодное лакомство. Позже медбрат привёз инвалидную коляску и вместе с Налковским они пересадили туда Шарля. — Я сам, — сказал медбрату Налковский, взявшись за ручки коляски. — Мы погуляем часа два. На улице было значительно жарче, чем в палате. Шарль потягивал коктейль из трубочки, смотрел на пышные клумбы, но любоваться ими не мог — всё портил Налковский своей болтовнёй. — …в Жемчужном море подбили севаррское корыто, вся команда потонула. Они — в шлюпки, а мы их — дронами. Налковский рассказывал о гибели вражеского корабля так, словно это была его личная заслуга, хотя едва ли он имел отношение боевым действиям на море. — Не вы, — сказал Шарль, вспомнив, что у инвалида есть льготы на хамство. — Вы даже там не были. Это луэрсинцы их подбили. — Мы — значит, луэрсинская армия. Я, кажется, к ней отношусь. — Зачем вам эта война? Зачем вам наша армия? — Тебе не нравится, что влашкеринцы помогают твоему народу бороться с оккупантами? — Мне просто непонятно, какая ваша выгода. Вы ведь даже не наёмник, вы добровольно согласились. — Я бы мог сказать тебе о воле богов, но ты решишь, что я сумасшедший. — Да, вы сумасшедший. Я не верю, что дело в ваших религиозных убеждениях. — Дело в том, что без войны я не чувствую себя живым. Многие с этим сталкиваются. Ты меня поймёшь, когда Луэрсинская Республика одержит победу, когда тебе придётся вернуться домой — навсегда. Ты лишь ненадолго испытаешь радость, а потом, потом почувствуешь, что у тебя в душе — дыра космических размеров. — Налковский остановил коляску под цветущими магнолиями, помолчал. — Кто-то закрывает дыру наркотиками, алкоголем, кто-то — новой войной. Конечно, есть счастливчики, которые исцелились, их даже много, этих счастливчиков. Увы, я не в их числе. Болют привязал меня к себе. — Кто? — Бог войны. — Вы не задумывались, что ваши боги — просто сказочные персонажи? Их выдумали богатые и сильные для запугивания нищих и слабых. — Я сумасшедший. — Налковский снова повеселел, толкнув коляску вперёд. — Я о таком не задумываюсь. Шарль, набравшись наглости, спросил: — Почему у вас нет жены? Он не ожидал, что Налковский легко расколется. — Потому что я люблю мужчин. Ты ведь это хотел услышать? — Псих погладил плечо Шарля. — Н-нет, — Шарль занервничал, растерялся. — Да вы врёте! Вы не гей. — У меня было шесть партнёров. Достаточно, чтобы называться геем? — Вы нарочно? Вы нарочно мне об этом рассказываете? Я не хочу знать подробностей! — Дурачок. — Налковский снова остановил коляску, опустил ладони на плечи Шарля, наклонился к его уху. — Ты сам меня спросил. Ты хотел удостовериться, что я предпочитаю мужчин. Да, милый, ты тоже мне нравишься. — он ткнулся носом в щёку Шарля, точно хотел поцеловать. Шарль дёрнул головой, отчего челюсть пронзила боль, затем махнул рукой назад, желая задеть Налковского. Такая дерзость уже ни в какие рамки!.. — Вы. вы не просто псих, вы наглухо ебанутый! Я буду жаловаться! Как глупо было надеяться, что сможешь безнаказанно хамить «Майору Психу». Тут и две сломанных ноги не спасут, он найдёт, как обмазать тебя грязью, а самому остаться чистеньким. — Я разве сделал тебе больно? — Налковский обошёл коляску, присел на корточки, посмотрел снизу вверх на своего бойца. В тёмных очках блеснули лучи солнца. — Я тут в чувствах признаюсь, а ты ругаешься… — Вы сексуальный маньяк. Извращенец. — Шарль кинул в него пустой стаканчик. — Верните меня назад! — Как скажешь, сладенький. — сказал Налковский, поднимаясь. — И не смейте так меня называть! Я нормальный, в отличие от вас! Вы бессовестный! Если ваши боги существуют, они вас покарают! Налковский выкинул стаканчик в мусорку, развернул коляску, повёз обиженного Шарля к больничному корпусу. — Мои боги, с позволения сказать, весьма либеральны в отношении секс-меньшинств. — Больной ублюдок. — Вот опять! Зачем такие плохие слова говоришь? — Вы пользуетесь моей беспомощностью. — Прекрати. Ты не беспомощен. Если бы был беспомощен, не дразнил бы меня своим злым язычком. Надеюсь, ты убедился, что я могу за себя постоять, и для этого вовсе не обязательно бить кому-то морду. В общем, следи за словами, они могут привести к серьёзным неприятностям. «Это у тебя будут серьёзные неприятности, — злобно подумал Шарль. — Я тебе подпорчу репутацию, уедешь дальше «голоса леса» слушать. Подонок». Налковский завёз каталку на первый этаж, вызвал грузовой лифт. — Ты сам напросился, Ле Фаню, — вздохнул он, сняв очки. — Знал бы ты, как надоела мне твоя вечно недовольная морда на фронте. — А вы ожидали, что я буду восторгаться вами, как ваши верные фанатики? Не дождётесь! Вы не командир, вы сектант и псих. — Я ждал, что ты проявишь уважение, которое полагается мне как старшему по званию. Поверь, другой бы на моём месте давно бы потрудился избавиться от тебя. Послал бы на какое-нибудь самоубийственное задание — и готово. Солдат мёртв, а командир вроде как отомстил, а вроде как не виноват. Лифт подъехал — Налковский толкнул туда коляску, нажал на кнопку третьего этажа. — Вы ещё приедете? — спросил Шарль. — А ты бы хотел? — Налковский запустил пальцы в его волосы. — Хватит! — Шарль помотал головой. — Нет, не хотел бы. — Тогда не приеду. Извини, если обидел. Конечно же, извинение было лишь очередной издёвкой. Когда «Майор Псих» покинул палату, мучения Шарля не закончились: пришлось слушать, как соседи обсуждают «талантливого командира», расхваливают его, словно сутенёры — лучших проституток. А Налковский, пожалуй, и есть проститутка. Известное дело, каким путём симпатичный женственный юноша построил военную карьеру. Он сильно преуменьшил, когда сказал про шестерых любовников! Глупый Луи потому-то и тянулся к Налковскому, они оба «извращенцы». Луи, кстати, тоже написал несколько сообщений, спрашивал, как дела, предлагал видеозвонок. Шарль ответил сухо: «Более-менее оклемался. Созвонимся позже». Не мог он простить лучшего друга. Не мог смириться, что Луи восторгался Налковским, а не им…