Heart of the Reef

Принимая приглашение Чана провести каникулы после летней сессии в Австралии, Джисон уже точно знал: будет место, куда он попросит отвезти его в первую очередь. Не Сиднейская опера. Не пляжи, о которых Чан рассказывал с такой нежностью, будто они были не географией, а частью его детства. Не шумные кварталы, не набережные, не туристические открытки, где всё слишком яркое, слишком гладкое, слишком заранее придуманное для чужого восхищения. Джисон хотел увидеть риф Нингалу. Смешное желание, возможно. Почти детское. Но оно жило в нём с тех самых пор, как на первом курсе Чан, сидя на траве университетского кампуса, рассказывал ему о далёком доме — о жарком воздухе, сухой земле, бесконечном небе и лесах, которые издали кажутся синими из-за испарений эвкалипта. Тогда Джисон слушал и молчал, делая вид, что просто лениво греется на солнце, хотя на самом деле ловил каждое слово. Риф Нингалу не лежал в океане — он дышал. Там не было границы между водой и светом: солнце растворялось в глубине, а глубина поднималась навстречу небу, как медленный вдох. Кораллы выглядели не как камень, а как застывшие движения чего-то огромного, живого, которое однажды просто решило не двигаться дальше. И всё вокруг — рыбы, волны, тени — существовало в одном ритме: мягком, бесконечном, почти неслышном. Всю жизнь Джисон никогда не был так далеко от дома, как сейчас. Он родился и вырос в Калифорнии, в Окленде — городе, который умел быть сразу всем: океаном и портом, холмами и дорогами, туманом и железом, зеленью и бетоном. Там влажный воздух почти всегда лежал на коже тонкой плёнкой, а небо редко было безоговорочно чистым. В нём постоянно что-то происходило: плыли тяжёлые облака, собирался дождь, распадался туман, мерцал свет над заливом. Окленд был странным, живым, неровным организмом. Зоной смешения не только культур, языков и привычек, но и экосистем. Океан приносил соль и ветер. Порт — гул металла, мазутный запах и стаи птиц. Холмы держали в себе сухую траву, койотов, ящериц, скрытые тропы. Город добавлял к этому асфальт, мусорные баки, подвалы, крыши, дворы и переулки, где прекрасно выживали те, кто умел быть быстрым, гибким и незаметным. Поэтому в Окленде приживались все. Люди. Животные. Гибриды. И те, кто был создан для открытого солнца, и те, кому больше подходили сырые тени. Крупные, мелкие, травоядные, хищные, птичьи, ночные, водные — город принимал почти каждого, если тот умел держаться на ногах и не задавать слишком много вопросов. Джисон как раз был из тех, кто приживался легко. В университете он относился к немногим гибридам мелких хищников, и это почему-то всегда делало его чуть заметнее, чем ему самому хотелось. Не потому, что в нём было что-то опасное — нет, на первый взгляд Джисон казался скорее слишком живым, слишком подвижным, слишком разговорчивым. Он быстро улыбался, быстро находил общий язык, легко заводил знакомства и так же легко превращал их во что-то тёплое, почти дружеское. Но в нём всё равно чувствовалась эта хищная мелочь: внимательные глаза, острый слух, привычка замирать перед резким движением, а потом мгновенно расслабляться, будто ничего не было. Он не любил, когда подходили со спины. Не переносил слишком сухой воздух. Предпочитал сидеть ближе к стене, чтобы видеть помещение целиком. Смеялся громко, но слушал — ещё громче, если это вообще можно было сказать о тишине. С Чаном они познакомились на первом курсе, во время университетского фестиваля. Джисон тогда сбежал от слишком шумной толпы к палатке с лимонадом, потому что музыка била прямо в виски, запахи смешивались в одну липкую массу, а вокруг было слишком много чужих локтей, духов, еды и возбуждения. Он стоял у края газона, морщился на кислый напиток и думал, что ещё пять минут — и он героически сбежит в общежитие под предлогом внезапной смерти от социальной перегрузки. И именно тогда рядом с ним появился Чан. Высокий, загорелый, с мягкой улыбкой и тем самым спокойствием крупных дружелюбных гибридов, которое Джисон поначалу считал подозрительным. Чан был аусси — не просто австралийцем, а гибридом австралийской овчарки, и это в нём читалось сразу: в ясном взгляде, в собранности тела, в привычке следить за всеми вокруг так, будто он негласно назначил себя ответственным за чужую безопасность. Он приехал покорять Америку, как потом сам сказал, с двумя чемоданами, гитарой и неприлично большим запасом уверенности. Но вместо Америки влюбился в Оклендские холмы. — Они напоминают мне дом, — сказал он тогда, глядя куда-то за кампус, где вечернее солнце растекалось по траве медовым пятном. — Только здесь воздух мягче. В Австралии он кусается. — Воздух не может кусаться, — фыркнул Джисон. Чан посмотрел на него с такой улыбкой, будто уже решил, что будет спорить с ним долго и с удовольствием. — Может. Просто ты ещё не был в Австралии. Тогда Джисон закатил глаза и сказал что-то колкое. Кажется, про то, что не собирается лететь на другой конец планеты только ради того, чтобы его покусал воздух. Прошло три года. И вот теперь он сидел у иллюминатора самолёта, летящего в Перт, и пытался убедить себя, что не умрет от высоты, сухости и собственного идиотского любопытства. Самолёт был слишком большим и слишком замкнутым одновременно. В нём всё шуршало, гудело, дышало чужими телами. Кондиционированный воздух казался выжатым, мёртвым, лишённым влаги и запаха земли. Он неприятно сушил горло, стягивал кожу, путался в жёстких волосах Джисона, которые обычно всегда оставались чуть влажными от океанического воздуха Окленда. Здесь же они торчали у него во все стороны, электризовались и раздражали. Джисон провёл ладонью по голове, поморщился и снова уставился в иллюминатор. За стеклом не было ничего, кроме неба. Бесконечного, неприлично огромного неба. Такого синего, что от него почти болели глаза. Где-то далеко внизу, под слоями облаков и километрами пустоты, оставался дом. Калифорния, Окленд, университетские корпуса, его комната с вечно незакрытым окном, кофейня на углу, где бариста уже давно перестал спрашивать его заказ. Всё, что было привычным, близким, измеримым. А впереди была Австралия. Родина Чана. Чужой материк, чужое солнце, чужие запахи, чужой ритм земли. Джисон должен был бояться сильнее. Наверное, любой нормальный человек боялся бы. Он и боялся — честно, остро, почти физически. Высота не была его стихией. Его тело, созданное скорее для быстрых рывков, узких пространств, влажных тропинок и резких поворотов, не понимало этого подвешенного состояния. Нельзя было спрятаться. Нельзя было убежать. Нельзя было даже открыть окно, чтобы впустить настоящий воздух. Но любопытство было сильнее. Оно сидело под рёбрами горячим маленьким зверем и грызло страх изнутри. Джисон хотел увидеть, где Чан стал таким. Откуда в нём это странное сочетание мягкости и упрямства. Почему он умел быть солнечным, но не лёгким. Добрым, но не слабым. Почему в нём всегда было столько места — для чужих истерик, усталости, глупых вопросов, ночных разговоров, молчания. Джисон часто думал, что Чан похож на дом, хотя это было глупо: дом не должен ходить на двух ногах, смеяться над собственными шутками и засыпать с открытым ноутбуком на груди. Но Чан был именно таким. Домом, который сам однажды подошёл к нему у палатки с лимонадом и сказал, что австралийский воздух кусается. — Ты опять слишком громко думаешь, — сказал Чан. Джисон вздрогнул и повернул голову. Чан сидел рядом, откинувшись в кресле, с наушниками на шее и мягкой усталостью на лице. В полумраке салона он выглядел спокойным до невозможности. Будто не летел через океан, а просто ехал на автобусе в соседний район. — Я не думаю громко, — буркнул Джисон. — Думаешь. У тебя лицо становится трагическое. — У меня нормальное лицо. — У тебя лицо человека, который мысленно пишет прощальное письмо. Джисон хотел возмутиться, но вместо этого только сильнее вжался плечом в кресло. — Я ненавижу самолёты. — Я знаю. — Воздух сухой. — Знаю. — У меня волосы как у одуванчика, пережившего развод. Чан посмотрел на него, секунду молчал, а потом всё-таки не выдержал и рассмеялся — тихо, низко, почти беззвучно, чтобы не разбудить пассажиров вокруг. — Красивый одуванчик. — Не начинай. — Я серьёзно. — Это худший комплимент в моей жизни. — Значит, мне есть куда расти. Джисон отвернулся к иллюминатору, но улыбку спрятать не успел. Так всегда и было. Чан умел не отменять его страх, не спорить с ним, не говорить «да ладно, всё нормально». Он просто садился рядом с этим страхом, как с ещё одним пассажиром, и делал вид, что ему не мешает. От этого почему-то становилось легче. — Сколько осталось? — спросил Джисон через минуту. — Около трёх часов. — Ужасно. — Уже почти всё. — Это не почти. — Для человека, который пролетел большую часть Тихого океана, три часа — почти. Джисон покосился на него. — Ты всегда так отвратительно оптимистичен? — Только когда ты драматично страдаешь. — Я не драматично страдаю. Я эстетично умираю. — Прости. Эстетично. Чан протянул руку и аккуратно поправил край пледа, съехавшего с колен Джисона. Жест был простой, почти бытовой, но в нём было столько спокойной заботы, что Джисон на секунду забыл, что находится в металлической туше над океаном. Он смотрел на руку Чана — тёплую, широкую, надёжную — и думал, что, возможно, именно поэтому согласился. Не из-за Австралии. Не из-за каникул. Не из-за Голубых гор, пляжей, солнца или обещания попробовать настоящий кофе в месте, где Чан когда-то прогуливал занятия. А потому что Чан позвал. Самолёт дрогнул. Лёгкая турбулентность прошла по салону, как невидимая волна. Где-то впереди звякнул стаканчик, кто-то сонно заворочался. Джисон мгновенно напрягся, пальцы впились в подлокотник. — Эй, — тихо сказал Чан. Он не стал смеяться. Не стал уверять, что это пустяк. Просто накрыл его руку своей. — Всё хорошо. Это просто воздух. Джисон нервно выдохнул. — Тот самый, который кусается? — Ещё нет. Этот пока тренировочный. И на этот раз Джисон рассмеялся сам — коротко, сипло, с остатками страха в горле. За иллюминатором начинало светлеть. Где-то там, за горизонтом, приближалась Австралия — огромная, сухая, незнакомая. Материк с красной землёй, синими лесами, солёными ветрами и солнцем, которое, по словам Чана, умело быть беспощадным. Джисон прижался лбом к холодному стеклу и впервые за весь полёт почувствовал не только тревогу. Ещё предвкушение. Острое, почти болезненное. Будто он стоял на краю новой жизни и видел, как она поднимается навстречу — жаркая, незнакомая, пахнущая эвкалиптом и морем. — Чан, — позвал он тихо. — М? — Мы правда поедем на рифы? Чан повернул к нему голову. В его глазах на секунду отразился утренний свет — мягкий, золотой, домашний. — Конечно, поедем. — Даже если я буду ныть? — Особенно если будешь ныть. — Я буду. — Я знаю. Джисон хмыкнул и снова посмотрел в окно. Теперь ему казалось, что где-то далеко внизу, за облаками, уже проступает другой цвет земли. Не калифорнийский. Не океанический. Новый. Чужой. И почему-то — обещающий. Он ещё не знал, что эта поездка изменит в нём слишком многое. Что Австралия окажется не просто местом на карте, а испытанием на смелость быть честным. Что сухой воздух действительно будет кусаться, солнце — жечь. Он ещё не знал, что дом иногда находится не там, где ты родился. И Джисон, сам того не понимая, уже летел не в Австралию. Он летел туда, где оставит часть своего сердца. 🌊🌊🌊 Как только автоматические двери аэропорта разъехались перед ними, Джисон понял, что именно Чан имел в виду, когда говорил: австралийский воздух кусается. Он не просто кусался. Он вцеплялся в кожу раскалёнными зубами. Солнце ударило по лицу сразу, без предупреждения, без мягкого вступления, без привычной калифорнийской дымки, которая дома всегда немного смягчала свет. Здесь оно было белым, хищным, почти беспощадным — огромный огненный глаз в выцветшем небе. Воздух стоял густой, горячий, плотный, как ткань, пропитанная солью, пылью и незнакомыми растениями. Джисон вдохнул — и тут же пожалел. Грудную клетку сдавило. Не больно, нет. Но непривычно. Будто лёгкие внезапно забыли, как расширяться. После долгого перелёта тело и так казалось чужим: тяжёлым, сухим, ломким. Кожа тянула, волосы упрямо топорщились, в горле стояла горечь от кондиционированного самолётного воздуха. Ему, гибриду калана, это было почти физическим оскорблением. Всё внутри просило воды — настоящей, живой, глубокой. Не из бутылки. Не из раковины. Не из маленького стаканчика, который стюардесса подала ему в самолёте с вежливой, ничего не понимающей улыбкой. Воды, в которую можно нырнуть. С головой. Чтобы холод сомкнулся над ушами, чтобы мир наконец стал глухим и мягким, чтобы усталая кожа напиталась влагой, чтобы тело вспомнило себя. Джисон стоял на тротуаре перед аэропортом, щурясь от ослепительного света, и с почти мучительной тоской думал о ближайшем водоёме. О любом. О бассейне, фонтане, луже после дождя — хотя дождь здесь, кажется, был скорее легендой, чем погодным явлением. Австралия была другой. Слишком открытой. Слишком просторной. Слишком честной в своей жаре. В Окленде пространство всегда держало его. Там были холмы, туман, влажные улицы, деревья, скверы, тёмные проходы между зданиями, запах океана, который прятался даже в самых шумных кварталах. Город не нависал, но обнимал. Он давал укрытия. Давал тень. Давал ощущение, что можно раствориться в зелени, в сером воздухе, в мокром асфальте, если вдруг станет слишком много мира. Здесь не было за что держаться. Небо слишком высокое. Свет слишком прямой. Земля слишком яркая. Люди слишком открытые. И запахи. Боже, запахи. Джисон понял это не сразу. Сначала ему показалось, что он просто устал, что сенсорика взбесилась после перелёта, что нужно немного времени — и всё придёт в норму. Но нет. Чем дольше они стояли с чемоданами у зоны посадки, тем сильнее окружающий мир вдавливался в него. Запахи были повсюду. Сладкий пот. Солнцезащитный крем. Нагретый пластик чемоданов. Солоноватый запах чьей-то кожи. Горький кофе из стаканчика на вынос. Металл тележек. Бензин. Эвкалипт — острый, камфорный, режущий. Чужие вторичные запахи, непривычно свободные, не спрятанные под слоями блокаторов, духов, социальных правил и молчаливых договорённостей. Дома, в Окленде, к этому относились почти интимно. Вторичный пол не прятали полностью — это было бы невозможно, — но берегли. Сдерживали. Уважали границы. Запах человека был не визиткой, не громким объявлением на входе, а чем-то вроде письма, которое можно было читать только с разрешения. Узнать его по-настоящему мог близкий. Тот, кого подпустили. Тот, кому доверяли. Здесь же всё казалось распахнутым настежь. Австралия душила своей открытостью. Какофония запахов забивала горящие лёгкие, скребла по нёбу, липла к языку, словно пыль. Маленькие пушистые ушки Джисона, едва заметно выглядывающие из спутанных волос, дрогнули и прижались ближе к голове. Звуки наслаивались один на другой: колёса чемоданов по плитке, чужой смех, крики детей, резкие объявления из динамиков, хлопанье дверей такси, шуршание пакетов, глухой рокот машин. Слишком много. Слишком ярко. Слишком близко. Паника начала подниматься медленно, но верно — тёмной густой водой, только наоборот: не спасительной, а удушающей. Она закручивалась тугим клубком внизу живота, цеплялась за рёбра, поднималась к горлу. Джисон машинально сжал ручку чемодана, так крепко, что пальцы побелели. Он ненавидел это состояние. Ненавидел момент, когда разум ещё понимает, что опасности нет, а тело уже решило иначе. — Джисон? Голос Чана прорезал шум мягко, но точно. Джисон не сразу повернул голову. Ему казалось, если он двинется, то весь этот горячий, звенящий, пахнущий мир окончательно рухнет на него. Чан заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал раньше, чем Джисон успевал сделать вид, что всё нормально. Чан шагнул ближе и без лишних вопросов подхватил его под руку — крепко, но не давя. Его ладонь легла чуть выше локтя, большой палец медленно, почти незаметно провёл по ткани рукава. Заземляюще. Ровно. Спокойно. — Смотри на меня, — тихо сказал он. Джисон сглотнул. — Я смотрю. — Нет, ты смотришь сквозь меня, драматичный ты мой. На меня. Это было почти смешно. Почти. Но голос Чана держал его лучше любого якоря. Джисон заставил себя поднять взгляд. Чан стоял перед ним — загорелый, родной до невозможности, с немного растрёпанными после перелёта волосами и усталым лицом, но всё равно такой спокойный, будто вокруг не было ни жары, ни чужих запахов, ни расплавленного солнца. Будто он сам был частью этой земли. Её продолжением. Тёплым, уверенным, живым. — Вдох на четыре, — сказал Чан. — Помнишь? — Ненавижу твои дыхательные упражнения. — Знаю. Вдох. Джисон вдохнул. Горячий воздух снова царапнул горло, но теперь рядом была рука Чана, его запах — знакомый, глубокий, тёплый, с оттенком соли, кожи, свежевыстиранной ткани и чего-то мягкого, почти домашнего. Джисон уцепился за него, как за край берега. — Выдох, — сказал Чан. Джисон выдохнул. Мир не стал тише. Но перестал разваливаться. — Хорошо, — Чан чуть сжал его руку. — Машина скоро подъедет. Дома будет бассейн. Джисон моргнул. — Бассейн? — С морской водой. На секунду паника отступила так резко, будто её оттолкнули. — Ты не говорил. — Хотел сделать сюрприз. — Я выгляжу как человек, которому сейчас нужны сюрпризы? — Ты выглядишь как человек, которому нужна морская вода и тень. Джисон хотел огрызнуться, но сил хватило только на слабое: — Наконец-то ты начал говорить разумные вещи. Чан улыбнулся. — Добро пожаловать домой. Джисон хотел сказать, что это не его дом. Но почему-то не сказал. 🌊🌊🌊 Дом родителей Чана встретил их не прохладой — Джисон почти сразу понял, что в Австралии прохлада была понятием относительным, — а теплом другого рода. Не температурой. Уютом. Дом стоял в тихом районе, утопающем в саду, который казался Джисону странным и прекрасным одновременно. Не влажным, не мягким, не туманным, как зелень Окленда, а ярким, терпким, колючим. Листья у растений были плотные, блестящие, будто специально созданные выживать под этим беспощадным солнцем. Где-то цокали насекомые. В воздухе висел запах нагретого дерева, цветов, пыли и эвкалипта. На крыльце их встретила мама Чана. Она не стала устраивать громких сцен, не бросилась с объятиями сразу, будто почувствовала, как Джисон всё ещё держится на тонкой ниточке самообладания. Просто улыбнулась — тепло, широко, так по-родительски, что у него неожиданно защемило под рёбрами. — Ты, должно быть, Джисон, — сказала она. Её голос был мягким, с лёгкой хрипотцой, и в нём было столько спокойного принятия, что Джисон на секунду растерялся. — Да, мэм. Здравствуйте. — Ох, только не «мэм», пожалуйста. После перелёта это звучит так, будто я вас уже утомила. Чан фыркнул рядом. — Я предупреждал, что она не любит формальности. — А ты предупреждал, что привезёшь ребёнка с лицом человека, которого высушили на солнце? — Мам. — Что? Я же права. Джисон, к собственному удивлению, тихо рассмеялся. Отец Чана вышел следом — невысокий, широкоплечий, с добрым усталым взглядом и руками человека, который всю жизнь умел чинить вещи до того, как они окончательно ломались. Он взял у Джисона чемодан так естественно, будто тот был частью семьи и просто слишком долго отсутствовал. — Дорога тяжёлая? — спросил он. — Немного, — соврал Джисон. Мама Чана посмотрела на него так, будто прекрасно услышала всю правду. — Тогда сначала вода, душ, еда. Разговоры потом. И именно в этот момент Джисону захотелось домой так остро, что он почти задохнулся. Не потому что здесь было плохо. Наоборот. Потому что было слишком хорошо. Забота чужих родителей иногда ранит сильнее равнодушия. Равнодушие хотя бы не обещает ничего. Не притворяется тёплым. Не касается тех мест внутри, где давно лежит скучание — аккуратно сложенное, прикрытое, почти забытое. А здесь всё было простым. Ему дали прохладную воду. Показали комнату. Спросили, не нужно ли ему полотенце помягче. Сказали, что он может спуститься, когда будет готов, и никто не станет торопить. Джисон сидел на краю гостевой кровати, слушал, как за окном стрекочет незнакомая Австралия, и вдруг понял, что у него дрожат руки. Он очень скучал по дому. По своему, настоящему — с влажным воздухом, с бардаком на столе, с привычными улицами. Но ещё сильнее он скучал по дому как ощущению. По месту, где тебя не нужно объяснять. Где тебе заранее наливают воду, потому что знают, что ты забудешь попросить. Где твою усталость видят не как неудобство, а как факт. Он сидел так несколько минут, пока в дверь не постучали. — Джисон? — голос Чана был приглушённым. — Ты живой? — Нет, — отозвался Хан. — Умер. — Ужин через двадцать минут. — Я воскресну. — Горжусь тобой. И почему-то от этого стало легче. 🌊🌊🌊 С Феликсом Джисон познакомился уже вечером. Тёплый ужин растянулся в мягкий, немного шумный семейный хаос. На столе было слишком много еды, названий которой Джисон не запомнил, но почти всё оказалось вкусным — ярким, пряным, непривычным. Мама Чана постоянно предлагала добавку. Отец рассказывал истории так сухо и смешно, что Джисон несколько раз давился водой от смеха. Чан сидел рядом, расслабленный до невозможности, и в этой домашней обстановке выглядел иначе. Не новым. Настоящим. Будто какая-то невидимая складка на нём разгладилась. А потом в дом вошёл Феликс. Точнее, сначала вошёл свет. Так показалось Джисону. Дверь в гостиную открылась, и на пороге появился невысокий блондин с россыпью веснушек, тонкими запястьями и улыбкой такой яркой, будто он принёс с собой отдельный маленький рассвет. Его волосы были светлыми, почти золотыми, глаза — тёплыми, внимательными, а движения — осторожно-плавными, странно контрастирующими с живой мимикой. Феликс был гибридом молоха. Джисон понял это почти сразу — по тонким особенностям кожи, по едва заметным защитным роговым выступам у линии висков, по тому, как он держался в тепле: свободно, естественно, почти благодарно. В нём было что-то хрупкое только на первый взгляд. Не ломкое — нет. Скорее ювелирное. Как маленькое пустынное создание, которое выглядит чудом, но выживает там, где другим не хватило бы и дня. — Так вот он какой, — сказал Феликс вместо приветствия. Голос у него оказался ниже, чем Джисон ожидал, бархатный, с лёгким австралийским растяжением гласных. Джисон моргнул. — Кто? — Легендарный Джисон из Окленда. Чан закашлялся. — Я не называл его легендарным. — Но говорил о нём так часто, что у меня сложилось впечатление. Джисон медленно повернулся к Чану. — Правда? — Нет. Феликс тут же улыбнулся шире. — Да. Мама Чана, не вмешиваясь, поставила на стол ещё одну тарелку, но уголки её губ подозрительно дрогнули. Джисон почувствовал, как тепло поднимается к лицу. После перелёта, жары и сенсорного ада он был совершенно не готов к тому, что омега Чана окажется настолько… солнечным. Не мягким в банальном смысле. Не беспомощным. А именно ярким — как жёлтый свет на белой стене, как мёд, как пустынный цветок, который распускается после редкого дождя. — Я Феликс, — сказал он и протянул руку. — Чан, вероятно, забыл нормально представить меня, потому что у него социальный интеллект пастушьей собаки. — Эй. — Любимой пастушьей собаки. — Так лучше. Джисон пожал руку Феликса и удивился: ладонь была тёплой, почти горячей. — Джисон. — Я знаю. — Это немного пугает. — Привыкай. В этом доме все знают больше, чем говорят. — Замечательно, — пробормотал Джисон. — Я в ловушке. — Абсолютно. Феликс сел напротив, и уже через десять минут Джисон поймал себя на том, что ему легко. Странно легко. Феликс не лез под кожу, но умел быть рядом. Не задавал лишних вопросов, но видел слишком многое. Он смеялся ярко, говорил быстро, иногда перебивал Чана, иногда касался его плеча кончиками пальцев так естественно, что в этом не было ни показной близости, ни желания обозначить территорию. Просто привычка. Тихая, тёплая, домашняя. Как будто Чан был для него точкой равновесия, а Феликс — светом, который ложился на эту точку мягко и уверенно. Джисон смотрел на них украдкой и не понимал, почему от этого внутри становится одновременно легче и больнее. Наверное, потому что такая близость не выглядела громкой. Она не требовала доказательств. Не кричала. Не сияла напоказ. Она просто была — в том, как Чан пододвигал Феликсу стакан, не отрываясь от разговора; в том, как Феликс, даже смеясь, всегда краем внимания отслеживал Чана; в том, как их запахи смешивались в воздухе — не давяще, не собственнически, а спокойно, будто два цвета, давно научившиеся не спорить друг с другом. Джисону стало неловко. Не от них. От себя. От внезапного, липкого чувства чужеродности. Он был гостем в доме, где всё уже имело своё место: чашки на полке, фотографии на стенах, семейные шутки, недосказанные истории, запахи, движения, взгляды. И он — вырванный из влажного Окленда калан с пересохшей кожей и слишком громким сердцем — сидел посреди этого тепла, не зная, куда деть руки. После ужина Феликс поймал его взгляд и будто сразу всё понял. — Пойдём, — сказал он. Джисон насторожился. — Куда? — Спасать тебя. — От чего? — От Австралии. Чан поднял голову. — Феликс. — Что? Посмотри на него. Он сейчас либо расплавится, либо начнёт кусаться. — Я не кусаюсь, — автоматически сказал Джисон. Феликс посмотрел на него с таким сомнением, что Джисон сам понял: прозвучало неубедительно. — Ладно. Почти не кусаюсь. — Вот, — удовлетворённо сказал Феликс и уже потянул его за рукав. — Пошли. На заднем дворе оказалось темнее, чем Джисон ожидал. Дом оставался за спиной золотым прямоугольником света: кухня, голоса родителей Чана, тихий звон посуды, низкий смех самого Чана. А дальше начинался вечер — густой, тёплый, пахнущий нагретой землёй и чем-то цветочным. Небо было огромным. Непривычно огромным. Без городского тумана, без привычной серой пелены, без мягкого фильтра Окленда. Звёзды проступали резче, словно кто-то протёр стекло мира до скрипа. В центре двора лежал бассейн. И Джисон замер. Вода была тёмная, почти чёрная в вечернем свете, только по краям дрожали золотые отражения от садовых ламп. Она тихо шевелилась, дышала, манила. От неё пахло солью. Настоящей солью. Не химией. Не хлоркой. Не декоративной имитацией моря. Солью. У Джисона перехватило горло. Феликс отпустил его рукав и прислонился плечом к деревянному столбику навеса. — Чан сказал, тебе может понадобиться. Джисон не сразу ответил. Он стоял босыми ступнями на ещё тёплой плитке и смотрел на воду так, будто та могла исчезнуть, если моргнуть. Всё тело внезапно стало слишком тяжёлым. Слишком сухим. Слишком уставшим. Кожа зудела от перелёта, от солнца, от чужих запахов, от долгого напряжения, которое он весь день таскал в себе, будто чемодан без колёсиков. — Можно? — спросил он тихо. Феликс удивился почти обиженно. — Джисон. Это буквально ради тебя. И тогда Джисон не стал думать. Он снял футболку, оставил её на ближайшем лежаке, неловко стянул шорты до белья и вошёл в бассейн. Вода сомкнулась вокруг щиколоток. Потом вокруг коленей. Бёдер. Живота. И когда он наконец нырнул с головой, мир оборвался. Все звуки исчезли. Не полностью — нет. Они стали мягкими, далёкими, приглушёнными, как будто кто-то обернул реальность плотной тканью. Горячий воздух больше не царапал лёгкие. Запахи больше не лезли под кожу. Свет больше не бил в глаза. Была только вода. Солёная, прохладная, плотная. Она прошлась по нему, как ладони по измученной спине. Впиталась в кожу, в волосы, в усталость. Джисон выдохнул под водой длинно, судорожно, почти болезненно. Из груди вырвалась цепочка пузырей, и вместе с ними ушло что-то тёмное, застрявшее там ещё в самолёте. Он поплыл. Сначала медленно, почти лениво, просто чтобы тело вспомнило движение. Потом глубже, резче, изгибаясь в воде с той естественной лёгкостью, которая всегда возвращала ему ощущение себя. В воде он не был слишком нервным, слишком быстрым, слишком колючим, слишком чувствительным. В воде он был правильным. Цельным. Когда он вынырнул у противоположного края бассейна, Феликс сидел на бортике, опустив ноги в воду. Его светлые волосы в темноте казались серебряными, а глаза — почти янтарными. — Лучше? — спросил он. Джисон откинул мокрые волосы назад и задышал наконец полной грудью. — Намного. — Хорошо. А то у тебя было лицо, будто ты сейчас объявишь войну всему континенту. — Я рассматривал такую возможность. — Понимаю. Австралия иногда сама напрашивается. Джисон подплыл ближе и опёрся локтями о бортик. Феликс болтал ногами в воде, и от его движений по поверхности расходились мягкие круги. Он выглядел здесь на своём месте так же естественно, как Чан в аэропортовском жаре. Только если Чан был частью открытого пространства, ветра и дорог, то Феликс казался чем-то более древним — маленьким солнечным существом, выжившим среди колючек и красной пыли. — Ты ведь не совсем любишь воду? — спросил Джисон. Феликс усмехнулся. — Я люблю смотреть, как её любят другие. — Звучит грустно. — Звучит честно. Они немного помолчали. Из дома донёсся смех Чана. Потом голос его матери. Потом снова тишина, разрезанная стрекотом насекомых. — Он переживал, — вдруг сказал Феликс. Джисон поднял взгляд. — Чан? — Угу. Делал вид, что просто рад тебя привезти. Но на самом деле переживал. Что тебе здесь будет слишком жарко, слишком сухо, слишком громко. Что ты подумаешь, будто он притащил тебя туда, где тебе нет места. Джисон сглотнул. Соль осталась на губах. — Я не думаю так. — Я знаю. — Откуда? Феликс чуть наклонил голову. — Потому что ты всё равно приехал. В этом было что-то слишком простое. И оттого — слишком точное. Джисон отвернулся, провёл пальцами по воде. — Я хотел увидеть, откуда он. — И что думаешь? Он посмотрел на ночное небо. На незнакомые звёзды. На тёмные силуэты растений. На тёплый свет дома за спиной. — Пока думаю, что Австралия хочет меня убить. Феликс рассмеялся — негромко, хрипло, солнечно даже в темноте. — Это у неё способ флирта. — Ужасный способ. — Согласен. Джисон наконец улыбнулся. И в этот момент понял, что ему больше не хочется сбежать. Не полностью. Не насовсем. Страх ещё был в нём — скрученный, усталый, притихший. Австралия всё ещё казалась слишком яркой, слишком сухой, слишком обнажённой. Но теперь в ней появилась вода. Появился вечер. Появился Феликс, сидящий на бортике бассейна так, будто они знакомы не пару часов, а гораздо дольше. И появился Чан, который где-то там, в доме, попросил наполнить бассейн морской водой, потому что помнил. Потому что знал. Потому что подумал о нём заранее. От этой мысли стало почти больно. — Завтра поедем к океану, — сказал Феликс. Джисон резко поднял голову. — Что? — На риф Нингалу. — Ты сейчас шутишь? — Нет. — Это же не рядом. — Вообще не рядом. — Феликс. — Джисон. — Вы что, сумасшедшие? — Немного. Но в хорошем смысле. Джисон уставился на него, не зная, что сказать. Нингалу. Он читал о нём ещё дома. Сначала случайно — когда искал места, которые хотелось бы посмотреть. Потом уже намеренно, почти одержимо: коралловые рифы, прозрачная вода, манты, черепахи, тёплый Индийский океан, бесконечная синяя глубина у самого края континента. Место, где море не просто рядом. Место, где оно огромное. Живое. Дышащее. — Чан не говорил, — прошептал Джисон. — Потому что хотел сначала убедиться, что ты переживёшь аэропорт. — Очень смешно. — Но правда. Джисон опустился в воду по подбородок. Сердце забилось чаще — уже не от паники. От предвкушения. От невозможности. От того самого горячего зверька любопытства, который снова проснулся под рёбрами и теперь скрёбся наружу. Феликс смотрел на него внимательно. — Там будет иначе, — сказал он тише. — Не как здесь. Не как аэропорт. Океан всё сглаживает. Даже Австралию. — Ты так говоришь, будто она живая. — Она и есть живая. Джисон хотел ответить, но не смог. Потому что где-то внутри, очень глубоко, вдруг шевельнулось странное чувство. Не страх. Не тоска по дому. Предчувствие. Будто всё, что произошло до этого момента — перелёт, жара, паника, ужин, бассейн, соль на губах, смех Феликса, рука Чана на его локте, — было только длинным вдохом перед чем-то большим. Чем-то, что уже двигалось к нему. Сквозь жару. Сквозь ночь. Сквозь солёную воду. — Мне кажется, — тихо сказал Джисон, сам не понимая почему, — завтра что-то изменится. Феликс не удивился. Он только посмотрел в сторону дома, где в дверях уже стоял Чан. Тот прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. В мягком свете кухни его лицо казалось спокойным, но взгляд был слишком внимательным. Он смотрел на Джисона так, будто давно ждал, когда тот наконец скажет это вслух. — Изменится, — сказал Феликс. Джисон повернулся к нему. — Что? Феликс улыбнулся, но на этот раз в его улыбке не было озорства. Только что-то тихое. Почти древнее. — Всё. Так обычно и бывает, когда море решает тебя узнать. Чан молчал. Австралийская ночь дышала вокруг них горячо и густо. А Джисон, стоя по горло в солёной воде посреди чужого двора, вдруг понял: он больше не просто гость на другом конце света. Что-то в этой земле уже заметило его. И, кажется, позвало по имени. 🌊🌊🌊 Дорога до рифа Нингалу должна была занять семнадцать часов. Семнадцать. Чан повторил это число про себя ещё утром, когда проверял багажник, воду, аптечку, документы, сменную одежду, солнцезащитный крем, снек‑пакеты, зарядки, запасные очки Феликса и маленькое полотенце Джисона, которое тот зачем-то таскал с собой, как талисман. Повторил — и морально приготовился к тому, что где-то на третьем часу Джисон начнёт ныть. Не просто жаловаться. Не устало ворчать. А превращаться в настоящую трагическую принцессу с пересохшей кожей, тонкой душевной организацией и претензией к самому факту существования дорог, жары, материков и автомобиля как концепции. Чан знал это выражение лица: чуть прищуренные глаза, раздражённо поджатые губы, уши, недовольно прижатые к волосам, и голос, в котором каждое слово звучало так, будто мир лично подписал против Джисона смертный приговор. — Семнадцать часов, — сказал он, когда они только выезжали из района. — Ты уверен, что мы не умрём? — Уверен, — ответил Чан. — Это не аргумент. — Мы будем делать остановки. — Это слабый аргумент. — В машине есть вода, еда и кондиционер. — Уже лучше. — И Феликс. Джисон повернул голову к заднему сиденью. Феликс, устроившийся там среди подушек, сумок и какой-то подозрительно огромной коробки с закусками, улыбнулся так солнечно, что даже утренний свет за окном на секунду показался бледнее. — Я официально назначен твоей дорожной программой, — сказал он. — Экскурсия, эмоциональная поддержка и контроль уровня драматизма. — Уровень драматизма не контролируется, — мрачно сообщил Джисон. — Значит, будем документировать. Чан мысленно поставил плюс. Если кто и мог пережить семнадцать часов с Джисоном без потерь, так это Феликс. Но уже через час Чан понял, что ошибся. Не в том, что Феликс справится. А в том, что Джисон будет ныть. Омеги нашли общий язык почти мгновенно — как будто у обоих внутри были настроены какие-то невидимые частоты, которые совпали с первого щелчка. Феликс говорил много, легко, с живым блеском в глазах, то наклоняясь к одному окну, то к другому, то вытягивая руку вперёд, показывая на очередной изгиб дороги, редкое дерево, скопление скал или птицу, промелькнувшую над кустарником. Джисон слушал. Не перебивал. Не кривился. Не закатывал глаза. Он впитывал каждое слово так жадно, будто боялся пропустить что-то важное. Смотрел в окно широко раскрытыми глазами — не туристическими, не праздно любопытными, а почти детскими. Будто его действительно впустили в новый мир, и он не хотел моргнуть, пока тот раскрывался перед ним. Австралия за окнами была огромной. Сначала город отпускал их неохотно: дороги, вывески, заправки, дома, пыльные обочины, люди в шортах и кепках, машины с багажниками, забитыми досками для сёрфинга и холодильниками. Потом пространство начало расширяться. Постройки редели. Небо становилось выше. Земля — краснее. Зелень — жёстче, суше, колючее. — Видишь? — Феликс наклонился между передними сиденьями и указал вправо. — Это банксия. У неё цветы как щётки, очень странные, но красивые. Птицы их обожают. Джисон почти прилип к стеклу. — Они выглядят так, будто их нарисовал ребёнок и никто не решился поправить. Феликс рассмеялся. — Это очень точное описание австралийской флоры. Через какое-то время они остановились у придорожного кафе, где кофе оказался крепким, булочки — слишком сладкими, а воздух — всё ещё горячим, но уже не таким враждебным. Джисон вышел из машины осторожно, ожидая, что солнце снова вцепится в него с первого вдоха. Но оно только легло на плечи тяжёлой ладонью. Не нежно. Нет. Австралия вообще не казалась страной, умеющей быть нежной привычным способом. Но и не так жестоко, как вчера. Воздух больше не жалил до слёз. Или Джисон начал привыкать. Или предвкушение, раскалённое и синее, как линия океана на горизонте, смягчало всё вокруг. Он знал: где-то впереди Нингалу. Риф, о котором он читал ночами, подсвечивая экран телефона под одеялом. Место, где кораллы подходили близко к берегу, где вода была прозрачной, как стекло, где под тобой мог пройти силуэт ската, медленный и величественный, как древнее божество. Место, где море было не просто видом. Оно было целым миром. — Ты улыбаешься, — заметил Чан, возвращаясь к машине с бутылками воды. Джисон тут же стер улыбку с лица. — Нет. — Улыбался. — У меня просто лицо перегрелось. — Конечно. — Не начинай. Чан поднял руки в притворной капитуляции, но улыбка у него осталась такая тёплая, что Джисону захотелось бросить в него чем-нибудь мягким. Например, своей дорожной подушкой. Или благодарностью, но это было бы слишком неприлично. Они снова поехали. Дорога вытягивалась перед ними длинной светлой лентой. Машина мягко гудела. Кондиционер шептал у приборной панели. Феликс рассказывал о молохах — настоящих, не гибридах, маленьких колючих ящерицах, умеющих собирать влагу кожей. Джисон слушал с таким выражением лица, будто ему открыли тайный код мироздания. — Подожди, — сказал он. — То есть вода буквально стекает по микроканалам к пасти? — Да. — Это безумно. — Это красиво. — Это немного мерзко. — Красиво и мерзко — два столпа природы. Чан фыркнул. — Теперь понятно, почему вы поладили. — Потому что мы оба красивые и мерзкие? — уточнил Джисон. — Потому что вы оба говорите такие вещи с полной серьёзностью. Феликс наклонился вперёд и торжественно произнёс: — Это называется интеллект. — Это называется угроза моему спокойствию, — сказал Чан. Но в его голосе было столько счастья, что спорить было бессмысленно. Где-то на пятом часу радио зашипело, поймало волну, потеряло, снова поймало — и вдруг салон наполнился песней. Сначала просто гитарный перебор. Потом хриплый голос. Потом ритм, лёгкий, солнечный, дорожный. Чан замер на долю секунды, а Феликс на заднем сиденье вдруг тихо ойкнул. Джисон повернул голову. — Что? Чан прочистил горло. — Это та самая песня. — Какая «та самая»? Феликс уже улыбался — широко, смущённо, до веснушек. — Под неё он предложил мне встречаться. Джисон медленно перевёл взгляд с Феликса на Чана. — Серьёзно? — Да, — сказал Чан, не отрывая глаз от дороги. — И я был очень романтичен. Феликс рассмеялся. — Он забыл слова и сказал: «Ну, ты понял». — Это было эмоционально. — Это было катастрофически неловко. — Но ты согласился. — Потому что ты был милый. Джисон смотрел на них и чувствовал, как что-то мягкое расправляется внутри. Не зависть. Не грусть. Что-то ближе к тихому восхищению. Их любовь не давила. Она была живая, привычная, с шутками, неловкостями и песней по радио, которая хранила момент лучше любой фотографии. А потом Чан запел. Не громко сначала. Почти под нос. Но Феликс подхватил сразу — ниже, теплее, чуть хрипло. Их голоса сошлись неровно, по-домашнему, без стремления звучать красиво, и именно поэтому получилось больно красиво. Джисон не знал слов. Но это почему-то не имело значения. Он открыл потолочный люк. Чан хотел было возмутиться, но Джисон уже отстегнул ремень на секунду, поднялся на сиденье коленями и высунулся наружу наполовину, держась за край. — Джисон! — крикнул Чан. — Сядь нормально! — Я живу один раз! — Ты умрёшь тоже один раз, и желательно не сегодня! Феликс хохотал так, что не мог петь. Джисон поднял лицо к ветру. И мир изменился. Воздух, который вчера кусался, теперь обволакивал. Он всё ещё был горячим, сухим, пахнущим пылью, солнцем и далёкой зеленью, но больше не давил. Он проходил сквозь волосы, трепал рубашку, сушил губы, бил по щекам — не жестоко, а живо. Как будто проверял: выдержишь? Джисон зажмурился. Дорога неслась под ними. Небо было огромным. Машина пела. Чан ругался и смеялся одновременно. Феликс тянул припев, чуть сбиваясь от смеха. И в этом мгновении была свобода. Такая чистая, почти невозможная, что у Джисона перехватило дыхание. Не свобода от чего-то. А свобода быть. С торчащими от ветра волосами. С пересохшими губами. С сердцем, которое вдруг стало слишком большим для грудной клетки. С чужой песней, которая почему-то уже становилась частью его собственной памяти. Он не знал, сколько так простоял — минуту, две, пять. Потом Чан всё-таки заставил его сесть обратно, пристегнуться и принять бутылку воды с таким строгим лицом, будто Джисон только что попытался выйти в открытый космос без скафандра. — Ты невозможен, — сказал Чан. Джисон отпил воду. — Зато теперь я понимаю, почему собаки любят высовываться из окна. — Я гибрид аусси, а не собака. — Конечно, дорогой. Феликс зажал рот рукой, но смех всё равно вырвался наружу. Чан закатил глаза. — Я ещё пожалею, что познакомил вас. — Уже поздно, — сказал Феликс. — Мы союзники. — Ужасно. — Великолепно, — поправил Джисон. Они ехали дальше. Чем ближе становился запад, тем сильнее менялась земля. Пейзаж распахивался всё шире, краснел, выгорал, становился почти инопланетным. Иногда дорога шла через места, где вокруг не было почти ничего — только низкие кустарники, редкие деревья, пыль и небо. Иногда впереди появлялись городки, заправки, маленькие кафе, люди в выцветших футболках и гибриды самых разных видов, двигавшиеся в этом жарком пространстве так естественно, будто оно было написано под их тела. Джисон впервые за долгое время не чувствовал себя ошибкой в чужом климате. Он был всё ещё не отсюда. Это ощущалось в каждой клетке. Но теперь чужое перестало означать враждебное. Ближе к вечеру Чан, сверившись с навигатором, вдруг сказал: — Кстати. Я узнал: одним из инструкторов сегодня будет мой бывший одноклассник. Джисон оживился. — Правда? — Угу. Мы вместе учились пару лет, потом он уехал ближе к побережью. Сейчас работает с морскими гибридами и дайвинг-группами. — Он нормальный? Чан задумался. — Сложный. — Это плохой знак. — Нет. Просто он… своеобразный. Молчаливый. Очень профессиональный. Немного пугающий, если не привыкнуть. — Чудесно. Именно то, что нужно тревожному калану перед погружением. Феликс с заднего сиденья протянул: — Зато знакомое лицо Чана. Это плюс. И он был прав. Как бы Джисон ни шутил, новость о том, что там будет человек из прошлого Чана, странно успокаивала. Знакомые лица друзей уменьшали тревогу, даже если эти лица были знакомыми не ему. Через Чана мир становился менее случайным. Менее острым по краям. — Как его зовут? — спросил Джисон. Чан на секунду замолчал. — Минхо. Ли Минхо. Имя прозвучало просто. Почти буднично. Но почему-то застряло в воздухе. Джисон повторил его про себя беззвучно. Минхо. Ещё не зная, что это имя вскоре станет для него не просто именем, а точкой разлома. Звуком, после которого мир начнёт делиться на «до» и «после». 🌊🌊🌊 Дайвинг-центр у рифа Нингалу ничем не отличался от фотографий, которые Джисон видел в интернете. И именно это почему-то ошеломляло. Низкое светлое здание с деревянной террасой. Выцветшая вывеска. Ряды баллонов, гидрокостюмов, масок и ласт. Доска с расписанием погружений, именами инструкторов и предупреждениями о погоде. Солёный ветер. Песок, который каким-то образом проникал всюду. Люди в шортах и рашгардах, смеющиеся так громко и легко, будто впереди у них не океан, а обычная прогулка. А за всем этим — море. Не бассейн. Не залив. Не дальняя линия на горизонте. Море. Оно лежало перед ними огромным, сияющим, невозможным. Цвет менялся слоями: у берега почти прозрачный, потом бирюзовый, потом густой синий, дальше — тёмный, глубокий, обещающий. Солнце рассыпалось по воде миллионами белых искр. Волны дышали у берега мягко, но в этом дыхании чувствовалась сила, которой не нужно было доказывать себя. Джисон остановился так резко, что Чан едва не врезался в него сзади. — Эй. Джисон не ответил. Он смотрел. Всё тело вдруг стало легче и тяжелее одновременно. Каланья часть его существа будто проснулась целиком: кожа потянулась к влажному воздуху, уши уловили шорох волн, лёгкие раскрылись полнее. Даже запахи больше не били хаотично — соль перебила почти всё, собрала мир в одну линию. Феликс подошёл рядом и мягко толкнул его плечом. — Ну? Джисон сглотнул. — Оно настоящее. Феликс улыбнулся. — А ты думал, мы везём тебя семнадцать часов к заставке рабочего стола? — Возможно. Чан рассмеялся, но тихо. Феликс должен был остаться в центре — его природа не была создана для глубины. Он переносил жару, сушь, открытую землю, терпкое солнце; вода для него была скорее зрелищем, чем средой. Погружения противоречили всему, что держало его тело в равновесии. — Я зависну с персоналом, — сказал он, поправляя очки. — У них тут хороший лимонад и отвратительные журналы. И я буду морально поддерживать вас с суши. — С суши? — переспросил Джисон. — С суши. Я заслужил. — Ты ничего не сделал. — Я пережил семнадцать часов в машине с вами двумя. — Справедливо, — признал Чан. Потом Чан ушёл с группой людей и гибридов получать оборудование. Ему выдали гидрокостюм, баллон, маску, проверили крепления. Он выглядел сосредоточенным и немного смешным в непривычно громоздком снаряжении: широкий ремень на груди, баллон за спиной, мокрые от пота виски, серьёзное лицо человека, который слушает инструктаж так, будто от правильного положения загубника зависит судьба всего человечества. Джисон хотел над ним подколоться. Правда хотел. Что-нибудь в духе: «Ты похож на очень ответственного краба» или «Если утонешь, я заберу твой ноут». Но слова почему-то застряли где-то в горле. Он стоял чуть в стороне — вместе с другими морскими гибридами, которым не требовались баллоны или требовались только частично. Кто-то был гибридом тюленя, кто-то — черепахи, у одной девушки за ушами мерцали тонкие жаберные прорези, почти незаметные под мокрыми прядями. Все они выглядели спокойнее, чем Джисон себя чувствовал. Он тоже должен был быть спокойным. Вода — его стихия. Соль — его язык. Глубина — не враг. Но Нингалу был другим. Не домашним заливом Окленда. Не знакомыми прохладными водами, где он с детства знал ритм течений, температуру, запах водорослей, характер волн. Здесь море было огромным, прозрачным и древним. Оно не напоминало укрытие. Оно было храмом. А в храм нельзя входить без дрожи. Джисон сжал пальцы на ремешке маски и снова посмотрел в сторону воды. Сердце стучало быстро, но не панически — пока ещё нет. Скорее предвкушающе. Как перед первой страницей книги, о которой ты знаешь: после неё обратно уже не вернёшься прежним. — Группа морских гибридов? Голос раздался позади. Низкий. Ровный. Без усилия прорезавший шум центра, смех туристов и крики чаек. Джисон обернулся. И потом ещё много раз, уже спустя дни и недели, будет возвращаться к этому мгновению — будто к кадру, намертво вплавленному в память. Потому что некоторые встречи не происходят постепенно. Они не подкрадываются, не раскрываются, не дают времени подготовиться. Они обрушиваются. Бледная кожа казалась почти нереальной в австралийском свете — не просто светлой, а будто созданной из молока, перламутра и холодного песка. Солнце не золотило его, как остальных, а отражалось от него тонким, призрачным сиянием. Волосы — блондинистые, почти белые, выгоревшие до цвета морской пены — беспорядочно падали на лоб и чуть шевелились от ветра. Он был красив странной, нечеловеческой красотой. Не мягкой. Не привычной. Не той, которую хочется назвать милой. Скорее опасной. Как белый риф под прозрачной водой. Как гладкая спина ската, проходящего в глубине. Как существо, которое можно принять за чудо — и слишком поздно вспомнить, что чудеса в природе редко бывают безопасными. Тёмные раскосые глаза медленно осматривали группу. Внимательно, профессионально, почти холодно. Он не улыбался. Не пытался понравиться. Просто смотрел — и этого хватало, чтобы люди перед ним невольно выпрямлялись. — Я Ли Минхо, и сегодня буду вашим инструктором. А потом его взгляд пересёкся с Джисоном. И сердце Джисона сбилось. Не романтично. Не красиво. Не так, как пишут в песнях. Оно буквально остановилось на один уродливый миг, будто тело забыло, что должно жить дальше. Минхо смотрел на него всего секунду. Может, меньше. Но Джисону показалось, что за эту секунду его рассмотрели целиком: пересохшие волосы, напряжённые плечи, слишком крепко сжатые пальцы, маленькие пушистые уши, нервный запах, спрятанный под солью и солнцезащитным кремом. И то, что глубже. То, что Джисон сам не всегда умел назвать. — Ли Минхо, — негромко сказал Чан, появляясь рядом уже в снаряжении. В голосе у него прозвучала тёплая узнаваемость. — Всё-таки ты здесь. Минхо перевёл взгляд на него. — Бан Чан. — Рад видеть. — Ты всё ещё слишком громкий. — А ты всё ещё приветствуешь людей как надгробная плита. Феликс, стоявший чуть поодаль с стаканом лимонада, прыснул в трубочку. На лице Минхо что-то едва заметно дрогнуло. Не улыбка — скорее намёк на неё, тонкий и почти мгновенно исчезнувший. — Твоя группа? — спросил он. — Частично. Это Джисон. Джисон почувствовал, как Чан слегка касается его плеча — не подталкивая, просто поддерживая, как умел только он. — Гибрид калана, — добавил Чан. — Хорошо держится в воде, но впервые на такой глубине. Джисон резко посмотрел на него. — Спасибо за резюме моей тревожности. — Пожалуйста. Минхо снова повернулся к нему. — Первый раз на рифе? — Да. — Паниковать будешь? Вопрос был таким прямым, что Джисон на секунду потерял дар речи. — Эм. Не планировал. — Все так говорят. — А Вы всегда настолько вдохновляете перед погружением? Теперь Минхо посмотрел чуть внимательнее. — Ты хочешь вдохновения или безопасности? Джисон открыл рот. Закрыл. И, к собственному раздражению, понял, что ответа у него нет. Минхо кивнул, будто именно этого и ожидал. — Тогда слушай внимательно. Инструктаж был коротким, чётким и лишённым всякой лишней ласковости. Минхо объяснял маршрут, глубину, сигналы, границы, что делать при резкой смене течения, кому держаться ближе, где не трогать кораллы, как не мешать местной фауне и почему океан не обязан прощать глупость только потому, что кто-то считает себя «хорошим пловцом». Джисон слушал. Сначала из упрямства. Потом — потому что голос Минхо странно действовал на него. Он не успокаивал привычным способом. Не гладил, не обещал, не говорил, что всё будет хорошо. Наоборот, в нём было что-то жёсткое, почти беспощадное: море сильнее тебя, море старше тебя, море не твой бассейн. Но именно эта честность заземляла лучше любых утешений. Минхо не пытался сделать океан безопасным. Он просто показывал, где у страха есть форма. А если у страха есть форма — его можно обойти. Когда они вышли к лодке, Джисон почувствовал, как привычное волнение возвращается уже другим — солёным, острым, живым. Вода была так близко, что у него звенели пальцы. Феликс помахал им с берега. — Не умрите! — крикнул он. — Очень поддерживающе! — крикнул в ответ Джисон. — Я стараюсь! Чан рассмеялся и первым ступил на лодку. Джисон пошёл следом, но перед самым бортом на секунду замер. Минхо оказался рядом беззвучно. — Что? — Ничего. — Это не ответ. Джисон скосил на него глаза. — Вы со всеми такой приятный? — Только с теми, кто так мило краснеет. Сказать было нечего. Джисон выдохнул и поднялся на лодку. 🌊🌊🌊 Риф Нингалу раскрывался не сразу. Сначала была лодка — шум мотора, брызги, солёный ветер, белая пена за кормой. Потом берег начал отступать, дайвинг-центр стал маленьким светлым пятном, Феликс — золотой точкой на террасе. Пространство вокруг превращалось в синеву. Вода меняла цвет с каждым метром. У берега — прозрачная, почти невинная. Дальше — бирюзовая, сияющая. Ещё дальше — густая, глубокая, с тёмными прожилками рифа под поверхностью. Джисон сидел на борту и смотрел вниз, не в силах оторваться. Под лодкой уже проступал другой мир. Коралловые поля, похожие на каменные сады. Неровные гряды, мягкие ветвящиеся формы, круглые массивы, будто чьи-то древние мозги, раскрывшиеся под водой. Между ними вспыхивали рыбы — синие, жёлтые, серебряные, полосатые, нелепо яркие, словно природа здесь наконец перестала стесняться и достала все краски сразу. Чан, проверяя ремни снаряжения, заметил выражение его лица и улыбнулся. — Красиво? Джисон не смог ответить сразу. — Это… слишком. — В хорошем смысле? — В огромном. Чан понял. Он всегда понимал, даже когда Джисон говорил криво. Минхо стоял у носа лодки, проверяя группу. На солнце его волосы казались почти белым пламенем. Иногда ветер поднимал тонкие пряди, и Джисону почему-то казалось, что он смотрит не на человека, а на существо, которому суша просто временно разрешила стоять на себе. — Готовимся, — сказал Минхо. Люди и гибриды начали спускаться в воду. Чан ушёл одним из первых — тяжело, шумно, в облаке брызг. Через секунду он показался на поверхности, поднял руку, давая знак, что всё в порядке. За ним пошли остальные. Джисон подошёл к краю. Вода снизу смотрела на него. Прозрачная. Живая. Чужая. Он надел маску. Проверил ремешок. Сделал вдох. И прыгнул. Мир раскололся на свет и воду. Соль сомкнулась вокруг тела — не бассейновая, не домашняя, а настоящая, мощная, тёплая. Джисон на секунду завис между поверхностью и глубиной, чувствуя, как вода принимает его вес, разглаживает напряжение, подхватывает под рёбра. Его кожа будто вздохнула. Лёгкие раскрылись шире. Тело вспомнило себя — гибкое, сильное, созданное для движения. Он нырнул. Сначала всё было великолепно. Солнечные лучи падали в воду длинными, дрожащими колоннами. Под ним расстилался риф — бесконечный, сложный, живой. Рыбы двигались стаями, как мысли, слишком быстрые, чтобы ухватить. Кораллы стояли древними городами. Где-то вдалеке черепаха медленно проходила над дном, величественная и равнодушная, как маленькая планета. Джисон плыл и забывал дышать не потому, что не мог, а потому что красота сама забирала воздух. Он слышал собственное сердце. Глухие звуки воды. Далёкое дыхание дайверов через оборудование. Щелчки, потрескивание рифа, таинственную подводную жизнь, которая никогда не молчала по-настоящему. А потом они пошли глубже. Не резко. Не опасно. По маршруту, как Минхо и говорил. Но глубина изменила всё. Свет стал гуще. Поверхность — дальше. Давление легло на тело тяжёлой ладонью. Пространство вокруг перестало быть красивым садом и стало бездонным собором, где ты — слишком маленький, слишком тёплый, слишком временный. Джисон почувствовал это сразу. Сначала неприятное сжатие в груди. Потом холодок вдоль позвоночника. Потом мысль: слишком глубоко. Он моргнул. Маска сидела нормально. Вода была чистой. Чан плыл недалеко, чуть впереди, сосредоточенный и уверенный. Другие участники группы держались спокойно. Никто не паниковал. Кроме него. Нет. Не сейчас. Джисон попытался выдохнуть медленно, как учил Чан. Но вода вокруг вдруг стала слишком большой. Слишком открытой. Под ним уходила глубина. Над ним серебрилась далёкая поверхность. По бокам двигались тени кораллов и рыб, и всё это было живым, чужим, бесконечным. Ему захотелось наверх. Сразу. Жёстко. До боли. Тело дёрнулось, нарушая ритм. Сердце забилось в горле. Он сделал резкое движение руками, но от этого только сбился сильнее. Вода, секунду назад родная, стала плотной ловушкой. Вверх. Нужно вверх. Нужно— И тогда течение изменилось. Нет. Не течение. Что-то другое. Поток. Мягкий, широкий, уверенный. Он обогнул Джисона со спины, скользнул вдоль боков, подхватил его так осторожно, будто море вдруг обрело руки. Паника не исчезла, но замерла, сбитая с шага. Джисон резко открыл глаза. Перед ним был Минхо. Без баллона. Без тяжёлого снаряжения. Только собственное тело, которому вода подчинялась так естественно, будто они были одним существом. И теперь Джисон увидел его полностью. Гибрид манты. В воде Минхо выглядел почти нереальным. Бледная кожа под толщей океана казалась фарфоровой, а разбросанные по плечам, шее и бокам пятна ската-манты оживали под танцующими бликами света. Лучи, пробивавшиеся сквозь поверхность, скользили по его телу жидким серебром, заставляя узоры мерцать и переливаться при каждом движении. Жаберные дуги вдоль шеи едва заметно шевелились, размеренно пропуская через себя воду. Это движение было настолько естественным, что казалось частью самого моря. Его глаза, привыкшие к глубине, выглядели иначе, чем на суше. Зрачки слегка расширились, делая взгляд темнее и глубже. В полумраке подводного мира они напоминали бездонные омуты, в которых терялись солнечные отблески. Длинные заострённые уши время от времени вздрагивали, улавливая далёкие звуки океана — шелест течений между скалами, треск кораллов, низкие песни существ, скрытых где-то в синей бездне. Минхо двигался без усилий, словно был рождён не на границе двух миров, а принадлежал только одному — морю. Вода обнимала его тело, струилась вдоль гибких мышц и развевала светлые волосы подобно шёлковым лентам. Сейчас он казался не просто красивым. Он был частью глубины. Минхо не касался его. Не хватал. Не тащил. Не заставлял. Он просто кружил вокруг — медленно, плавно, создавая телом мягкие волны. Поток ложился на Джисона со всех сторон, выравнивая его положение, возвращая ощущение направления. Вода перестала быть хаосом. У неё снова появился ритм. Минхо поднял руку. Жест: смотри на меня. Джисон смотрел. Жест: дыши. Джисон попытался. Сначала рвано. Потом глубже. Потом ещё. Минхо сделал круг. Ещё один. Его движения были почти гипнотическими — широкими, текучими, нечеловечески грациозными. Он не боролся с водой, не прорезал её, не преодолевал. Он убеждал её. И вода слушалась. Паника медленно разжимала когти. Джисон понял, что больше не тонет в собственном страхе. Он висит в толще океана, обёрнутый чужим потоком, а перед ним — существо, похожее на призрак, на крыло, на тень луны под водой. И за спиной Минхо что-то сдвинулось. Сначала одна тень. Потом ещё. Потом десятки. Джисон замер. Из синевы вышли скаты. Манты. Огромные. Мощные. Безмолвные. Невозможные. Они двигались за Минхо, вокруг него, рядом с ним — как тёмные крылья океана. Их тела скользили в воде с такой плавной величественностью, что у Джисона заболело сердце . Белые нижние стороны вспыхивали в лучах солнца, тёмные спины растворялись в глубине. Они не плыли — летели. Медленно, древне, царственно. Один прошёл совсем близко. Джисон увидел его глаз. Чёрный. Спокойный. Непостижимый. И вся паника вдруг показалась маленькой. Не глупой — нет. Страх был настоящим. Но рядом с этими существами он стал частью чего-то большего. Маленькой дрожью живого тела в бесконечном море. Минхо остановился перед ним. Очень близко. Между ними дрожали пузырьки, свет и солёная вода. Он снова показал жест: всё хорошо? Джисон медленно поднял руку. Сжал пальцы в ответном знаке. Всё хорошо. И это было почти правдой. Почти — потому что сердце всё ещё билось слишком быстро. Почти — потому что глубина всё ещё была огромной. Почти — потому что Минхо смотрел на него так, будто видел не испуганного гибрида калана, а что-то, что Джисон сам в себе ещё не нашёл. Минхо чуть наклонил голову. А потом протянул руку. Не схватил. Просто предложил. Джисон посмотрел на эту руку — бледную, сильную, водную — и почему-то понял: если сейчас не возьмёт, потом будет жалеть. Не потому что боялся снова сорваться в панику. А потому что в этом жесте было не спасение. Приглашение. Он протянул пальцы. И коснулся ладони Минхо. Контакт оказался неожиданно тёплым. Джисон почему-то ждал холода — от этой почти лунной кожи, от его прозрачной красоты, от спокойствия, которое казалось выточенным из белого камня. Но рука Минхо была живая. Тёплая, плотная, надёжная. Его пальцы сомкнулись осторожно, без давления, оставляя Джисону возможность вырваться в любой момент. И именно поэтому Джисон не вырвался. Минхо потянул его за собой — не вверх, не к поверхности, а в сторону, мягко меняя направление. Не тащил. Вёл. Вода расступалась вокруг них. Джисон снова почувствовал ритм собственного тела: движение плеч, плавный толчок ног, лёгкое напряжение мышц. Паника, ещё недавно скрученная в груди тугим узлом, растворялась в солёной синеве. Глубина не стала меньше. Она всё ещё лежала под ними огромная, древняя, тёмная. Но теперь рядом был Минхо, а вокруг — манты, и страх перестал быть клеткой. Он стал дверью. Джисон плыл. Сначала неровно, осторожно, слишком внимательно прислушиваясь к себе. Потом свободнее. Вода скользила по коже, пробиралась в волосы, обнимала со всех сторон. В какой-то момент он заметил, что больше не ищет глазами поверхность. Он смотрит вниз. На риф. Нингалу раскрывался под ним, как живое сердце океана. Кораллы тянулись грядами и садами, белёсые, розовые, медовые, лиловые, будто кто-то собрал осколки рассвета и поселил их на дне. Между ними вспыхивали рыбы — невозможные, яркие, почти наглые в своей красоте. Стайка серебристых тел развернулась одновременно, как рассыпанная горсть монет. Жёлтая рыба с тёмной полосой юркнула в расщелину. Синяя, электрическая, как кусочек неба, мелькнула у самого лица Джисона и исчезла. Он забыл моргнуть. Минхо обернулся. Его волосы плавали вокруг лица бледным ореолом. Он посмотрел на Джисона внимательно, будто спрашивал без слов: видишь? Джисон видел. Видел так остро, что почти болело. И вдруг понял, почему некоторые места называют священными. Не потому что там тише. Не потому что там красивее. А потому что рядом с ними ты сам становишься меньше — и от этого честнее. Впереди медленно прошла манта. Огромная, тёмная, величественная. Её крылья двигались неторопливо, и каждое движение казалось не плаванием, а дыханием самого моря. За ней — ещё одна. И ещё. Десятки теней скользили в синеве, то поднимаясь ближе к свету, то уходя глубже, будто океан открывал перед Джисоном один из своих тайных залов. Минхо отпустил его руку. Джисон на мгновение напрягся, но не запаниковал. Минхо чуть отдалился и сделал круг вокруг него, медленно, широко, почти танцуя в воде. Манты ответили движением — их тёмные тела прошли следом, выстраиваясь в странный, завораживающий хоровод. Это было невозможно. Нереально. Слишком красиво для одного человеческого сердца. Джисон завис в толще воды, окружённый крыльями, светом и чужим спокойствием, и впервые за всё время в Австралии почувствовал не себя лишним в этом мире, а себя — частью. Маленькой. Испуганной. Восторженной. Но частью. Где-то сбоку показался Чан. Он плыл медленнее из-за снаряжения, но даже через маску Джисон увидел его глаза — широко раскрытые, потрясённые и счастливые. Чан поднял руку, показывая знак: ты в порядке? Джисон ответил. Да. И на этот раз это было правдой. Чан будто выдохнул всем телом. Минхо заметил этот обмен и едва заметно кивнул Чану. Между ними было что-то старое — не близость, не дружба в привычном смысле, скорее признание. Как у людей, которые давно знают: если нужно, можно доверить друг другу. Джисону стало странно от этой мысли. Он снова посмотрел на Минхо. И поймал себя на том, что пытается запомнить всё: линию его плеч под водой, тёмные глаза, белые волосы, резкий контраст между почти призрачной внешностью и абсолютной уверенностью в каждом движении. Минхо не принадлежал суше. Теперь это было очевидно. На земле он казался красивым и отстранённым, почти чужим. Но здесь, в воде, он становился правильным. Не человеком, который умеет плавать. А существом, которое море признало своим. И, кажется, море слушало его. Минхо вдруг приблизился снова и указал вниз. Джисон проследил за жестом. На коралловом выступе лежала черепаха. Большая, старая на вид, с узорчатым панцирем, покрытым мягкой тенью воды. Она смотрела на них без малейшего интереса, с тем древним спокойствием, которое доступно только тем, кто видел слишком много суеты и решил больше в ней не участвовать. Джисон непроизвольно улыбнулся под водой. Минхо увидел это. И улыбнулся в ответ. Едва заметно. Почти незаметно. Но Джисон всё равно почувствовал, как что-то в груди сорвалось вниз — и тут же взлетело обратно. Эта улыбка была не солнечной, как у Феликса. Не тёплой, как у Чана. Она была редкой. Сдержанной. Как отблеск луны на глубине, который можно пропустить, если не смотреть достаточно внимательно. Джисон смотрел. Слишком внимательно. Погружение длилось, наверное, не так долго, как ему показалось. Но внутри время растянулось, утонуло, потеряло обычные границы. Были только вода, риф и Минхо впереди. Чан сбоку. Медленный полёт мант. Свет, дробящийся на сотни золотых нитей. А потом Минхо подал сигнал возвращаться. И Джисон неожиданно понял, что не хочет. Не хочет наверх. Не хочет обратно в жару, голоса, полотенца, доски с расписанием и липкую реальность берега. Он хотел остаться ещё на минуту. Ещё на один вдох. Ещё на один взгляд. Но море не терпит жадности. Эту мысль он почему-то услышал в голосе Минхо, хотя тот ничего не сказал. Они начали подниматься. Медленно, осторожно, соблюдая ритм. Поверхность становилась ближе, свет — ярче, звуки — резче. Джисон чувствовал, как глубина отпускает его неохотно, будто огромная ладонь разжимается вокруг тела. Перед самым выходом наверх он обернулся. Манты уходили обратно в синеву. Одна из них задержалась чуть дольше остальных, прошла широким кругом и исчезла под рифом, как тень крыла, сложенного в сердце океана. Джисон вынырнул. Воздух ударил в лицо. Горячий. Солёный. Настоящий. Он резко вдохнул и закашлялся — не от нехватки кислорода, а от того, что мир снова стал слишком громким. Волны плеснули по подбородку. Где-то рядом всплыл Чан, снял загубник и первым делом спросил: — Ты как? Джисон попытался ответить, но вместо слов вышел какой-то странный смешок. Почти всхлип. Чан подплыл ближе. — Джисон? — Я видел их, — выдохнул Джисон. — Чан, я видел… — Я знаю. — Нет, ты не понимаешь. — Понимаю. — Нет, не понимаешь. Чан улыбнулся — мягко, устало, счастливо. — Тогда расскажешь потом. Джисон хотел сказать ещё что-то, но рядом бесшумно вынырнул Минхо. С его волос стекала вода, белые пряди прилипли к вискам, ресницы потемнели от влаги. На поверхности он снова выглядел почти слишком бледным под солнцем. Минхо отряхнулся и посмотрел на него. — Паниковал, — сказал он. Джисон моргнул. — Это первое, что Вы хотите сказать? — Но справился. И почему-то это прозвучало как похвала. Немного грубая. Сухая. Почти небрежная. Но настоящая. Джисон почувствовал, как у него предательски потеплели щёки. — Благодаря вам. Минхо пожал плечом. — Благодаря тому, что слушал. — Это тоже похвала? — Не привыкай. Чан рядом тихо фыркнул. — Он всегда такой. — Отвратительно, — пробормотал Джисон. Но улыбался. Минхо заметил. Конечно, заметил. Его взгляд на секунду задержался на лице Джисона — слишком внимательно, слишком спокойно, слишком глубоко для обычного взгляда. Потом он отвернулся и подал знак группе двигаться к лодке. На борту все говорили разом. Кто-то восторженно рассказывал про черепаху. Кто-то спорил, сколько было мант. Кто-то пересматривал кадры с водонепроницаемой камеры. Чан снял баллон и сел рядом с Джисоном, тяжело выдохнув. — Ну? — спросил он. Джисон сидел, обернувшись полотенцем, мокрый, растрёпанный, с солью на губах и лицом человека, которого только что разобрали на части и собрали заново. — Я не знаю, как это описать. — Попробуй. Джисон посмотрел на море. Оно сияло так спокойно, будто ничего не произошло. Будто оно не перевернуло его изнутри. — Мне показалось, — сказал он медленно, — что я вошёл в чужой сон. Очень старый. И он меня не выгнал. Чан долго молчал. Потом тихо сказал: — Значит, Нингалу тебя принял. Джисон хотел отшутиться. Сказать, что это звучит слишком пафосно. Что риф не может никого принимать, потому что он риф, а не приёмная комиссия. Но не сказал. Потому что где-то внутри ему казалось: Чан прав. Когда лодка вернулась к берегу, Феликс уже ждал их на террасе дайвинг-центра, с лимонадом в одной руке и телефоном в другой. — Ну? — крикнул он ещё до того, как они подошли. — Живы? — К сожалению для тебя, да, — отозвался Джисон. — Видел мант? Джисон остановился. И, видимо, что-то такое было у него на лице, потому что Феликс сразу перестал улыбаться насмешливо. — О, — сказал он мягко. — Видел. Джисон кивнул. — Видел. Феликс поставил стакан на стол и неожиданно обнял его. Осторожно. Не крепко. Так, чтобы Джисон мог отстраниться. Но тот не отстранился. Он стоял, мокрый, солёный, ещё дрожащий после глубины, и позволял Феликсу держать себя, пока Чан рядом спорил с инструктором о снаряжении, а Минхо где-то за их спинами отдавал короткие распоряжения персоналу. — Я же говорил, — прошептал Феликс. — Море решит тебя узнать. Джисон закрыл глаза. — И что теперь? Феликс чуть отстранился и посмотрел на него с тем самым тихим, почти древним выражением. — Теперь оно будет звать. Джисон хотел спросить, что это значит. Но не успел. Потому что к ним подошёл Минхо. На суше он снова казался собранным, сухим, почти недоступным. Но Джисон уже видел его под водой. Видел, как вокруг него танцевали манты. И теперь никакая отстранённость не могла обмануть. — Бан, — сказал Минхо, обращаясь к Чану. — Вы остаётесь здесь на ночь? — Да. Домик у побережья, как договаривались. Минхо кивнул. — Завтра утром я свободен. Если хотите увидеть северную часть рифа — приходите к шести. Чан посмотрел на Джисона. Феликс тоже. Джисон понял, что решение почему-то ждут от него. Он посмотрел на Минхо. Тот не уговаривал. Не улыбался. Не обещал чудес. Просто стоял перед ним — бледный, спокойный, невозможный — и смотрел так, будто уже знал ответ. — Я приду, — сказал Джисон. Слишком быстро. Слишком честно. Минхо чуть приподнял бровь. — Без паники? Джисон выпрямился. — Не обещаю. И тогда Минхо снова улыбнулся. Едва заметно. Но теперь Джисон уже точно знал, что не придумал. Феликс медленно повернулся к Джисону. На его лице расплывалась такая улыбка, что Джисону сразу захотелось утопиться обратно в океане. — Не начинай, — предупредил он. — Я ещё ничего не сказал. — У тебя лицо говорит. — Моё лицо очень наблюдательное. Чан посмотрел то на Феликса, то на Джисона, потом на уходящего Минхо — и слишком быстро сделал вид, что рассматривает расписание на доске. — Чан, — подозрительно сказал Джисон. — Что? — Почему ты молчишь? — Я уважаю личное пространство. Феликс прыснул. — С каких пор? — С сегодняшнего дня. Джисон застонал и закрыл лицо полотенцем. Но под полотенцем улыбался. А вечером, когда они добрались до маленького домика у побережья, когда Феликс устроился на веранде с книгой, Чан возился на кухне с ужином, а Джисон вышел к воде один, он впервые понял, что Феликс имел в виду. Море звало. Не голосом. Не словами. Оно просто шумело в темноте — ровно, глубоко, бесконечно. Волны накатывали на песок и уходили обратно, оставляя после себя блестящие следы под луной. Джисон стоял босиком у кромки воды. Соль засохла на коже. Волосы ещё пахли океаном. В груди было странно пусто и полно одновременно. Он думал о мантах. О рифе. О глубине, которая почти сломала его — и о руке, протянутой в самый нужный момент. О Минхо. Ли Минхо. Имя больше не звучало буднично. Оно легло где-то внутри, как гладкий камень на дно. Тихо. Тяжело. Неизбежно. Джисон сделал шаг в воду. Волна коснулась его ступней и отступила. И ему вдруг показалось — совершенно безумно, невозможно, глупо, — что где-то в чёрной глубине под луной что-то огромное и крылатое медленно разворачивается в его сторону. Будто океан действительно запомнил его. — Что тут высматриваешь? Голос Минхо разрезал мерный шум волн так неожиданно, что Джисон вздрогнул всем телом. Он резко обернулся, едва не поскользнувшись на влажном песке. Сердце ухнуло вниз, потом тут же метнулось обратно к горлу — испуганное, глупое, слишком громкое для такой тихой ночи. Минхо стоял в нескольких шагах от него. Просто стоял. Будто появился из темноты сам собой: бледная кожа, почти белые волосы, лёгкая рубашка, распахнутая у горла, и лицо, на котором не было ни вины, ни удивления. Только спокойное, едва заметно насмешливое внимание. Луна касалась его плеч холодным светом. От этого Минхо казался ещё более нереальным — не человеком, а отражением, случайно сошедшим с воды на берег. — Ты вообще нормальный? — выдохнул Джисон, хватаясь за грудь. — Нельзя так подкрадываться. Минхо чуть склонил голову. — Я не подкрадывался. — Ты материализовался из воздуха. — Из песка, скорее. — Это не лучше. Минхо посмотрел на него так, будто всерьёз обдумывал спор, но решил пожалеть. — Ты слишком громко смотришь на океан. Джисон моргнул. — Что? — Стоишь тут с таким лицом, будто ждёшь, что он ответит. Это было слишком точное попадание. Джисон отвернулся к воде, делая вид, что внезапно заинтересовался пеной у кромки прибоя. Волна мягко накатила на песок, коснулась его ступней и отступила обратно, оставляя после себя тонкую серебристую линию. — Может, и жду, — пробормотал он. Минхо не засмеялся. И почему-то от этого Джисону стало спокойнее. Он ожидал шутки. Колкости. Чего-то сухого и режущего, как все фразы Минхо днём. Но тот только подошёл ближе и остановился рядом — не слишком близко, но достаточно, чтобы Джисон почувствовал его присутствие всем боком. Тихое. Прохладное. Собранное. — Океан отвечает не сразу, — сказал Минхо. Джисон посмотрел на него искоса. — А ты это откуда знаешь? — Я слушаю давно. Ответ прозвучал так просто, будто речь шла о погоде. Но за этой простотой стояло что-то огромное. Глубина. Годы. Привычка к воде, к течениям, к существам, которые не говорят голосом, но всё равно оставляют в мире свои знаки. Джисон не сразу нашёлся, что сказать. — Ты всегда так тихо ходишь? Минхо слегка пожал плечом. — Привычка. — Откуда? Он посмотрел на воду. — В море лишний шум пугает. Если двигаешься резко, всё вокруг тебя меняется. Рыбы уходят. Скаты разворачиваются. Черепахи прячутся. Вода запоминает, как ты ведёшь себя в ней. Джисон слушал, не перебивая. — На суше это тоже остаётся, — продолжил Минхо. — Двигаться мягко. Не тратить лишнее. Не ломать пространство вокруг себя. — Звучит красиво. Минхо повернул к нему лицо. — А ты всё делаешь наоборот. Джисон возмущённо открыл рот. — Что? — Врываешься. — Неправда. — Споришь с воздухом. С солнцем. С глубиной. С собственным страхом. — Это называется характер. — Это называется шум. Джисон уставился на него, поражённый наглостью. Минхо смотрел спокойно. А потом уголок его губ едва заметно дрогнул. И Хан понял, что над ним издеваются. — Ты ужасный, — сказал он. — Иногда. — Иногда? — Сейчас — немного. — Невероятно честно. — Ты спросил. — Я не спрашивал! Минхо наконец улыбнулся — почти неуловимо, но достаточно, чтобы у Джисона внутри что-то неприятно и сладко перевернулось. Он ненавидел эту улыбку. Нет. Не ненавидел. Это было хуже. Он хотел увидеть её снова. Сразу. Жадно. Глупо. Минхо будто заметил, потому что его взгляд стал внимательнее. Не острым — нет. Скорее тёплым в своей темноте. Будто он нашёл что-то любопытное и теперь решал, как близко можно подойти, чтобы не спугнуть. — Пройдёмся? — спросил он. Джисон моргнул. — Куда? — Вдоль берега. — Сейчас? — Нет, через три дня. Конечно сейчас. Джисон фыркнул. — Ты флиртуешь так, будто ругаешься. — А ты смущаешься так, будто злишься. От этого стало хуже. Потому что это тоже было правдой. Джисон почувствовал, как уши предательски дёрнулись в волосах, и мгновенно отвернулся. — Я не смущаюсь. — Конечно. — Я просто устал после погружения. — И поэтому краснеешь? — Это от солнца. — Ночью? — Австралия странная страна. Минхо тихо рассмеялся. Не так, как Чан — открыто, тепло, всем телом. Не так, как Феликс — ярко, звонко, с солнечной искрой. Смех Минхо был низким и коротким, будто вода на секунду коснулась камня и сразу ушла обратно. Но Джисон услышал его — и почему-то захотел сохранить. Они пошли вдоль берега. Ночь была тёплой, но не душной. После дневного пекла она казалась почти милосердной. Воздух пах солью, водорослями, нагретым песком и чем-то горько-зелёным, что приносил ветер со стороны суши. Волны ложились на берег лениво, с равномерным шорохом, будто кто-то бесконечно перелистывал страницы огромной книги. Луна висела низко и ярко. Под ногами песок сначала был сухим и мягким, потом становился плотнее ближе к воде, прохладным, влажным, удобным. Джисон шёл босиком, чувствуя, как земля наконец не обжигает и не отталкивает его. Как будто ночь сгладила все острые края Австралии. И рядом был Минхо. Странно, но с ним было комфортно. Не легко — нет. Лёгкость была с Чаном: привычная, тёплая, проверенная временем. С Феликсом было солнечно и быстро, будто разговор сам бежал впереди них. А с Минхо было иначе. Тише. Глубже. Рядом с ним Джисон не чувствовал необходимости заполнять каждую паузу. Минхо не торопил. Не требовал немедленных ответов. Не лез внутрь с заботой, но и не отстранялся полностью. Он просто шёл рядом — спокойный, прохладный, внимательный — и от этого внутри у Джисона постепенно расправлялось что-то сжатое. Они говорили обо всём и одновременно ни о чём. О рифе. О том, что манты иногда возвращаются к одним и тем же местам, словно у них тоже есть любимые дороги. О том, как Чан в школе однажды подрался из-за чьей-то украденной кепки и потом три дня ходил с видом оскорблённой справедливости. — Это очень на него похоже, — сказал Джисон. — Он всегда был слишком правильным, — ответил Минхо. — Ты говоришь это так, будто это недостаток. — Иногда да. — А ты, значит, неправильный? Минхо посмотрел на него боком. — А ты как думаешь? Джисон хотел ответить шуткой, но не смог сразу. Потому что луна ложилась на лицо Минхо тонким светом. Потому что его волосы казались почти серебряными. Потому что в темноте его глаза были ещё глубже, чем днём, и в них отражалась вода. — Думаю, — сказал Джисон медленно, — ты из тех, кто делает вид, что ему всё равно, хотя на самом деле замечает слишком много. Минхо замолчал. Впервые за вечер Джисону показалось, что он попал точно. Слишком точно. Ветер прошёл между ними, поднял волосы у Джисона на висках. Он уже хотел отступить в безопасную колкость, извиниться, пошутить, разрушить внезапную серьёзность — но Минхо заговорил первым. — А ты из тех, кто делает вид, что ему страшно меньше, чем есть. Джисон сглотнул. — Нечестно. — Почему? — Потому что это было слишком очевидно. — Я заметил ещё на лодке. — Что именно? — Что ты смотришь на глубину как на дом, в который боишься войти. Джисон остановился. Волна накатила на ступни и ушла. Некоторое время они молчали. Эта фраза вошла под кожу тихо, без насилия — и всё равно оставила след. Дом, в который боишься войти. Да. Именно так. Вода всегда была его стихией, но глубина — нет. Вода могла быть укрытием. Игрой. Спасением. Привычным холодом вокруг тела. Но глубина требовала доверия. Она не обнимала — она принимала целиком. А Джисон всю жизнь учился не отдавать себя целиком никому и ничему. Даже морю. Особенно морю. — Ты всегда так говоришь? — спросил он глухо. — Как? — Будто вырываешь человеку кость и спрашиваешь, почему он хромает. Минхо посмотрел на него. И снова эта почти-улыбка. — Не всем. — Мне повезло? — Возможно. — Звучит как угроза. — Может быть. Джисон не выдержал и рассмеялся — тихо, немного нервно. Серьёзность отпустила, но не исчезла. Она осталась между ними, только стала мягче, как камень, обточенный водой. Они пошли дальше. Берег постепенно менялся. Песчаная полоса сужалась, по краям появились тёмные камни, влажные от прилива. Вдалеке чернели низкие скалы, а за ними, казалось, начиналась совсем другая часть побережья — более дикая, скрытая, не предназначенная для туристических открыток. Джисон не заметил, когда именно взял Минхо за руку. Это произошло так естественно, что осознание пришло позже. Он переступал через скользкий камень, машинально протянул руку для равновесия — и Минхо подал свою. Пальцы сомкнулись. Джисон сделал шаг. Ещё один. Камни закончились. А он так и не отпустил. Минхо тоже. Сначала Джисон не понял. Потом понял — и рванулось так резко, что стало почти больно. Рука Минхо была прохладнее, чем днём. Не ледяная, но ощутимо холодная после ночного ветра и близости воды. Его пальцы были сильными, с чуть шершавыми подушечками. Он держал спокойно, без демонстративной нежности, без нажима. И именно эта будничность убивала Джисона окончательно. Как будто это было нормально. Как будто они уже сто раз так ходили вдоль берега, держась за руки. Как будто мир не должен был остановиться из-за этого. Джисон смотрел перед собой слишком сосредоточенно. Минхо, конечно, заметил. — Ты опять очень громко думаешь. — Заткнись. — Смущаешься? — Я сейчас отпущу твою руку. — Отпусти. Джисон не отпустил. Минхо тихо хмыкнул. — Так и думал. — Ты невыносимый. — Ты повторяешься. — Потому что ты продолжаешь быть невыносимым. — А ты продолжаешь держать меня за руку. Джисон резко повернулся к нему, собираясь сказать что-то убийственное, но слова исчезли. Минхо был близко. Слишком близко. Лунный свет трогал его скулы, ресницы, линию губ. Ветер шевелил почти белые пряди. Его взгляд был тёмным, спокойным и совсем не насмешливым теперь. У Джисона пересохло во рту. — Куда мы идём? — спросил он, потому что нужно было сказать хоть что-нибудь. Минхо посмотрел вперёд. — Уже пришли. Они обогнули последний выступ скалы. И бухта раскрылась перед ними. Джисон остановился. Мир тоже. Вода светилась. Не отражала луну. Не блестела от волн. Именно светилась — изнутри, мягким, синим, почти неземным сиянием. Каждый накат волны вспыхивал холодным огнём, рассыпался по песку мерцающей пеной и гас, оставляя за собой светящиеся следы. Там, где вода касалась камней, вспыхивали голубые искры. Там, где мелкая волна ломалась у берега, появлялось целое созвездие. Бухта была маленькой, скрытой между тёмными скалами, будто океан спрятал здесь кусок ночного неба и позволял увидеть его только тем, кто пришёл вовремя. — Что это… — прошептал Джисон. Голос сорвался. Минхо встал рядом. Их руки всё ещё были сплетены. — Биолюминесцентный планктон. Здесь бывает не всегда. Только когда течение приносит его в бухту. Джисон сделал шаг вперёд. Под его ступнёй влажный песок вспыхнул голубым. Он ахнул — тихо, почти детски — и сделал ещё один шаг. Снова свет. Мягкий, живой, невозможный. — Боже, — выдохнул он. — Минхо… Имя сорвалось само. Без фамилии. Без дистанции. Просто Минхо. Тот посмотрел на него, но ничего не сказал. Джисон подошёл к самой воде и опустился на корточки. Провёл пальцами по мелкой волне — и вокруг его руки вспыхнули сотни крошечных звёзд. Синий свет облепил кожу, дрогнул, рассыпался, погас. Он засмеялся. Не нервно. Не защищаясь. Чисто. Так, как смеются, когда красота оказывается слишком большой и ей больше некуда деваться, кроме как вырваться из груди звуком. — Это самое красивое место на планете, — сказал он. Минхо стоял чуть позади. — Ты видел не всю планету. — Мне достаточно. Джисон повернулся к нему. И замер. Потому что Минхо смотрел не на воду. На него. В синем свечении бухты его лицо стало почти нереальным: бледная кожа, тёмные глаза, холодный свет на губах, белые волосы, подсвеченные будто изнутри. Но во взгляде не было холода. Там было что-то напряжённое, тихое, слишком честное. Так смотрят, когда решение уже принято, но человеку всё ещё дают шанс отступить. Джисон медленно поднялся. Вода облизнула его ступни, вспыхнула вокруг щиколоток голубым огнём. Между ними оставалось всего несколько шагов. — Почему ты привёл меня сюда? — спросил он тихо. Минхо не сразу ответил. — Хотел посмотреть, как ты увидишь это впервые. У Джисона дрогнуло сердце. — И как? Минхо сделал шаг ближе. — Стоило семнадцати часов дороги. Джисон забыл, как дышать. Это был флирт. Ужасный, прямой, спокойный, произнесённый так, будто Минхо просто сообщил температуру воды. И от этого он действовал сильнее. — Ты… — Джисон нервно облизнул губы. — Ты специально так говоришь? — Как? — Будто ничего не делаешь. — А я что-то делаю? Минхо сделал ещё шаг. Теперь синий свет от воды ложился им на лица, на руки, на мокрый песок между ними. Волны вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, будто бухта дышала звёздами. Джисон мог бы отступить. Наверное. Если бы хотел. Но он не хотел. Минхо поднял руку медленно — достаточно медленно, чтобы Джисон успел понять, достаточно осторожно, чтобы он мог отстраниться. Холодные пальцы коснулись его щеки. Джисон замер. Холодные пальцы Минхо коснулись его щеки так осторожно, будто он боялся спугнуть не самого Джисона, а тот тонкий свет, который дрожал между ними. Кожа у Минхо была прохладная — после ночи, после моря, после ветра, — и от этого прикосновение ощущалось почти нереальным. Как раковина, найденная в песке на рассвете. Как вода, набранная в ладонь. Джисон невольно прикрыл глаза. Не потому что боялся. Потому что иначе было слишком много. Слишком много света вокруг. Слишком много шума волн. Слишком много близости. Слишком много Минхо — его запаха, солёного и чистого, его дыхания, его молчания, которое вдруг стало громче любых слов. Большой палец Минхо едва заметно провёл по его скуле. — Если не хочешь, — сказал он тихо, — скажи сейчас. Джисон открыл глаза. В синем свечении бухты Минхо казался частью этого места: тёмные глаза, белые волосы, холодный свет на коже, спокойствие прилива в каждом движении. Только пальцы у щеки выдавали его — в них была не отстранённость, а напряжение. Сдержанное. Живое. Он тоже ждал. Не брал. Ждал. И Джисон, у которого обычно находилось слишком много слов даже для самых неподходящих моментов, вдруг не смог сказать ни одного. Он только чуть повернул лицо к ладони Минхо. Этого хватило. Минхо приблизился медленно. Так медленно, что Джисон успел услышать, как море откатывается от берега. Как где-то в темноте скрипит мокрый камень. Как его собственное бьётся тяжело и сбивчиво, будто птица, попавшая в ладони и не решающаяся улететь. А потом Минхо поцеловал его. Мягко. Почти невесомо. Сначала это было просто касание — осторожное, тёплое, солёное от моря. Губы Минхо коснулись его губ так бережно, будто задавали вопрос, на который Джисон мог ответить только дыханием. И он ответил: выдохнул, дрогнул, подался ближе совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы поцелуй перестал быть случайностью. Минхо удерживал его лицо ладонью, большим пальцем у виска, другой рукой едва коснувшись затылка — не притягивая резко, а словно помогая ему остаться в этом мгновении. Джисон почувствовал, как пальцы скользнули в его влажные от морского воздуха волосы, и от этой простой, почти нежной опоры у него подкосились колени. Поцелуй стал глубже не сразу. Он раскрывался постепенно — как волна, которая сперва только касается ступней, потом поднимается выше, обнимает щиколотки, колени, и вдруг ты понимаешь: тебя уже держит море. Минхо целовал так же, как двигался в воде. Плавно. Точно. Без лишней спешки. В нём не было жадной грубости, не было попытки захватить или доказать. Но была сила — тихая, уверенная, почти опасная в своей сдержанности. Он будто слушал каждую реакцию Джисона: короткий вдох, дрожь пальцев, едва заметный наклон головы. И отвечал на всё — мягко меняя угол, задерживаясь на секунду дольше, отпуская ровно настолько, чтобы Джисон сам потянулся следом. А Джисон тянулся. Сначала робко, ошеломлённо, словно не веря, что это действительно происходит с ним — здесь, в самой красивой бухте на свете, под огромным австралийским небом, в воде, которая вспыхивала голубым светом от каждого движения. Потом увереннее. Его руки сами нашли ткань рубашки Минхо, сжали её на груди, смяли, удержали. Минхо тихо выдохнул ему в губы. И этот выдох прошёл по Джисону сильнее любого прикосновения. Вокруг них море светилось. Мир стал почти невозможным: тёмные скалы, луна, синий огонь под ногами и поцелуй — тёплый, медленный, до боли настоящий. Джисон не знал, сколько это длилось. Может, несколько секунд. Может, целую жизнь. В какой-то момент Минхо чуть отстранился, но не отпустил. Их лбы почти соприкасались, дыхание смешивалось, губы всё ещё были близко-близко. Рука Минхо оставалась на его щеке, и Джисон вдруг понял, что сам держится за него слишком крепко. Он должен был смутиться. Сказать что-нибудь резкое. Спрятаться за сарказмом. Вернуть себе привычную форму. Но не смог. Вместо этого он тихо спросил: — Почему? Голос прозвучал хрипло. Слишком открыто. Минхо посмотрел на него так, будто этот вопрос был одновременно самым простым и самым трудным из всех. — Потому что хотел. Джисон нервно рассмеялся — почти беззвучно. — Великолепное объяснение. — Честное. — Ты всегда такой? — Какой? — Невыносимо прямой. Минхо большим пальцем снова провёл по его скуле. На этот раз Джисон не смог скрыть дрожь. — С тобой — да. Эти два слова оказались хуже поцелуя. Нет. Сильнее. Поцелуй был событием для тела. А эти слова — для сердца. Джисон отвёл взгляд к воде, потому что выдерживать Минхо на таком расстоянии было совершенно невозможно. В бухте вспыхнула очередная волна, и по песку побежали россыпи синего света. — Ты привёл меня сюда, чтобы поцеловать? — Нет. — Нет? — Я привёл тебя сюда, потому что ты должен был это увидеть. Джисон посмотрел на него. — А поцелуй? Минхо слегка наклонил голову. — Это уже ты сделал. — Я?! — Ты смеялся. Джисон растерялся. — Что? — Когда увидел свет. Ты смеялся так, будто впервые поверил, что мир может быть добрым. Слова легли между ними тихо. И от этой тишины Джисону стало почти больно. Он хотел возразить. Сказать, что Минхо драматизирует. Что это глупость. Что он просто был впечатлён планктоном, а не пережил откровение вселенского масштаба. Но во рту пересохло. Потому что Минхо снова попал точно. Слишком точно. Джисон посмотрел на воду. На светящиеся следы у своих ног. На тёмное море за бухтой. На огромную ночь, которая вдруг стала не страшной, а глубокой. — Я не знаю, что с этим делать, — признался он. Минхо не спросил, с чем именно. С поцелуем. С морем. С тем, что между ними появилось за один день — невозможно быстро, невозможно ярко, невозможно не вовремя. Он только сказал: — Не обязательно сразу что-то делать. — А что тогда? — Запомнить. Джисон снова повернулся к нему. Минхо смотрел спокойно, но теперь в его спокойствии была мягкость. Редкая. Неуверенная почти. Как будто он сам не до конца понимал, почему сказал это именно так. — Просто запомнить? — переспросил Джисон. — Для начала. Джисон тихо выдохнул. В этом было что-то удивительно честное. Не обещание. Не требование. Не попытка вписать мгновение в какие-то правила. Просто — запомнить. Оставить внутри, как раковину в кармане. Как соль на коже. Как свет, который вспыхивает только если его потревожить. Минхо отпустил его щеку, но руку не убрал далеко — пальцы скользнули ниже, к запястью, и задержались там. — Замёрз? — спросил он. Джисон фыркнул. — Я гибрид калана. — Это не ответ. — Немного. Минхо снял с плеч лёгкую рубашку и накинул ему на плечи. Джисон хотел отказаться просто из принципа, но ткань оказалась тёплой от тела Минхо, пахла солью, ветром и чем-то едва уловимо сладким. Отказываться стало невозможно по объективным причинам. По очень серьёзным научным причинам. — Не смотри так, — пробормотал он. — Как? — Будто всё знаешь. — Я многое знаю. — Скромность умерла? — Утонула. Джисон рассмеялся, прикрываясь рубашкой чуть сильнее. Они ещё долго стояли у воды. Не целовались снова — хотя тишина между ними несколько раз становилась такой плотной, что Джисон чувствовал: достаточно одного движения, одного наклона головы, одного вдоха. Но Минхо не торопил. Он вообще, кажется, умел не торопить лучше всех людей на свете. Умел оставлять пространство даже там, где всё внутри требовало приблизиться. И от этого хотелось приблизиться ещё сильнее. Они медленно пошли обратно. Теперь дорога казалась другой. Те же камни, тот же песок, те же тёмные скалы — но всё будто сдвинулось на миллиметр, и этого хватило, чтобы мир перестал быть прежним. Джисон шёл рядом с Минхо, кутаясь в его рубашку, и чувствовал себя одновременно глупым, счастливым, напуганным и каким-то оглушённо живым. На сложном участке Минхо снова подал ему руку. На этот раз Джисон взял её осознанно. Без оправдания камнями. Без случайности. Минхо ничего не сказал. Только пальцы его сомкнулись чуть крепче. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри у Джисона снова вспыхнула та самая голубая бухта. У домика свет на веранде ещё горел. Феликс сидел в плетёном кресле, завернувшись в плед, с книгой на коленях. Чан рядом что-то смотрел в телефоне, но поднял голову почти сразу, как они приблизились. Феликс первым заметил рубашку на плечах Джисона. Потом их руки. Потом лицо Джисона. Его собственное лицо озарилось таким выражением, что Джисон мгновенно понял: катастрофа неизбежна. — Даже не начинай, — сказал он заранее. Феликс медленно закрыл книгу. — Я молчу. — Ты сияешь. — Я природно сияющий. — Феликс. Чан посмотрел на Минхо. Минхо посмотрел на Чана. Между ними повисло короткое молчание, в котором было слишком много старого знания и слишком мало удивления. — Прогулялись? — спросил Чан наконец. Джисон почувствовал, как у него вспыхивают уши. — Да. Феликс улыбнулся так сладко, что хотелось бросить в него тапком. — Очень познавательно, я вижу. — Я сейчас уйду в океан и не вернусь. — Там темно. — Мне всё равно. Минхо рядом едва слышно хмыкнул. Этот звук почему-то добил Джисона окончательно. — Я спать, — заявил он, резко отпуская руку Минхо и почти маршируя к двери. — В рубашке Минхо? — невинно спросил Феликс. Джисон остановился. Медленно посмотрел вниз. Потом на Минхо. Тот стоял с совершенно спокойным лицом. — Верну завтра, — сказал Джисон быстро. — Оставь пока, — ответил Минхо. Чан кашлянул. Феликс спрятал улыбку в плед, но плечи у него предательски дрожали. Джисон понял, что если останется ещё на секунду, то либо умрёт от смущения, либо скажет что-нибудь абсолютно непоправимое. Поэтому он скрылся в доме. В комнате было тихо. Сквозь открытое окно доносился шум океана. Уже не такой чужой, как вчера. Не такой пугающий, как утром. Теперь в нём было что-то личное. Почти тайное. Джисон сел на край кровати и медленно коснулся пальцами своих губ. Глупо. Безумно глупо. Но он всё ещё чувствовал поцелуй. Мягкость. Соль. Холодную ладонь на щеке. То, как Минхо спросил без слов. То, как не забрал больше, чем Джисон сам готов был дать. Он опустил взгляд на рубашку. Белая ткань была слишком большая, пахла Минхо и морем. Джисон сжал край в пальцах и закрыл глаза. Просто запомнить. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что значит поцелуй, случившийся между двумя почти незнакомыми людьми в бухте, где море светится от планктона. Не знал, можно ли доверять такому быстрому притяжению. Не знал, не разобьётся ли всё это утром о реальность, о расписание погружений, о чужие города и расстояния. Но сейчас, в этой ночи, под шум Нингалу, он позволил себе не знать. Позволил себе только помнить. Минхо. Светящаяся вода. Холодные пальцы. И ощущение, что где-то очень глубоко внутри него тоже что-то вспыхнуло — неярко, осторожно, но уже необратимо. 🌊🌊🌊 Утром Джисон пожалел, что согласился на второе погружение. Точнее, не на само погружение. О погружении он, вопреки здравому смыслу, думал почти всю ночь. Вспоминал синюю светящуюся бухту, холодные пальцы Минхо на своей щеке, вкус соли на губах и странное, почти болезненное ощущение, будто внутри него что-то впервые за долгое время перестало прятаться. Он жалел о другом. О подъёме. О чудовищно раннем, бесчеловечном, морально незаконном подъёме. Когда Чан постучал в дверь его комнаты в начале пятого утра, Джисон сначала решил, что случился пожар. Или землетрясение. Или конец света. Потому что никакая другая причина, по его мнению, не могла оправдать существование людей в такое время. — Джисон, вставай, — негромко позвал Чан из-за двери. — Нам нужно выехать через двадцать минут. Джисон приоткрыл один глаз. Комната была серо-синей от предрассветной темноты. Океан за окном шумел так ровно и спокойно, будто издевался. Тело было тяжёлым, голова — ватной, волосы — после ночного ветра и солёного воздуха — жили собственной трагической жизнью. — Я умер, — хрипло сообщил он в подушку. — Значит, воскресай. — Ненавижу тебя. — Знаю. — Ненавижу Минхо. Тишина была подозрительной, и Хан приподнялся с подушки вглядываясь в темноту комнаты. — Вот это уже вряд ли, — сказал Чан. Джисон резко натянул одеяло на голову. — Уходи. — Через двадцать минут. — Передай океану, что я отменяю встречу. — Передам. Но он уже ждёт. Это было низко. Очень низко. Потому что после этих слов Джисон всё-таки сел на кровати. Он выглядел, вероятно, как существо, выловленное из моря, высушенное на солнце и возвращённое к жизни исключительно силой раздражения. Но встал. Умылся ледяной водой, злясь на зеркало, на Чана, на Минхо, на Австралию, на собственное сердце, которое при имени Минхо начинало вести себя совершенно неприлично. Это не был официальный групповой сбор. Не экскурсия из дайвинг-центра, не расписание на доске, не толпа туристов с камерами и громкими голосами. Минхо должен был показать им что-то особенное. Что именно — Джисон так и не понял. Он спросил вчера, когда они возвращались от бухты. Минхо только посмотрел на него этим своим тёмным спокойным взглядом и сказал: — Увидишь. Невыносимый человек. Невыносимый, бледный, красивый человек, который целовал так, будто знал тайный язык приливов. Джисон почти зло натянул на себя лёгкую рубашку, потом замер. Не свою. Рубашку Минхо. Ту самую, которую он вчера так и не вернул. Белая ткань была мягкой, свободной, ещё едва уловимо пахла солью и чужой кожей. Джисон несколько секунд смотрел на отражение в зеркале, чувствуя, как предательское тепло расползается по груди. Потом быстро накинул сверху худи. Как будто это могло что-то скрыть. Когда он вышел на кухню, Феликс уже сидел за столом, обхватив ладонями кружку чая. Выглядел он удивительно бодро для человека, который тоже встал в предрассветном аду. — Доброе утро, маленькое морское несчастье, — ласково сказал он. Джисон показал ему средний палец. Феликс сияюще улыбнулся. — Значит, живой. Чан поставил перед Джисоном стакан воды и тарелку с тостом. — Ешь. — Я не голоден. — Ешь. — Ты не мой отец. — Но ведёшь ты себя так, будто тебе нужен взрослый. Феликс подавился чаем. Джисон взял тост только ради того, чтобы не дать Чану победить морально. Они вышли из домика, когда мир ещё не проснулся окончательно. Воздух был прохладнее, чем днём, почти нежный. Австралия в этот час казалась другой — не хищной и раскалённой, а затаившейся, притихшей перед первым вдохом солнца. Песок под ногами был тёмным, влажным, плотным. Небо над океаном начинало светлеть у самой линии горизонта: сначала тонкой серебряной полосой, потом персиковым размывом, потом золотом, которое медленно растекалось по воде. Джисон остановился. Сонливость ушла не сразу, но отступила. Рассвет в Австралии был великолепен. Он не поднимался резко. Не вспыхивал. Он стелился по морю, как тёплая ткань. Лёг золотистыми дорожками на волны, обвёл пену мягким светом, коснулся парусов у маленькой пристани и будто заставил весь мир на мгновение задержать дыхание. Джисон смотрел и не мог пошевелиться. Ему казалось, что он никогда не любил жизнь так сильно, как любит её сейчас. Не абстрактно. Не громко. А вот так: босыми ступнями на холодном песке, солью на губах, сонным телом, океаном перед собой, Чаном и Феликсом рядом, и где-то впереди — Минхо, который обещал показать что-то особенное. Жизнь вдруг оказалась не тяжёлой ношей, не чередой дедлайнов, тревог, перелётов и попыток быть нормальным. Она оказалась рассветом. Водой. Ожиданием. — Красиво? — тихо спросил Чан. Джисон не стал спорить. — Очень. Феликс мягко улыбнулся. — Вот поэтому и стоило встать. — Не привыкай к моей благодарности, — пробормотал Джисон. — Она у тебя всё равно выражается агрессией. — Это мой стиль. — Знаем. У причала их уже ждал Минхо. И, конечно, он выглядел так, будто проснулся не в четыре утра, а родился из самого рассвета. На нём была светлая рубашка, тонкая ветровка, волосы — почти белые в утреннем свете — были убраны с лица, но ветер всё равно вытаскивал отдельные пряди и бросал ему на лоб. Он стоял у небольшой яхты с парусом, одной рукой придерживая канат, и смотрел на приближающихся так спокойно, будто весь этот золотой мир вокруг был всего лишь фоном. Джисон ненавидел, как быстро у него сбилось дыхание. Минхо перевёл взгляд на него. На секунду. На рубашку, скрытую под худи, но всё равно, кажется, каким-то невозможным образом им опознанную. Уголок его губ дрогнул. Джисон мгновенно отвернулся к морю. Феликс, естественно, всё заметил. — Доброе утро, Минхо, — пропел он слишком невинно. — Феликс, — кивнул Минхо. — Джисон. Вот это он сказал иначе. Не громче. Не мягче даже. Просто имя прозвучало так, будто Минхо помнил, как оно ложилось между ними вчера в светящейся бухте. Джисон прочистил горло. — Утро. — Не любишь вставать рано? — Я вообще не считаю это «вставать». Это насильственное извлечение души из тела. Минхо посмотрел на Чана. — Он всегда такой? — Утром хуже, — честно ответил Чан. — Предатель, — сказал Джисон. — Забирайтесь, — сказал Минхо. Это была даже не лодка. Скорее небольшая яхточка — светлая, аккуратная, с парусом, сложенным у мачты, и низкими сиденьями по бокам. Не роскошная, не туристически блестящая, а живая: с потёртыми поручнями, запахом соли, верёвок, дерева и утреннего ветра. Феликс сразу устроился ближе к середине, обняв рюкзак с едой и бутылками воды. — Я не ныряю, — предупредил он. — Я эстетически сопровождаю. — Твоя официальная должность, — сказал Чан. — Очень важная. Минхо отвязал канат, проверил мотор, потом поднял парус, когда они вышли дальше от берега. Ветер наполнил ткань мягким хлопком, яхта послушно накренилась и пошла по воде. Джисон сел у борта. Океан был совсем другим, чем вчера днём. Не ослепительно шумным, не ярким. Утренним. Просторным. Почти молчаливым. Он светился изнутри золотом, и каждый гребень волны казался обведённым тонкой линией огня. Ветер лез под худи, в волосы, под ворот, но уже не кусался. Он гладил. Дразнил. Звал. Джисон закрыл глаза и вдохнул. Соль. Рассвет. Дерево. Минхо. Он резко открыл глаза. Минхо стоял у руля, но смотрел на него. — Что? — нервно спросил Джисон. — Ничего. — Для «ничего» у тебя лицо слишком подозрительное. — У тебя лицо «я не спал» слишком трагическое. — Я страдал. — Вижу. — Не смейся. — Я не смеюсь. — Ты смеёшься глазами. Минхо чуть приподнял бровь. — Ты слишком внимательно смотришь. Феликс из середины яхты издал звук, подозрительно похожий на задавленное веселье. Джисон почувствовал, как жар поднимается к щекам. — Я сейчас прыгну за борт. — Дождись места, — спокойно сказал Минхо. — Там красивее. Чан посмотрел на него так, будто хотел сказать что-то, но передумал. Джисон заметил. И впервые за утро внутри неприятно кольнуло. 🌊🌊🌊 Место, куда привёл их Минхо, не было похоже на вчерашний маршрут. Они ушли дальше вдоль рифа, туда, где вода становилась просторнее, но не темнела глубокой бездной. Здесь не нужно было опускаться так низко, как в первый день. Риф лежал под ними светлым, живым узором, но не нависал древним собором. Снаряжение было проще: маски, ласты, лёгкие защитные костюмы, буй, сигнальные браслеты. Чану всё равно требовалась часть оборудования, но уже не такая массивная. Джисону — почти ничего. — Глубоко не идём, — сказал Минхо, проверяя крепления у Чана. — Держимся вместе. Не приближаемся резко. Не трогаем. Не паникуем. — Последнее лично мне? — спросил Джисон. — Если хочешь. — Ты очень заботливый. — Я профессионал. — Спорно. Минхо подошёл ближе, будто проверяя ремешок на его маске, хотя Джисон был уверен, что с ним всё в порядке. Пальцы Минхо на секунду коснулись его виска. Коротко. Почти случайно. Но Джисон всё равно замер. — Если станет страшно, — сказал Минхо тихо, так, чтобы слышал только он, — смотри на меня. Джисон сглотнул. — Ты повторяешься. — А ты иногда забываешь. Это было нечестно. Так говорить утром, в золотом свете, на яхте, когда у Джисона и без того слишком громко билось сердце от одного присутствия Минхо. — Я не ребёнок, — пробормотал он. — Нет, — согласился Минхо. И снова это прозвучало так, что Джисон пожалел о каждом своём нервном окончании. Феликс сидел на борту, свесив ноги, в больших солнцезащитных очках. — Развлекайтесь, дети, — сказал он. — Я буду молиться местным богам лимонада. — Ты уверен, что не хочешь с нами? — спросил Чан. Феликс покачал головой. — Моя любовь к тебе не распространяется на попытку стать морским огурцом. Я прекрасно побуду здесь. Чан наклонился и поцеловал его в макушку. Жест был быстрым, привычным. Но Джисон почему-то почувствовал его острее, чем обычно. Наверное, потому что утром всё становилось честнее. Минхо первым спустился в воду. Без всплеска почти. Просто исчез с борта и появился внизу, как будто океан принял его без сопротивления. Джисон прыгнул следом. Вода была тёплой. Прозрачной. И сразу — полной света. Он вынырнул, поправил маску, кивнул Чану, который спустился рядом, и нырнул. Под водой рассвет продолжался. Лучей было меньше, чем днём, они шли мягче, косо, золотыми столбами. Риф под ними казался не ярмаркой красок, как вчера, а тонкой акварелью: кораллы бледно-розовые, песок почти белый, рыбы серебряные, синие, жёлтые, но не кричащие, а будто только просыпающиеся. Джисон плыл спокойно. На этот раз глубина не давила. Вода держала его ровно. Чан двигался чуть позади, Минхо — впереди, иногда оглядываясь. Его тело под водой снова становилось тем самым невозможным существом, которое Джисон вчера видел впервые. Минхо вдруг поднял руку. Все остановились. Сначала Джисон не понял, на что смотреть. Потом увидел тени. Большие. Медленные. Пятнистые. Они появились из голубой прозрачности, как сны, которые океан решил отпустить на поверхность. Китовые акулы. Джисон забыл, что должен дышать. Они были огромные — не хищно огромные, не пугающе резкие, а величественные, почти невозможные в своей мягкости. Тёмные спины с белыми пятнами напоминали ночное небо, растянутое под водой. Широкие головы двигались спокойно, пасти приоткрывались, пропуская через себя воду, и весь их ход был таким медленным, таким уверенным, будто они жили в другом времени. Не в человеческом. Не в тревожном. Не в том, где всё нужно успеть. Одна прошла вдалеке, вторая — ближе, третья поднялась чуть выше, и свет рассвета скользнул по её пятнистой коже. Джисон почувствовал, как разрывается от восторга. Он повернулся к Минхо. Тот смотрел на него. Не на китовых акул. На него. И в этом взгляде было тихое удовлетворение — будто Минхо действительно привёл его сюда не ради зрелища, а ради того мгновения, когда Джисон увидит. Когда его лицо изменится. Когда мир в нём снова станет больше. Джисон сам не понял, как подплыл ближе. Минхо не отстранился. Они зависли в воде рядом, чуть ниже поверхности, пока над ними и в стороне медленно проходили гигантские тени. Всё вокруг было золотым и синим. Риф дышал. Океан держал. Китовые акулы шли своим древним маршрутом, равнодушные к человеческим сердцам, которые почему-то ломались от их красоты. Минхо протянул руку. Джисон взял её. На этот раз — без страха. Они плыли рядом какое-то время, держась пальцами, не мешая друг другу двигаться. Рука Минхо была прохладной даже в тёплой воде. Его хватка — лёгкой. Джисон чувствовал, как их тела подстраиваются под один ритм, как движение становится общим — не слиянием, не потерей себя, а странным, хрупким совпадением. Будто вода на секунду решила: вот так правильно. Джисон не сразу понял, что они отдалились от остальных. Не слишком далеко — Минхо не допустил бы настоящей опасности. Чан всё ещё был виден сбоку, чуть выше, тяжёлый из-за снаряжения, внимательный даже под водой. Китовые акулы медленно уходили вперёд, их пятнистые спины растворялись в голубизне, как созвездия, затянутые рассветным туманом. Джисон смотрел им вслед, пока грудь не заболела от невозможности удержать это зрелище внутри. Он повернулся к Минхо. Тот был совсем рядом. Вода смягчала его черты, делала кожу ещё светлее, почти перламутровой. Белые волосы плавали вокруг лица, а тёмные глаза в этой прозрачной глубине казались единственным твёрдым, настоящим, земным. Минхо не улыбался, но Джисон уже научился видеть, когда в нём меняется тишина. Сейчас она была мягкой. Минхо поднял свободную руку и коснулся пальцами его запястья — там, где под кожей бешено бился пульс. Не вопрос. Не просьба. Просто: я здесь. Джисон почувствовал, как внутри него что-то ломается — не больно, а освобождающе. Как тонкая корка льда на воде, когда под ней наконец начинается весна. Он сам приблизился первым. Неловко, осторожно, будто под водой это должно было быть сложнее, но оказалось — наоборот. Вода убрала резкость, стерла лишние движения, сделала всё медленным и неизбежным. Их лбы почти соприкоснулись. Пузырьки воздуха сорвались с губ Джисона и поднялись вверх серебристой цепочкой. Минхо смотрел на него очень внимательно. И снова ждал. Всегда ждал. Это добивало сильнее любого напора. Джисон коснулся его губ. Поцелуй под водой был совсем другим. Не таким, как в светящейся бухте, где солёный ветер путался в волосах, а голубой планктон вспыхивал под ногами. Здесь не было воздуха для долгого дыхания, не было слов, не было возможности спрятаться за смехом или колкостью. Только прикосновение — короткое, нежное, почти невесомое — и мгновенная дрожь по всему телу. Минхо ответил сразу. Мягко, бережно, с той пугающей точностью, с какой двигался в воде. Его ладонь легла Джисону на затылок — не удерживая, не притягивая силой, а поддерживая, будто он был чем-то ценным и легко теряемым. Их губы снова встретились, медленнее. Глубже — но всё ещё осторожно. Так, как целуют не для того, чтобы забрать, а чтобы сказать: я чувствую тебя. У Джисона закружилась голова. Не от нехватки воздуха. От того, что океан вокруг вдруг стал свидетелем. Всё было слишком прекрасным: дрожащий рассвет над поверхностью, огромные пятнистые тени китовых акул вдалеке, прохладные пальцы Минхо в волосах, соль между губами, вода, обнимающая их со всех сторон. В этом не было страсти как пожара. Это было другое — глубинное, светлое, почти болезненно чистое. Минхо отстранился первым. Его взгляд спросил: дышать. Джисон кивнул. Они поднялись к поверхности вместе. Когда он вынырнул, воздух ворвался в лёгкие горячим, живым глотком. Джисон задышал часто, смеясь и кашляя одновременно, и Минхо всплыл рядом — спокойный, мокрый, невозможный, с каплями воды на ресницах. — Ты ненормальный, — выдохнул Джисон. Минхо убрал прядь волос с лица. — Это ты меня поцеловал. — Ты выглядел так, будто ждал. — Ждал. И вот это было совершенно нечестно. Джисон завис в воде, держась на плаву, и смотрел на него так, будто Минхо только что признался в чём-то огромном. Хотя слово было простое. Короткое. Сухое даже. Но в нём было всё. Минхо подплыл ближе, и теперь уже на поверхности поцеловал его снова — легко, почти мимолётно. У самого уголка губ. Как обещание, которое пока не решается стать громким. Джисон закрыл глаза. Волна мягко качнула их обоих. Где-то неподалёку Чан громко прочистил горло. Очень громко. Даже сквозь воду, расстояние и маску это прозвучало с таким отчётливым осуждением, что Джисон едва не ушёл под воду от смущения. Минхо повернул голову. Чан смотрел на них. Сказать, что он выглядел недовольно, было бы мягко. Даже в маске, даже с оборудованием, даже качаясь на воде, он умудрялся излучать энергию старшего брата, который только что обнаружил младшего на краю крыши с фейерверком в руках. Джисон почувствовал, как вспыхнули уши. — Он нас убьёт, — прошептал он. — Не убьёт, — спокойно сказал Минхо. — Ты его не видел? — Я видел Чана злым. — И? — Сейчас он не злой. Джисон посмотрел снова. Чан всё ещё смотрел. — А какой? Минхо помолчал. 🌊🌊🌊 Обратно на яхту они поднимались в странном молчании. Феликс, естественно, всё понял до того, как кто-либо успел открыть рот. Он сидел на борту в солнцезащитных очках, пил что-то из термокружки и выглядел как человек, который только что получил лучший спектакль сезона без необходимости покупать билет. — Ну? — спросил он, слишком невинно. Джисон схватил полотенце и закутался в него почти до носа. — Ничего. — Я ещё ничего не спросил. — И не надо. Феликс медленно перевёл взгляд на Минхо. Потом на Чана. Чан снимал снаряжение молча. Слишком молча. Джисон это заметил. И вся лёгкость, которая ещё секунду назад переливалась внутри рассветным золотом, чуть дрогнула. Минхо тоже заметил. Конечно, заметил. У него вообще была отвратительная привычка видеть всё, что Джисон хотел бы спрятать. — Всё нормально, — тихо сказал он, проходя мимо. Джисон посмотрел на него. — Ты уверен? Минхо не ответил сразу. И это было первым плохим знаком. 🌊🌊🌊 К обеду они вернулись в домик у побережья. День уже разгорелся. Рассветная нежность сменилась ярким, беспощадным светом. Домик встретил их запахом нагретого дерева, соли, мокрых полотенец и еды, которую Феликс по дороге настоял купить в маленьком кафе. Чан большую часть пути молчал, отвечая коротко, но не грубо. Феликс пытался разряжать атмосферу шутками, но даже его солнечность иногда бессильно скользила по напряжению, повисшему между Чаном и Минхо. Джисон сделал вид, что не замечает. Он был очень хорош в этом. Слишком хорош. Он пошёл в комнату переодеваться, оставив дверь приоткрытой. Снял влажную рубашку, провёл полотенцем по волосам и замер, когда услышал голоса с веранды. Сначала тихие. Потом резче. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — голос Чана был низким, сдержанным, но в нём сквозило то напряжение, которое бывает опаснее крика. Джисон замер с полотенцем в руках. Минхо ответил спокойно: — Да. — Нет, не понимаешь. Или делаешь вид, что не понимаешь. — Говори прямо, Бан. Чан выдохнул резко. — Он не игрушка. У Джисона внутри что-то оборвалось. Он не должен был слушать. Правда. Нужно было закрыть дверь, шумно уронить что-нибудь, выйти, вмешаться, заявить, что он сам способен решать. Но тело не слушалось. Он стоял босиком на деревянном полу и слышал каждое слово. — Я не считаю его игрушкой, — сказал Минхо. — Тогда почему ведёшь себя так, будто завтра просто уйдёшь обратно в воду, а он останется разбирать последствия? — Ты решил это за меня? — Я знаю тебя. — Нет, — голос Минхо стал холоднее. — Ты знал меня в школе. — Твоя природа не изменилась. Эта фраза прозвучала слишком резко. Даже для Чана. Феликс где-то рядом тихо сказал: — Чан… Но Чан уже продолжил: — Ты не устанавливаешь серьёзные связи, Минхо. Ты всегда держишь дистанцию. Всегда исчезаешь, когда становится слишком близко. Ты можешь быть хорошим инструктором, хорошим другом на один день, красивой историей у океана — но Джисон не такой. Он всё чувствует слишком глубоко. Ты разобьёшь ему сердце. Молчание. Долгое. Такое плотное, что Джисону стало трудно дышать. Потом Минхо спросил: — Ты сейчас ставишь крест на мне или на Джисоне? Голос у него был всё ещё ровный. Но в этой ровности теперь было лезвие. Чан молчал. — Если на мне, — продолжил Минхо, — скажи честно. Скажи, что я, по-твоему, не способен хотеть чего-то настоящего. Что моя природа — приговор. Что раз я привык к глубине и одиночеству, мне нельзя протянуть руку тому, кто сам её взял. — Я не это сказал. — Это именно то, что ты сказал. — Я защищаю его. — От чего? От выбора? Джисон зажал рот рукой. Слёзы появились сразу — горячие, злые, унизительные. Он ненавидел, когда плакал так: без красивого предупреждения, без времени отвернуться, просто потому что сердце вдруг получило удар в место, которое ещё утром светилось. Он не игрушка. Ты разобьёшь ему сердце. Твоя природа. Слова Чана были из заботы. Джисон понимал. И от этого было ещё больнее. Потому что забота тоже может резать, если в ней человеку не оставляют права быть живым. Ошибаться. Влюбляться. Падать. Самому решать, насколько близко подпускать к себе чужую глубину. Он услышал голос Феликса. Тихий, но твёрдый: — Чан, хватит. — Феликс… — Нет. Правда хватит .— Феликс говорил мягко, но в этом мягком было что-то несломимое. — Я понимаю, что ты боишься за него. Я тоже боюсь. Он приехал к нам уставший, тревожный, весь на нервах, а теперь у него глаза такие, будто ему впервые за долгое время хочется не просто выжить, а жить. Это пугает. Я понимаю. Джисон закрыл глаза. Слёзы всё равно текли. — Но он не ребёнок, — продолжил Феликс. — И не твой проект по спасению. Позволь Джисону самому жить свою жизнь. Чан ничего не ответил. Феликс добавил тише: — Даже если там будет больно. Особенно если там будет больно. Иначе это будет уже не его жизнь, а твоя попытка уберечь его от всего на свете. Минхо молчал. И это молчание почему-то болело сильнее всего. Джисон сделал шаг назад, сел на край кровати и уставился в пол. В груди было пусто и тесно одновременно. Будто утреннее море, китовые акулы, поцелуи в золотой воде — всё это случилось не с ним, а с кем-то другим. С человеком, который не подслушал сейчас разговор, где его обсуждали как хрупкую вещь, заранее обречённую разбиться. Дверь тихо скрипнула. Джисон поднял голову. На пороге стоял Феликс. Он ничего не сказал сначала. Только посмотрел — и сразу всё понял. Конечно, понял. С ним вообще было невозможно притворяться долго. — Ты слышал, — тихо сказал он. Джисон хотел сказать «нет». Хотел. Правда. Но вместо этого всхлипнул. Феликс быстро вошёл, закрыл дверь и сел рядом, не касаясь сразу. — Можно? — спросил он. Джисон кивнул. Феликс обнял его осторожно, тёпло, бережно — как ночью после первого погружения. И Джисон, который ещё минуту назад держался из последних сил, сломался окончательно. Он плакал тихо, сжавшись, уткнувшись лбом в плечо Феликса. Не только из-за Чана. Не только из-за Минхо. Из-за всего сразу. Из-за того, что утро было слишком красивым. Из-за того, что Минхо ждал его согласия даже в поцелуях. Из-за того, что Чан, пытаясь защитить, сделал больно. Из-за того, что Джисон и сам боялся: а вдруг это правда? Вдруг для Минхо он всего лишь яркая случайность у рифа? Вдруг море позвало его только затем, чтобы потом оставить на берегу с пустыми руками? — Я не хочу быть глупым, — прошептал он. Феликс погладил его по спине. — Ты не глупый. — Я знаю его два дня. — Иногда двух дней хватает, чтобы почувствовать. — А если Чан прав? Феликс вздохнул. — Может быть, в чём-то прав. Может быть, Минхо правда сложный. Может быть, тебе будет больно. Но, Джисон… боль не всегда значит ошибка. Хан поднял мокрое лицо. — Это ужасный совет. Он вытер слёзы рукавом. Феликс посмотрел на него мягко. — Ты имеешь право хотеть. Даже если страшно. Даже если другие переживают. Даже если всё закончится не так, как хочется. Это всё равно твоё. Джисон молчал. За стеной было тихо. Слишком тихо. — А Минхо? — спросил он едва слышно. Феликс не стал делать вид, что не понял. — Пусть сам докажет, кто он. Не Чану. Не мне. Тебе. Джисон закрыл глаза. Внутри всё ещё болело. Но где-то под этой болью оставался утренний свет. Огромные китовые акулы. Рука Минхо в воде. И Хан понял, что самое страшное уже случилось не снаружи. Самое страшное было внутри: желание отступить первым, чтобы не быть оставленным. Он очень хорошо знал этот механизм.Убежать раньше, чем кто-то успеет отвернуться. Сказать «мне всё равно» раньше, чем станет очевидно, что не всё равно. Спрятать сердце в зубы и кусаться, пока никто не догадается, что оно вообще есть. Но сейчас это казалось предательством. Не Минхо даже. Себя. Джисон медленно выдохнул. — Я хочу поговорить с ним. Феликс кивнул. — Тогда поговори. — А если я снова заплачу? — Тогда заплачешь. — Ужасно. — Ну и пусть. Джисон тихо, сквозь слёзы, рассмеялся. Феликс улыбнулся и сжал его ладонь. — Иди, когда будешь готов. Не когда Чан перестанет бояться. Не когда Минхо найдёт идеальные слова. Когда ты будешь готов. Джисон посмотрел в окно. Океан за стеклом сиял под полуденным солнцем — уже не золотой, как утром, а ослепительно синий, огромный, равнодушный и живой. Он всё ещё звал. 🌊🌊🌊 Джисон не нашёл в себе сил выйти из комнаты до самой ночи. Сначала он говорил себе, что просто устал. Что после раннего подъёма, моря, солнца, слёз и чужих голосов за стеной ему нужно немного полежать. Потом — что выйдет через десять минут. Потом — что после душа. Потом — что когда перестанет болеть голова. Но правда была проще и хуже. Он боялся. Боялся встретить Чана и увидеть в его глазах извинение. Боялся встретить Феликса и снова разреветься от одной только мягкости его взгляда. Боялся выйти на веранду и обнаружить, что Минхо ушёл, что всё сказанное Чаном оказалось не просто страхом, а предсказанием. И ещё больше боялся обратного. Что Минхо не ушёл. Что он рядом. Что всё ещё ждёт. Потому что с этим было непонятно что делать. Джисон лежал поперёк кровати, в чужой рубашке, которую так и не вернул, с телефоном в руках и открытой статьёй о скатах манта. Он перечитывал один и тот же абзац уже минут десять и всё равно не понимал ни слова. «Манты не образуют устойчивых парных связей…» Он поморщился и пролистал ниже. «Их социальное поведение остаётся предметом изучения…» Ещё ниже. «Некоторые особи возвращаются к определённым местам кормления и чистки…» Джисон закрыл глаза и уронил телефон на грудь. Прекрасно. Даже научные статьи звучали как насмешка. Он уже почти убедил себя, что пора выключить свет и попытаться заснуть, когда в окно что-то тихо стукнуло. Джисон замер. Сначала решил, что показалось. Потом — ещё один короткий стук. Камешек ударился о стекло и скатился вниз. Джисон медленно сел. — Серьёзно? — прошептал он в пустоту. Третий камешек был совсем маленьким и прилетел почти деликатно, будто тот, кто бросал, боялся разбить стекло и одновременно очень хотел быть замеченным. Джисон подошёл к окну и осторожно отдёрнул занавеску. Внизу, на тёмном песке у стены домика, стоял Минхо. Конечно. Потому что кто ещё мог посреди ночи выглядеть так, будто это не он бросает камни в чужое окно, а луна лично назначила его главным по невозможным романтическим клише. На нём была тёмная футболка и лёгкие шорты, волосы — почти белые в ночном свете — растрепал ветер. Он поднял голову, встретился с Джисоном взглядом и не сказал ничего. Просто посмотрел. Спокойно. Упрямо. Так, будто знал: если позвать громко, Джисон спрячется глубже. А если стоять молча — тот сам откроет окно. Джисон открыл. — Ты ненормальный? — прошипел он. Минхо чуть приподнял бровь. — Это приветствие? — Это вопрос. — Тогда да. Джисон хотел закрыть окно просто из принципа. Очень хотел. Почти сделал это. Но Минхо поднял руку и тихо сказал: — Прогуляемся? И всё. Джисон ненавидел, как мало ему понадобилось. Он посмотрел на дверь комнаты. За ней был дом, где Чан, возможно, ещё не спал. Где Феликс, вероятно, всё понимал. Где все разговоры были слишком взрослыми, слишком правильными, слишком болезненными. А за окном был Минхо. Ночь. Море. И возможность хотя бы на время перестать быть предметом чужой тревоги. — Отойди, — сказал Джисон. Минхо послушно шагнул назад. — Нет, дальше. Я полезу. Минхо посмотрел на него так, будто хотел уточнить, не сошёл ли тот с ума, но промолчал. Джисон перекинул одну ногу через подоконник, потом вторую. В этот момент весь романтический драматизм сцены закончился, потому что он зацепился шортами за раму, тихо выругался, потерял равновесие и начал падать вниз не как герой мелодрамы, а как мешок. Минхо поймал его. Легко. Одной рукой под спину, другой — за талию, прижимая к себе так надёжно, будто именно для этого и стоял под окном. Несколько секунд Джисон просто смотрел на него сверху вниз, потому что оказался почти в его объятиях, с руками на плечах Минхо и сердцем где-то в горле. — Я всё контролировал, — сказал он. — Конечно. — Это был план. — Ужасный. — Заткнись. Минхо не отпустил сразу. И Джисон тоже не отстранился. Ночь вокруг была тёплой и тёмной, пахла солью, сухой травой и морем. Из дома доносилась тишина. Где-то далеко кричала ночная птица. Луна лежала на лице Минхо холодным светом, и в этом свете он казался почти прозрачным — как существо, которому суша всё ещё не до конца поверила. — Ты плакал, — сказал Минхо тихо. Джисон тут же напрягся. — Нет. — Джисон. Он ненавидел, когда Минхо произносил его имя так: без давления, но с такой точностью, что врать становилось невозможно. — Плакал, — признал он глухо. — Доволен? — Нет. — Тогда зачем сказал? Минхо медленно отпустил его, но остался близко. — Чтобы ты знал, что я вижу. Вот это было хуже любого извинения. Джисон отвёл взгляд. — Пойдём уже, раз позвал. Минхо кивнул. Они пошли к берегу. 🌊🌊🌊 Ночь у Нингалу была иной, чем день. Днём всё здесь казалось выжженным, ослепительным, слишком открытым: море сверкало, песок отражал свет, воздух дрожал от жары. Ночью побережье становилось мягче. Глубже. Будто Австралия наконец переставала смотреть прямо в глаза и позволяла приблизиться сбоку. Песок был прохладным. Волны накатывали на берег лениво, почти сонно. Вода в темноте казалась густой, чёрно-синей, но у самой кромки отражала лунную дорожку — серебряную, ломкую, дрожащую. Джисон шёл рядом с Минхо молча. Он думал, что тишина будет неловкой. Но она не была. С Минхо тишина вообще часто не казалась пустой. Она была похожа на воду: в ней что-то двигалось, даже если поверхность оставалась ровной. — Ты слышал разговор? — спросил Минхо. Джисон сжал пальцы. Он мог соврать. Но зачем? Они оба знали. — Да. Минхо не сразу ответил. — Прости. Джисон резко посмотрел на него. — За что? — За то, что тебе пришлось это услышать. — Ты не говорил ничего ужасного. — Но был частью разговора, где говорили о тебе без тебя. Джисон открыл рот. Закрыл. Эта формулировка попала слишком точно. — Чан не хотел мне зла, — сказал он после паузы. — Знаю. — Он просто… боится. — Знаю. — Но мне всё равно было больно. Минхо кивнул. — Это тоже знаю. Джисон остановился. — Ты раздражающе много знаешь. — Я наблюдательный. — Это называется «невозможно спрятаться». Минхо повернулся к нему. — Ты хочешь спрятаться? Вопрос был простой. Но ответ — нет. Ужасно, глупо, страшно, но нет. Рядом с Минхо ему не хотелось прятаться. Хотелось злиться, спорить, смущаться, язвить, убегать на три шага и всё равно возвращаться ближе. Но не прятаться. — Не знаю, — честно сказал Джисон. Минхо не стал добивать. — Тогда пойдём. Они свернули с открытого пляжа к небольшой тропе между низкими кустами. Земля под ногами стала плотнее, пахла сухой травой, тёплым камнем и чем-то ночным, горьковатым. Где-то стрекотали насекомые. Ветер шевелил растения, и их тени двигались по песку тонкими пальцами. Через несколько минут впереди показался маленький дом. Домик Минхо стоял чуть в стороне от остальных построек, ближе к воде и дальше от дороги. Низкий, светлый, с деревянной верандой и широкими окнами, в которых отражалась луна. У ступеней сушились ласты. На перилах висело полотенце. Рядом стояли аккуратно сложенные ящики с оборудованием. Всё было простым. Почти аскетичным. И почему-то очень Минхо. Не пустым — нет. Но без лишнего. Только то, что нужно. То, что выдерживает соль, ветер, воду и возвращение. — Ты здесь живёшь? — спросил Джисон. — Когда работаю на рифе. — А когда не работаешь? — В других местах. — Каких? Минхо открыл калитку и пропустил его вперёд. — Разных. Джисон закатил глаза. — Очень информативно. — Ты хотел подробную автобиографию на веранде? — Вообще-то да. — Тогда садись. На веранде было прохладнее. Минхо включил небольшую лампу с тёплым светом, но луна всё равно оставалась главным источником освещения. Она серебрила доски пола, касалась краёв стаканов, лежала на волосах Минхо так нежно, что Джисону стало почти обидно за солнце. Солнце делало Минхо невозможным. Луна делала его неземным. Он поставил перед Джисоном стакан воды, сел напротив и откинулся на спинку деревянного кресла. — Спрашивай. Джисон обхватил стакан ладонями. — Правда? — Ты хотел. — Я хотел, когда не был к этому готов. — Теперь поздно. Джисон фыркнул, но внутри стало теплее. Он помолчал, собирая мысли. В голове было слишком много всего: статьи о мантах, разговор Чана, утренние поцелуи под водой, фраза о природе, которая якобы не умеет устанавливать серьёзные связи. — Это правда? — спросил он наконец. — Про мант. Минхо не сделал вид, что не понял. — Что именно? — Что они не образуют долгих связей. Лицо Минхо осталось спокойным, но что-то в нём изменилось. Едва заметно. Будто прилив внутри стал глубже. — Правда. Джисон почувствовал, как в груди стало холодно. — Понятно. — Но я не скат полностью. Он поднял взгляд. Минхо смотрел прямо на него. — Как и ты не просто калан. Джисон сжал стакан крепче. — Чан сказал, твоей природе не свойственно… — Чан говорил от страха. — А ты? — А я нет. Это прозвучало тихо. Но твёрдо. Джисон вдруг почувствовал, что боится следующего вопроса сильнее, чем глубины. — И что ты говоришь? Минхо долго молчал. Не потому что не знал ответа. Скорее потому что выбирал слова, а может, не привык произносить такие вещи вслух. — Я не обещаю то, чего не понимаю, — сказал он наконец. — Не говорю красиво, если за этим пустота. Не умею делать вид, что всё просто. Я правда не тот, кто легко строит связи. Мне проще уходить в воду, чем объяснять, что происходит внутри. Джисон слушал, почти не дыша. — Но это не значит, что наша история обязана закончиться так, как кто-то решил за нас. Минхо наклонился вперёд, положив руки на колени. — Скаты манта не образуют долгих парных связей. Правда. Но я — не статистика из статьи. И ты — не предупреждение, которое кто-то должен повесить мне на шею. У Джисона дрогнули пальцы. — А если всё равно будет больно? — Будет. Ответ был мгновенным. Джисон моргнул. — Ты ужасно утешаешь. — Я не хочу врать. — Я заметил. Минхо посмотрел на море за его спиной. — Боль может быть. Расстояние может быть. Страх может быть. Но зачем беспокоиться о будущем, которое может не наступить именно таким, как ты его боишься? Джисон усмехнулся без радости. — Потому что тревога — мой талант. — Плохой талант. — Зато стабильный. Минхо едва заметно улыбнулся. — Тогда давай так. Ты не решаешь за меня, что я уйду. Я не решаю за тебя, что ты останешься. Мы просто будем честными, пока можем. — Пока можем? Слова осели в тишине. Джисон смотрел на него и думал, что это не похоже на обещание в романах. Не похоже на «навсегда», на громкую клятву, на спасительное «я никогда тебя не оставлю». Но, может быть, именно поэтому звучало настоящим. Не вечность. Выбор. Сейчас. Снова и снова. Минхо поднялся. Джисон проследил за ним взглядом. В лунном свете тот действительно казался неземным: бледная кожа, белые волосы, тень от ресниц, линия губ. Как будто море вылепило его из холодного света и отпустило на берег только временно. Минхо подошёл ближе. — Можно? — спросил он. Джисон уже знал, о чём. И всё равно сердце споткнулось. — Да. Минхо коснулся его лица ладонью. Прохладной. Осторожной. Большой палец лёг у скулы, как вчера в бухте. Но теперь не было синего планктона под ногами. Не было скрытой тропы. Не было чуда, которое можно было бы обвинить во всём. Была веранда. Луна. Двое людей, слишком быстро оказавшихся честными. Минхо наклонился и поцеловал его. Сначала почти целомудренно — мягкое касание губ, вопрос, который Джисон уже не хотел оставлять без ответа. Он потянулся навстречу, положил руку Минхо на грудь, чувствуя под ладонью ровное тепло тела. Минхо выдохнул, и поцелуй стал глубже. Не резче. Глубже. Как вода, в которую входишь шаг за шагом, пока вдруг не понимаешь, что дна под ногами уже нет. Джисон встал, не разрывая поцелуя. Минхо поддержал его за талию, и это прикосновение оказалось таким бережным, что у Джисона защипало глаза. Не от боли. От того, как страшно быть желанным. Как непривычно, когда тебя не тянут, не требуют, не берут силой своего желания, а ждут, пока ты сам приблизишься. Он приблизился. Сам. Обнял Минхо за шею, запустил пальцы в его мягкие светлые волосы. Минхо тихо, почти неслышно, выдохнул ему в губы, и этот звук прошёл по Джисону горячей волной. — Джисон, — прошептал он. Не предупреждение. Не вопрос. Имя. Джисон коснулся лбом его лба. — Я здесь. Минхо закрыл глаза на секунду. А потом подхватил его под колени. Джисон тихо ахнул, инстинктивно обхватывая его плечи. — Ты мог предупредить. — Мог. — Невыносимый. — Держись. Минхо внёс его в дом. Внутри пахло морем, чистым деревом, цитрусовым мылом и ночным воздухом. Комната была полутёмной, открытое окно впускало в дом лунный свет и ровный шум прибоя. Тонкая занавеска шевелилась от ветра, скользила по стене призрачной тенью, и всё вокруг казалось не совсем настоящим — будто они вошли не в дом, а в тихий карман ночи, спрятанный между сушей и морем. Минхо опустил Джисона на кровать бережно. Не бросил, не прижал сразу, не сделал ни одного движения, в котором было бы больше желания, чем заботы. Просто уложил его на спину, задержав ладонь у талии, и навис сверху, опираясь рукой рядом с его плечом. Джисон смотрел на него снизу вверх и вдруг понял, что больше не может спрятаться за шуткой. Не сейчас. Слишком близко было лицо Минхо. Слишком тёмными были его глаза в лунном свете. Слишком отчётливо Джисон чувствовал его дыхание у своих губ, тепло его тела, осторожную тяжесть чужого присутствия над собой. Минхо не торопился. Как и всегда. Он смотрел так, словно спрашивал снова и снова — не словами, а каждым миллиметром расстояния между ними: можно? всё ещё можно? ты всё ещё здесь? И Джисон отвечал так же — пальцами, которые медленно легли на его шею; коленом, чуть скользнувшим по боку; тихим вдохом, когда Минхо наклонился ниже. — Если передумаешь, — сказал Минхо почти шёпотом, — скажешь. Голос у него был ровный, но Джисон услышал в нём напряжение. Сдержанное. Живое. — Я не передумаю, — ответил он. И это прозвучало слишком честно. Минхо замер на секунду, будто эти слова коснулись его глубже, чем любой поцелуй. Потом медленно опустился ближе и снова поцеловал Джисона — уже не у воды, не под взглядом звёзд, не в голубом свете планктона, а здесь, в полутёмной комнате, где каждое дыхание становилось громче. Этот поцелуй был другим. Тише. Опаснее. В нём не было случайности первой ночи и почти невесомого удивления утреннего моря. Теперь они оба знали, что делают. Оба помнили прикосновения. Оба понимали, что между ними уже есть нечто, чему стало тесно в словах. Минхо целовал его медленно, глубоко, с пугающей нежностью, будто хотел не взять, а запомнить. Его пальцы скользнули по щеке Джисона, по виску, по линии уха, и тот вздрогнул всем телом — не от страха, а от того, насколько внимательно к нему прикасались. Как будто он был не случайностью. Не вспышкой. Не красивой историей на берегу. А кем-то настоящим. Джисон потянул Минхо ближе, и тот подчинился сразу, мягко опускаясь, позволяя теплу между ними стать плотнее. Ветер тронул занавеску. Луна легла на их руки бледным светом. Где-то за окном море дышало размеренно, будто считало время за них. Поцелуи Минхо тянулись яркими вспышками от ушной впадины вдоль шеи, пока руки, обжигающие прохладой ласково огладили бока, и одна ладонь накрыла слишком очевидное возбуждение. — Все в порядке? — хрипло спросил Ли, мягко целуя юношу по линии челюсти, большим пальцем обвел головку, отмечая реакцию партнера. — Минхо, пожалуйста… — Мне остановиться? — Н-нет, нет, — Хан зажмурился, обнимая и пряча лицо в изгибе чужой шеи. — Ты раньше трогал себя? — вопрос грохнул в раскаленной тишине прежде, чем полукровка осознал, что собирается произнести. — Это не то же самое! — Джисон уязвлено зашипел, и в его показном негодовании было слышно такое грандиозное смущение, что его можно было ощутить кожей. — Могу я?.. Джисон ответил коротким быстрым поцелуем в ключицу. Шумно и сипло выдохнув, Минхо снимает с парня боксеры вместе с шортами, стараясь, чтобы резинка не сильно задевала чувствительную кожу, и обхватывает ладонью возбуждённый член, прокручивая кисть. Джисон стонет, откидывая голову назад, и толкается в чужую руку, приподнимая дрожащие бёдра. В груди и животе разрастается самый настоящий пожар, омега задыхается, вцепляясь в чужую руку до глубоких отметок от ногтей, и Минхо целует его в лоб. Младший скулит, обкусывая губы, обнимает альфу, хватаясь за его широкие плечи, обтянутые тканью серой футболки, пока Минхо нежно и невыносимо медленно ласкает его текущий член, мнёт яички и подушечкой большого пальца с нажимом гладит уретру, заставляя парня вздрагивать каждый раз. Джисон стискивает бёдрами чужую талию, задыхаясь в стонах, его ноги уже дрожат и разъезжаются в стороны — он просто неимоверно нуждается в альфе прямо сейчас, ему хочется, чтобы он был везде и сразу и ни на дюйм от него не отстранялся. Он нечаянно задевает в очередной раз съехавшей ногой чужое возбуждение, упирающееся в ткань шорт, и Минхо шипит ему на ухо, крепче сжимая его член рукой. Джисон едва не сходит с ума, мычит что-то и чувствует, как пот струится по его коже. — Альфа, — зовёт он, что заставляет Минхо низко застонать и толкнуться вперёд, врезаясь пахом в мокрую от смазки промежность, и Джисон воет, впиваясь ногтями в чужие лопатки через футболку. — Альфа, альфа, альфа... — без конца, словно в бреду, шепчет младший, и альбинос снова его целует, показывая тем самым, что он здесь, рядом, и никуда не уходит. — Кончай, малыш, — шепчет в приоткрытые влажные губы, сцеловывая сорвавшийся с них очередной стон, и большим пальцем снова гладит покрасневшую чувствительную головку. Джисона подбрасывает на кровати, он закрывает глаза и стонет протяжно, чувствуя, как лопается внизу живота его возбуждение, выплёскиваясь наружу белёсыми каплями и стекая на вспотевшую смуглую кожу. Оргазм заставляет дрожать и улыбаться, Хан облегчённо выдыхает, падая обратно на подушку под головой. Минхо смотрит на него и опускается ниже, слизывает капли спермы с чужого живота, заставляя Джисона приподняться на локтях. Его член дёргается, и младший пару раз проводит по нему пальчиками, прикусив нижнюю губу. Скат целует омегу над выступающей тазовой косточкой и под ней, прижимается губами к вновь крепнущему члену и, наконец, накрывает ртом внутреннюю поверхность бедра. Одного трения мало — оба понимают, поэтому Минхо оставляет влажную дорожку поцелуев на его бедрах, после чего сразу же проводит языком длинную широкую полосу от основания члена до самого кончика, слизывая предэякулят. Пальцы Джисона путаются в белоснежных волосах Ли, когда он начинает таять прямо под парнем, аккуратно двигаясь бедрами навстречу его движениям. Кожа Джисона такая мягкая и чертовски пышущая жаром, что Ли медленно сходит с ума, как только прикасается к ней. Джисон тихо стонет, отзываясь на каждое прикосновение ската. Он наслаждается этой нежностью, исходящей от Минхо, что перед глазами начинает ложиться пелена вожделения. Рот Минхо такой теплый и приятный, что хочется раствориться в нем полностью, но у альбиноса другие планы. Аккуратно перевернув Джисона на живот, Ли притягивает парня к себе за бедра, вынуждая его встать на четвереньки. И не медля, примыкает к пульсирующему анусу омеги, который только и ждал его ласки. — Ты у меня чертовски красивый, малыш, знаешь это? — мурлычет Минхо, проводя языком по колечку мышц. Он чувствует, как парень, готовый принять его в себя в любую секунду, отзывается на каждое новое движение его языка. Томные вздохи и липкая смазка кажутся высшей наградой. Минхо собирает языком каждую каплю, мягко обводит губами, подцепливая края отверстия, и аккуратно вводит палец внутрь, раскрывая для себя омегу. Его язык ввинчивается внутрь, жадно слизывая сладкий омежий сок. Джисон часто дышит и пытается дернуться вперед, так что альбиносу приходится обхватить чужое худое бедро свободной ладонью, удерживая на месте. Минхо прикусывает ягодицу, срывая с губ омеги громкий стон. Джисону и плохо, и хорошо от того, как нежно с ним обращаются, как сладко его вылизывают, и когда Минхо отстраняется, он разочарованно стонет. Минхо осторожно проходится пальцами между половинками, снова целуя в шею, и Джисон — дурак, если думал, что ему понадобится смазка. Ему теперь даже стыдно за то, какая мокрая его дырочка от манипуляций Минхо. Минхо же всё нравится. Он ласково улыбается, переставая гладить колечко мышц пальцами, и прислоняет головку члена к отверстию. Он аккуратно толкается внутрь, и Джисон хнычет от ощущений. Слишком хорошо. Джисон стонет с искренним наслаждением. Он извивается под Минхо, пока тот втрахивает его в матрас, но лишь от переизбытка ощущений, и действительно теряет голову. Тянется за поцелуями, царапает плечи и скулит прямо в сбившуюся подушку, просто забываясь. В какой-то момент Джисон перестал различать, где заканчивается шум моря и начинается собственный пульс. Он помнил только лунный свет на плечах Минхо. Его пальцы, переплетённые со своими. Чужое имя, сорвавшееся с губ слишком тихо и слишком нежно. И ощущение — почти невозможное — что его не держат в клетке, а принимают целиком. Ночь сомкнулась над ними мягко. И всё лишнее осталось за её пределами. 🌊🌊🌊 Утром Джисон проснулся не сразу. Сначала он почувствовал тепло. Потом — вес чужой руки на своей талии. Потом — дыхание у шеи. И только после этого понял, что кто-то совершенно бесстыдно уткнулся носом ему под челюсть и медленно, сосредоточенно вынюхивает его кожу. Джисон открыл один глаз. Комната была залита утренним светом. Уже не золотым рассветным, а мягким, молочным, рассеянным через тонкие занавески. За окном шумело море. Простыня сбилась у бёдер, воздух пах солью, цитрусами и чем-то влажно-зелёным. Минхо лежал рядом, почти нависнув над ним, носом у его шеи, и выглядел абсолютно невиновно. Хотя виновен был целиком. — Ты что делаешь? — хрипло спросил Джисон. Минхо даже не отстранился. — Проверяю. — Что? — Тебя. — Очень информативно. Минхо наконец поднял голову. Волосы у него были растрёпаны, белые пряди падали на глаза, а лицо после сна казалось непривычно мягким. Не холодным. Не отстранённым. Почти домашним. Это было нечестно. Джисон не был готов к домашнему Минхо. — Ты пахнешь иначе, — сказал тот. Джисон замер. — В смысле? Минхо снова наклонился, но на этот раз только коснулся носом кожи под ухом — коротко, почти дразняще. — Свежестью. Морем. И чем-то зелёным. — Зелёным? — Как тропический лес после дождя. Джисон почувствовал, как предательское тепло поднимается к лицу. — У тебя ужасно странные комплименты. — Это не комплимент. — Тогда что? — Наблюдение. — Ещё хуже. Минхо чуть улыбнулся. И вот эта улыбка утром, на расстоянии одного дыхания, оказалась почти разрушительной. Джисон попытался отвернуться, но Минхо удержал его легко — не силой, просто ладонью на плече. — А ты, — буркнул Джисон, решив срочно вернуть себе хоть какую-то власть над ситуацией, — пахнешь кислыми цитрусами. Минхо моргнул. — Кислыми? — Да. Лимон. Грейпфрут. Что-то такое. Очень вредное. — Вредное? — Красивое, но кусается. Минхо посмотрел на него несколько секунд.Потом тихо рассмеялся. Джисон застыл. Он уже слышал этот смех раньше — короткий, редкий, как вода о камень. Но утром он был другим. Ниже. Теплее. Свободнее. — Что смешного? — Ты называешь мой запах вредным. — Потому что он такой и есть. — А сам пахнешь тропическим лесом и притворяешься, что опасен. Джисон возмущённо сел на локтях. — Я опасен. — Ужасно. — Я могу укусить. Минхо наклонился ближе. — Попробуй. Это было сказано так спокойно, что Джисон на секунду потерял все мысли. Потом, разумеется, сделал единственное разумное: ткнул Минхо ладонью в лицо. — Невыносимый. Минхо перехватил его руку, поцеловал в запястье — быстро, почти лениво — и от этого Джисон рухнул обратно на подушку, как человек, проигравший войну ещё до первого сражения. — Ты специально, — простонал он. — Что? — Всё. — Возможно. Дальше они дурачились как дети. Это было неожиданно. После вчерашней тяжести, после разговора Чана, после ночной нежности, которая казалась слишком хрупкой и слишком серьёзной, утро вдруг оказалось лёгким. Минхо пытался отобрать у Джисона подушку. Джисон обвинял его в преступлениях против сонных гибридов. Минхо невозмутимо сообщил, что сонные гибриды должны просыпаться вовремя. Джисон за это укусил его за плечо — совсем несерьёзно, скорее из принципа. Минхо посмотрел на след от укуса с таким выражением, будто Джисон только что обратился акулой, а не каланом. — Что? — насторожился тот. — Ничего. — У тебя снова лицо. — Какое? — Опасное. Минхо наклонился к его уху. — Ты первый начал. И Джисон окончательно понял, что утро будет долгим. 🌊🌊🌊 Позже они всё-таки выбрались к морю. День разгорался медленно, но жар уже поднимался от песка тонкими волнами. Джисон стоял у кромки воды в чужой рубашке, наброшенной поверх лёгких шорт, и щурился на солнце. Волосы после сна торчали беспорядочно, но море впереди обещало всё исправить. Минхо вышел следом, босой, с полотенцем на плече. — Идём? — спросил он. Джисон посмотрел на воду. Океан был ярким, почти прозрачным у берега. Волны мягко перекатывались, разбивались о песок белой пеной и снова уходили в синеву. — Только если ты не начнёшь опять выглядеть так, будто вода принадлежит тебе. — Не могу обещать. — Самовлюблённый. — И тебе нравится. — Это вообще не ответ. Минхо прошёл мимо него и вошёл в воду первым. И, конечно, сразу стал другим. Суша делала его красивым. Вода — настоящим. Джисон смотрел, как он ныряет, как белые волосы исчезают под поверхностью, как через несколько секунд чуть дальше всплывает его мокрая голова, и чувствовал странное, тёплое сжатие под рёбрами. Потом сам бросился в воду. Соль сомкнулась вокруг тела, прохлада сняла остатки сна, и мир наконец стал простым: солнце сверху, песок внизу, вода вокруг, Минхо рядом. Они плавали долго. Без цели, без маршрута, без инструкторских сигналов и чужих взглядов. Просто двигались вдоль берега, то уходя глубже, то возвращаясь туда, где можно было достать ногами до дна. Джисон нырял, выныривал, отфыркивался, смеялся, когда Минхо исчезал под водой слишком бесшумно и появлялся рядом совершенно внезапно. — Ты делаешь это специально! — возмущался он. — Что? — Пугаешь меня! — Тренирую твою внимательность. — Я тебя утоплю. — Попробуй. Джисон попробовал. Разумеется, безуспешно. Минхо ушёл под воду с такой лёгкостью, будто сам океан спрятал его от мести. А потом вынырнул за спиной Джисона и обнял его за талию. Джисон замер только на секунду. Потом расслабился. Минхо прижал его к себе в воде, подбородком почти касаясь плеча. Вода качала их обоих, мягко сталкивала, разворачивала. Джисон чувствовал прохладные пальцы на своём животе, ровное дыхание у шеи, и начинал вести себя так, будто совсем не помнил вчерашних слёз. — Ты опять вынюхиваешь? — спросил он подозрительно. — Нет. — Врёшь. — Да. Джисон рассмеялся и развернулся в его руках. И поцеловал первым. На этот раз без дрожи. Без вопроса. Без почти панического удивления от собственной смелости. Просто потому что хотел. Минхо ответил сразу. Поцелуй в воде был солёным, тёплым, чуть сбивчивым из-за волн. Джисон держался за его плечи, Минхо — за его талию. Их время от времени поднимала волна, и тогда губы размыкались, они смеялись, отплёвывались от соли, а потом снова находили друг друга. Это было глупо. Нежно. До невозможности живо. Но позже, когда они выбрались на мелководье и сели прямо в тёплую воду у берега, тишина вернулась. Минхо устроился на тёплом песке так, будто принадлежал этому берегу не меньше, чем морю. Одну руку он подложил под голову, вторую лениво вытянул вдоль тела. Волны накатывали на берег размеренно и спокойно, каждый раз доставая до его ступней, обнимая их прохладной водой, прежде чем снова отступить обратно в бескрайнюю синеву. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая воду в мягкие золотистые оттенки. Свет ложился на бледную кожу Минхо тонкими бликами, подчёркивая едва заметные узоры на ней — пятна, напоминающие рисунок ската-манты. Иногда они словно оживали под солнечными лучами, переливаясь серебром. Но сам Минхо почти не смотрел на море. Всё его внимание принадлежало одной маленькой фигурке, бесконечно снующей вдоль кромки воды. Джисон был счастлив. Настолько счастлив, что его радость ощущалась почти физически. Он то и дело наклонялся к песку, подбирая очередную ракушку, кусочек отполированного стекла или необычный камушек. Потом внимательно осматривал находку со всех сторон, словно решая, достойна ли она попасть в его сокровищницу. И если решение оказывалось положительным, он тут же разворачивался и почти вприпрыжку бежал обратно. — Минхо! Смотри! Каждый раз всё начиналось одинаково. Минхо протягивал руку. Джисон торжественно вкладывал находку ему в ладонь. А потом начиналось самое важное. Потому что Минхо смотрел. Не мельком. Не из вежливости. Он действительно рассматривал каждую ракушку так, словно это была редчайшая драгоценность на свете. — Красивая, — говорил он. Или: — Никогда такой не видел. Или: — Эта похожа на маленькую звезду. После чего Джисон сиял ярче закатного солнца. Вот и сейчас он примчался с очередным сокровищем. — Эта лучше всех! — Ты говорил так про предыдущие три. — Нет, эта правда лучше. Он вложил в руку Минхо небольшую раковину нежного кремового цвета.Минхо покрутил её между пальцами. — Хорошая. — Хорошая? — Очень хорошая. — Очень? — Очень. Джисон довольно заурчал себе под нос. Потом плюхнулся рядом на колени и начал разгребать песок пальцами. Минхо едва заметно улыбнулся. Внутри Джисона его калан буквально светился от удовольствия.Каждая найденная вещица была не просто красивым камнем или ракушкой.Это был подарок.Подношение. Что-то ценное, что можно принести своей паре. Инстинкты работали удивительно просто. Нашёл сокровище — поделись. Поделился — увидел довольного альфу. Альфа доволен — значит всё правильно. И сейчас это ощущение разливалось внутри Джисона тёплой рекой. Минхо принимал всё. Каждую мелочь. Каждую находку. Словно действительно дорожил ими. Хотя оба прекрасно понимали, что половина сокровищ уже завтра потеряется где-нибудь в карманах или останется лежать на берегу. Дело было совсем не в ракушках. Джисон тоже это понимал. Поэтому больше всего ему нравился момент, когда Минхо поднимал взгляд.Когда тёмные глаза становились мягче. Когда уголки губ едва заметно приподнимались. Когда в выражении лица появлялось что-то настолько тёплое и спокойное, что у Джисона начинало щемить сердце. Он видел это сейчас. И от этого хотелось искать ещё. И ещё. И ещё. — Я сейчас вернусь. — Угу. — Самую красивую найду. — Верю. Джисон снова убежал. Минхо проводил его взглядом. Маленькая фигура двигалась вдоль линии прибоя, временами подпрыгивая через набегающие волны. Ветер трепал его волосы, а босые ноги оставляли цепочку следов на мокром песке. Смешной. Шумный. Невозможный. Такой живой. Минхо закрыл глаза на мгновение, прислушиваясь к морю.Шелест волн. Крики далёких чаек. Смех Джисона.Последний звук нравился ему больше всего. Пожалуй, именно ради него и стоило перестать бояться. Потому что в такие моменты Джисон забывал обо всём. Не думал о будущем. Не переживал из-за прошлого. Не сомневался. Он просто был собой. Настоящим. Свободным. Счастливым. Через несколько минут рядом снова раздался торопливый топот. — Минхо! — Мм? — Нашёл. Джисон протянул сжатый кулак. Минхо послушно раскрыл ладонь. В неё упала маленькая белая раковина, почти идеально круглая. Несколько секунд они оба смотрели на неё. Потом Минхо осторожно сжал пальцы. — Эту я оставлю. Джисон замер. — Правда? — Правда. Улыбка медленно расползлась по его лицу. Такая широкая и искренняя, что Минхо невольно усмехнулся. Калан внутри Джисона был в полном восторге. Его сокровище приняли. Не просто посмотрели. Не просто похвалили. Оставили себе. Лучшей награды невозможно было придумать. Джисон счастливо рухнул рядом на песок, почти прижавшись плечом к боку Минхо. Море продолжало дышать у их ног. Солнце медленно опускалось всё ниже. А где-то между шелестом волн, солёным ветром и тихим теплом чужого плеча рождалось то особенное спокойствие, которое бывает только рядом с тем, кому хочется отдавать найденные сокровища. Даже если это всего лишь ракушки. Особенно если это ракушки. 🌊🌊🌊 Джисон смотрел на горизонт. Солнце лежало на море белым огнём, и от этой красоты почему-то становилось тревожно. Всё слишком быстро стало важным. Слишком быстро вошло под кожу. Слишком быстро Минхо перестал быть просто человеком с рифа и стал тем, чьё отсутствие уже можно было представить как боль. — Мне рано или поздно придётся уехать, — сказал Джисон. Минхо не ответил сразу. Он сидел рядом, опершись руками о песок под водой. Волна накатывала им на колени и уходила обратно. — Знаю. — Я учусь в Окленде. У меня сессии, общежитие, работа… жизнь. Там. — Знаю. Джисон повернул к нему голову. — И что будет тогда? Минхо смотрел на море. Долго. Так долго, что Джисон почти пожалел, что спросил. Почти. Потом Минхо медленно выдохнул и сказал: — Я не знаю. У Джисона внутри неприятно кольнуло. Он опустил взгляд. — Понятно. — Нет, — Минхо повернулся к нему. — Не так. Джисон молчал. Минхо провёл мокрыми пальцами по песку, будто собирался с мыслями. — Я не знаю, как правильно. Не знаю, как обещают такие вещи. Не знаю, что будет с расстоянием, с твоей учёбой, с моей работой, с сезонами на рифе. Он поднял глаза. И в них не было привычной отстранённости. Только честность. Пугающая. — Но внутри есть ощущение, — сказал Минхо тише, — что я не смогу отпустить тебя надолго. Джисон перестал дышать. Мир вокруг будто стал медленнее: волна, солнце, шум прибоя, солёная капля, стекающая по шее Минхо. — Это звучит почти как обещание, — прошептал он. Минхо посмотрел на него внимательно. — Может быть, так оно и начинается. Джисон сглотнул. — С «не знаю»? — С правды. И в этом было столько Минхо, что Джисон неожиданно улыбнулся. Не широко. Не беззаботно. Слёзы всё ещё стояли где-то близко, потому что после вчерашнего было слишком чувствительным, слишком легко отзывалось на любое движение. Но улыбка всё равно появилась. — Ты ужасно плох в романтических речах. Минхо наклонился и поцеловал его в уголок губ. Коротко. Почти целомудренно. Джисон закрыл глаза. — Я всё равно боюсь. — Я тоже. Он открыл глаза. Минхо смотрел прямо на него. — Ты боишься? — Да. Это простое признание вдруг оказалось важнее всех красивых слов. Джисон медленно взял его за руку. Их пальцы переплелись там, где волны скрывали движение от мира. Минхо чуть сжал его ладонь. Море шумело вокруг них — огромное, живое, равнодушное и почему-то милосердное. А где-то далеко, за страхом будущего, за дорогами, перелётами, сессиями и расстояниями, уже начинало проступать что-то новое. Не гарантия. Не вечность. Но путь. И впервые Джисону не захотелось убегать раньше, чем он начнётся. 🌊🌊🌊 Окленд не встретил Джисона так, как он мечтал в самом начале путешествия. Когда-то, ещё до Австралии, мысль о возвращении домой казалась ему спасительной. Он представлял, как снова окажется среди привычных холмов, влажного воздуха, низкого тумана, мягких дождей и улиц, которые знал почти с закрытыми глазами. Думал, что стоит только самолёту приземлиться в Калифорнии, как тело само вспомнит прежний ритм: кампус, кофейня на углу, мокрый асфальт, скверы, шум порта где-то вдалеке, прохладная соль залива. Он думал, что дом примет его обратно. Но дом не принял. Или, может быть, это Джисон больше не умел в него возвращаться. Туман, который раньше казался ласковым и почти родным, теперь давил на плечи тяжёлым серым одеялом. Он стелился между зданиями, прятал вершины холмов, цеплялся за окна общежития и каждый вечер превращал город в размытое пятно. Влажность больше не успокаивала. Она раздражала. Волосы снова всегда были чуть мокрыми, но теперь это не казалось естественным — только липким, утомительным, неправильным. Вода Окленда была не той. Она пахла портом, железом, водорослями, дождём, бензином и городом. Она была близкой, но мелкой. Знакомой, но чужой. В ней не было прозрачного света Нингалу, не было золотой рассветной дорожки, не было коралловых садов, где рыбы вспыхивали, как осколки чужих снов. Не было мант. Не было Минхо. И это, как оказалось, меняло всё. Первые дни Джисон пытался убедить себя, что это просто тоска после путешествия. Нормальная, почти туристическая болезнь: когда после яркого солнца и чужих морей возвращаешься в свою комнату и вдруг всё кажется слишком маленьким, слишком обычным, слишком лишённым цвета. Но проходила неделя. Потом вторая. Потом месяц. А ощущение не уходило. Оно только меняло форму. Сначала это была острая боль — почти физическая. Джисон просыпался по утрам и несколько секунд не понимал, где находится. Ему чудился шум океана за окном, сухой австралийский ветер в занавесках, свет на деревянных досках веранды. Он тянулся рукой в сторону, где рядом мог бы лежать Минхо, и находил только холодную простыню, комок одеяла и собственное сердце, которое каждый раз падало вниз с тихим, глухим стуком. Потом боль стала тише. Она превратилась в фон. В постоянный шум под кожей. В привычку проверять телефон каждые десять минут. В неспособность спокойно смотреть на фотографии океана. В раздражение от чужих разговоров о сессии, дедлайнах, вечеринках, расписании, будто мир не понимал: где-то там, на другом конце планеты, осталось нечто настолько важное, что всё остальное теперь звучало плоско. Джисон никому не говорил. Даже Чану. Особенно Чану. Чан и так слишком многое видел. После возвращения он ходил рядом осторожно, будто рядом с Джисоном стояла невидимая хрупкая конструкция, которую можно разрушить одним неудачным словом. Он больше не упоминал разговор с Минхо напрямую. Не давил. Не спрашивал лишнего. Только иногда задерживал взгляд, когда Джисон слишком долго молчал над чашкой кофе или забывал ответить на вопрос. Феликс писал почти каждый день. То фотографии австралийского неба. То голосовые, где он смеялся из-за какой-то ерунды. То короткие сообщения вроде: «ты ел?» или «не делай вид, что нормально спишь, я всё равно не поверю». А Минхо… Минхо тоже был в телефоне. И это было одновременно спасением и пыткой. Они переписывались. Сначала много. Жадно. Смешно. Неловко. Джисон отправлял фотографии туманных улиц, своих конспектов, мокрых кроссовок после дождя, кофе с отвратительной пенкой. Минхо отвечал снимками моря, лодок, рифа, своих рук в снаряжении, иногда — редкими фотографиями себя, на которых обычно смотрел куда угодно, только не в камеру. Джисон сохранял все. Абсолютно все. Потом они начали созваниваться. Из-за разницы во времени это было неудобно до абсурда. Для Джисона — слишком рано или слишком поздно. Для Минхо — между сменами, перед выходом на воду, после долгого дня, когда голос у него становился ниже от усталости. Иногда они говорили часами. Иногда молчали почти всё время. Минхо мог включить камеру и поставить телефон так, чтобы Джисон видел кусок веранды, тёмное море за перилами и линию его плеча в кадре. Джисон в такие моменты делал вид, что читает статью или готовит отчёт, а на самом деле смотрел на это тёмное пятно океана и чувствовал, как внутри всё выворачивает тоской. — Ты опять громко думаешь, — однажды сказал Минхо. Джисон усмехнулся, уткнувшись лбом в согнутую руку. — Это моя фирменная черта. — Нет. Твоя фирменная черта — спорить с очевидным. — А ты скучать умеешь? Минхо помолчал. На экране ветер шевелил его светлые волосы. За спиной темнела вода. — Умею. Джисон поднял глаза. — И? — И сейчас умею особенно хорошо. Глупое сердце Джисона отреагировало так, будто ему дали кислород после долгого погружения. Он улыбнулся. Потом почти сразу отвернулся от камеры, чтобы Минхо не увидел, насколько сильно это его задело. Минхо, конечно, увидел. Он всегда видел. Каждый раз, беря телефон в руки, Джисон обещал себе быть нормальным. Просто открыть переписку. Просто ответить. Просто посмотреть время. Просто проверить, не пришло ли что-то важное. Но на заставке стояла фотография Минхо в воде. Джисон сделал её в одно из последних утр перед отъездом. Минхо тогда вынырнул у борта лодки, запрокинул голову, убирая мокрые белые волосы с лица, и солнце легло ему на кожу так, что он казался не человеком, а существом, на секунду поднявшимся из глубины только потому, что Джисон смотрел. На фотографии Минхо был почти невыносимо красивым. Мокрым. Бледным. С тёмными глазами и этим выражением лица, будто он одновременно терпит камеру и позволяет ей существовать исключительно из-за Джисона. Каждый раз заставка захлёстывала новой волной тоски. Не мягкой. Не романтичной. А такой, от которой становилось трудно дышать. Джисон часто думал: кажется, он и правда отдал своё сердце рифу. В Австралии это звучало красиво. Почти сказочно. Сердце, оставленное у кораллов. Любовь, спрятанная в светящейся бухте. Поцелуи под водой. Минхо, который говорит: «Я не смогу отпустить тебя надолго». В Окленде это звучало уже не так романтично. Здесь это значило: просыпаться с пустотой. Сидеть на лекции и не понимать, что говорит преподаватель. Открывать ноутбук и вместо таблиц видеть перед собой воду Нингалу. Иметь дом — и не чувствовать себя дома. 🌊🌊🌊 Осень в Калифорнии наступила незаметно. Сначала просто стало больше дождя. Потом листья в кампусе потемнели, воздух стал холоднее, вечера — длиннее. Студенты начали носить толстовки, кафе вернули сезонное меню, кто-то в общежитии повесил гирлянды слишком рано, и всё вокруг будто двигалось вперёд. Только Джисон застрял. Он ходил на занятия, сдавал задания, смеялся в нужных местах, спорил с Чаном о еде, отвечал Феликсу мемами, созванивался с Минхо — и всё равно жил словно вполсилы. Как будто лучшая его часть осталась где-то в синей воде. Иногда он ловил себя на тайной, почти стыдной надежде. Что возвращение в Австралию не заставит себя ждать. Что найдётся причина. Любая. Случайная программа обмена. Практика. Стажировка. Срочная необходимость изучить морские экосистемы именно там, именно сейчас, именно у рифа Нингалу. Он никому не говорил об этом. Потому что произнесённая вслух надежда становилась слишком уязвимой. Пока она жила внутри, её можно было беречь. Можно было кормить маленькими крошками: письмом в университет, поиском программ, списком дайвинг-центров, ночным чтением требований, черновиками мотивационных писем, которые он удалял и писал заново. Чан однажды застал его за ноутбуком в два часа ночи. — Что делаешь? Джисон резко закрыл вкладку. — Порно смотрю. Чан остановился в дверях. — Ты ужасно врёшь. — Зато уверенно. — Джисон. — Отчёт пишу. Чан посмотрел на него долго. Слишком долго. Потом только кивнул. — Ладно. Не забудь поспать. И ушёл. Джисон тогда почти сказал. Правда почти. Позвал бы его обратно, показал бы заявку, признался бы: «Я хочу туда вернуться. Не просто в Австралию. К нему. К рифу. К себе, какой я был там». Но слова застряли. Он боялся увидеть в глазах Чана ту самую тревогу. Не осуждение. Именно тревогу. А иногда забота была тяжелее запрета. Дни сменялись месяцами. Осень углублялась. Дожди стали холодными. Туман — плотным. Окленд окончательно перестал пытаться быть мягким и стал просто серым. Над заливом висело низкое небо, машины шипели по мокрым дорогам, листья липли к тротуарам, и Джисон всё чаще ловил себя на мысли, что больше не знает, где его сезон. Не здесь. И не там. Он был где-то между. Между часовыми поясами. Между звонками. Между «скучаю» и «когда-нибудь». Между страхом попросить слишком много и ужасом не попросить вовсе. Минхо не давил. Никогда. И это тоже было тяжело. Он писал: «Как ты?» Он писал: «Сегодня видели трёх мант». Он писал: «Ты бы ругался на ветер». Он писал: «Я скучаю». Иногда Джисон хотел, чтобы Минхо сказал: «Приезжай». Просто так. Требовательно. Неправильно. Эгоистично. Чтобы не ему одному приходилось хотеть настолько сильно. Но Минхо не говорил. Пока однажды, в начале ноября, после особенно долгого дня, Джисон не вернулся в общежитие совершенно выжатым. Дождь шёл с утра, мелкий и злой. Волосы промокли, конспекты в сумке отсырели, обувь неприятно хлюпала. На лекции он получил замечание за невнимательность. Потом забыл поесть. Потом поссорился с Чаном из-за какой-то мелочи — настолько глупой, что уже через десять минут не мог вспомнить, с чего всё началось. Он добрался до комнаты, скинул рюкзак на пол и сел прямо возле кровати, не включая свет. За окном Окленд расплывался в серой воде. Телефон завибрировал. Джисон не сразу посмотрел. Он думал, что это Минхо. Или Феликс. Или очередное университетское уведомление, которое потребует от него быть функциональным, когда у него давно закончились все внутренние батарейки. Экран загорелся. Письмо. От дайвинг-центра. Сначала Джисон просто смотрел на отправителя и не понимал. Потом пальцы похолодели. Он открыл письмо. Строки поплыли перед глазами. Уважаемый Хан Джисон… рады сообщить… ваша заявка рассмотрена… разрешение на прохождение практики… риф Нингалу… сезонная программа… подтверждение прибытия… Он перечитал. Потом ещё раз. Потом третий. Сердце не билось. Оно падало. Нет — взлетало. Нет — делало что-то совершенно невозможное, на что человеческое тело вообще не должно было быть способно. Джисон резко поднялся, едва не споткнувшись о рюкзак. В комнате стало слишком тесно. Туман за окном, мокрые стены, разбросанные вещи, книги, чашка с недопитым кофе — всё вдруг отступило, потеряло значение. Внутри него распахнулась дверь. Та самая, которую он боялся открыть всё это время. Он прижал телефон к груди и засмеялся. Сначала тихо. Потом громче. Потом смех сорвался во что-то похожее на всхлип. Он закрыл рот ладонью, но слёзы всё равно выступили на глазах — горячие, быстрые, почти злые от облегчения. Он так долго пытался не надеяться слишком сильно, что, когда надежда вдруг стала реальностью, это оказалось почти больно. Телефон снова завибрировал. Сообщение. От Минхо. В ту же минуту. Джисон открыл чат дрожащими пальцами. На экране было всего несколько слов. Минхо: Я жду тебя, Хан-и. Джисон сел на кровать. Просто потому что ноги перестали держать. Хан-и. Так Минхо называл его редко. Почти никогда в переписке. Обычно — голосом. Тихо. Близко. В те моменты, когда между ними исчезали океаны, города, расстояния, и оставалось только дыхание в трубке. Джисон смотрел на сообщение, пока буквы не расплылись от слёз. Потом набрал ответ. Стер. Снова набрал. Снова стер. Что можно ответить человеку, который стал твоим рифом, твоим страхом, твоей водой, твоим возвращением? Что можно сказать, когда месяцы тоски вдруг складываются в маршрут? Он встал, подошёл к окну и распахнул его. Холодный влажный воздух Окленда ворвался в комнату. Туман коснулся лица. Волосы тут же начали виться от сырости. Но впервые за долгое время это не раздражало. Джисон вдохнул. И вдруг понял: Окленд не стал снова прежним. Не стал тем домом, каким был до Австралии. Но, может быть, дело было не в городе. Может быть, дом вообще не обязан быть одним местом. Иногда дом — это влажный туман, где ты вырос. Иногда — риф, которому ты отдал сердце. Иногда — человек на другом конце света, который пишет: «Я жду тебя». Джисон поднял телефон и набрал: Джисон: Я приеду. Ответ пришёл почти сразу. Минхо: Знаю. Джисон рассмеялся сквозь слёзы. Конечно, знает. Невыносимый. Спокойный. Упрямый. Его. За стеной послышались шаги, потом осторожный стук. — Джисон? — голос Чана был тихим. — Ты в порядке? Джисон посмотрел на дверь. И на этот раз не захотел прятаться. Он открыл. Чан стоял в коридоре в старой толстовке, сонный, встревоженный, с лицом человека, который уже готовился извиняться, спасать, молчать рядом — что угодно, лишь бы не опоздать. Джисон молча протянул ему телефон. Чан прочитал письмо. Потом сообщение. Долго молчал. Очень долго. Джисон уже почти начал нервничать, когда Чан вдруг выдохнул и закрыл глаза. — Ты правда хочешь? — Да. Ответ вышел сразу. Без дрожи и колебаний.Чан посмотрел на него. В его взгляде всё ещё была тревога. Она никуда не исчезла. Чан не стал вдруг другим человеком: не перестал быть тем, кто замечает дрожь в чужих руках раньше, чем сам человек понимает, что ему страшно; не перестал мысленно просчитывать риски, маршруты, расстояния, чужие сердца и все способы, которыми мир может сломать того, кого он любит. Но теперь рядом с тревогой было другое. Принятие. Тихое, болезненное, взрослое. Чан посмотрел на Джисона так, будто наконец понял: перед ним не тот испуганный калан, которого он когда-то вытаскивал из сенсорного перегруза у австралийского аэропорта. Не младший друг, которого можно уберечь, если вовремя закрыть собой от ветра. Не хрупкая вещь, которую нужно завернуть в мягкое и поставить подальше от края. Перед ним стоял человек, который уже однажды прыгнул в глубину. И захотел вернуться. — Ты правда хочешь? — повторил Чан тише. Джисон кивнул. — Да. Чан опустил взгляд на телефон, где всё ещё светилось письмо от дайвинг-центра и короткое сообщение Минхо.Он долго смотрел на эти слова. Потом вернул телефон Джисону. — Тогда поедешь. У Джисона странно дрогнуло лицо. — Просто так? Чан устало усмехнулся. — А ты хотел, чтобы я драматично запретил тебе пересекать океан? — Ну… для полноты жанра. — Прости. Я работаю над собой. Джисон фыркнул, но смех тут же сломался где-то посередине и превратился в неровный вдох. Чан заметил. Конечно, заметил. Он шагнул ближе и осторожно, без резкости, положил ладонь Джисону на плечо. — Я всё ещё боюсь за тебя, — сказал он честно. — И, наверное, буду бояться. Это не исчезает по щелчку. Джисон опустил глаза. — Я знаю. — Но Феликс был прав. Имя Феликса легло в воздух мягко, почти тепло. Чан выдохнул, будто признание давалось ему не так просто. — Я не могу защищать тебя от твоей собственной жизни. Джисон молчал. Горло сжало. Он столько месяцев боялся именно этого разговора. Боялся, что Чан снова начнёт говорить про риск, про Минхо, про природу, про расстояние. Боялся увидеть в его глазах не запрет даже — разочарование. Как будто Джисон выбирает неправильно, слишком быстро, слишком. Но Чан стоял перед ним с мокрыми от оклендской сырости волосами, в старой растянутой толстовке, усталый, тревожный, родной — и учился отпускать. Прямо сейчас. На его глазах. — Я не знаю, что будет, — тихо сказал Джисон. — Никто не знает. — Мне страшно. — Это нормально. — Я могу ошибиться. — Можешь. Джисон поднял на него глаза. Чан чуть улыбнулся, грустно и тепло. — Но это будет твоя ошибка. Если ошибка. А может, не ошибка. У Джисона защипало глаза. — Ты стал очень мудрым. Это пугает. — Я просто устал спорить с очевидным. — С чем именно? Чан посмотрел на телефон в его руке. Потом на его лицо. — Ты любишь его. Джисон замер. Слова прозвучали слишком просто. Без музыки. Без пафоса. Без красивого света рифа, без планктона, без лунной веранды, без моря. Просто в коридоре общежития, под холодным светом лампы, среди запаха сырой одежды, кофе и старых учебников. Ты любишь его. И от этой простоты всё внутри стало честным до боли. Джисон открыл рот, но ничего не сказал. Чан кивнул, будто ответ был и не нужен. — А он тебя ждёт. На этом Джисон окончательно сломался. Не громко. Просто выдохнул, закрыл лицо ладонью, и слёзы снова пошли — тихие, горячие, уже не злые. Чан притянул его к себе, как делал много раз раньше: крепко, но не душа; по-братски, но без снисхождения; так, чтобы Джисон мог держаться, пока у него не найдутся собственные силы. — Я очень скучал, — прошептал Джисон куда-то в плечо Чана. — По нему? — По себе. Там. Чан крепче сжал его. — Тогда возвращайся. И это стало последней точкой. Не в истории. В ожидании. 🌊🌊🌊 Феликс узнал через три минуты. То есть технически Джисон собирался написать ему сам. Красиво. Спокойно. Возможно, даже с прикреплённым скриншотом письма и какой-нибудь нейтральной фразой вроде: «Кажется, меня приняли на практику». Но Чан, предатель, видимо, написал первым. Потому что телефон Джисона взорвался звонком. Видеозвонок. Феликс. Джисон даже не успел утереть лицо как следует. — Если ты сейчас не возьмёшь трубку, — сказал Чан, — он позвонит мне. Потом твоему соседу. Потом в университет. Потом, возможно, в посольство Австралии. — Он бы не стал. Телефон завибрировал снова. — Стал бы, — хором сказали Чан и Джисон. Он принял звонок. На экране появился Феликс — сонный, растрёпанный, в домашней футболке, с таким сияющим лицом, будто в Австралии среди ночи включили отдельное солнце. — ХАН ДЖИСОН. Джисон поморщился. — У меня уши. — ТЫ ЕДЕШЬ?! — Кажется. — Не «кажется», а едешь! — Я ещё должен подтвердить— — Ты подтверждаешь. Ты пакуешь чемодан. Ты покупаешь SPF сильнее своей тревожности. Ты берёшь нормальный увлажняющий крем. Ты не споришь. Чан скрестил руки на груди. — Я тоже это говорил. — Ты говорил плохо, — отрезал Феликс. — Я говорю убедительнее! Джисон рассмеялся сквозь остатки слёз. — Я скучал по тебе. Феликс мгновенно смягчился. — Я тоже, маленькое морское несчастье. — Не называй меня так. — Буду. Он наклонился ближе к камере, и голос его стал тише. — Ты рад? Джисон подумал о письме, о сообщении Минхо, посмотрел на открытое окно, за которым всё ещё висел туман Окленда. — Да, — сказал он. — Очень. Феликс улыбнулся уже не шутливо. — Тогда всё правильно. Джисон прикрыл глаза. Иногда Феликс говорил такие вещи слишком просто. И именно поэтому они попадали прямо в сердце. — Он знает? — спросил Феликс вдруг, хотя ответ был очевиден. — Ну всё. Теперь у него нет шансов делать вид, что он просто спокойный инструктор с рифа. Чан тихо фыркнул. — У него никогда не было шансов. — Согласен, — сказал Феликс. — Он проиграл ещё в тот момент, когда привёл Джисона смотреть планктон. Джисон вспыхнул. — Вы оба невозможные. — Мы любящие, — поправил Феликс. — Это разные вещи. 🌊🌊🌊 Минхо позвонил через час. К тому моменту Джисон уже успел ответить на письмо дайвинг-центра, перечитать его семь раз, открыть вкладку с билетами, закрыть вкладку с билетами, снова открыть, начать список вещей, стереть его, потому что первым пунктом написал «не умереть от счастья», и наконец сесть на пол среди хаоса собственной комнаты. Телефон загорелся. Минхо. Джисон уставился на экран так, будто тот был живым существом. Потом принял вызов. Минхо появился на экране на фоне моря. У него там был рассвет — яркий, синий, почти невыносимый. Ветер трепал его белые волосы, солнце отражалось в воде за спиной, и Джисон вдруг почувствовал, как расстояние между ними становится не меньше — но проходимее. — Хан-и, — сказал Минхо. И всё. Джисон закрыл глаза на секунду. — Ты знал? — О письме? — Да. — Знал, что сегодня должны отправить ответ. — И молчал? — Хотел, чтобы ты увидел сам. — Невыносимый. — Ты улыбаешься. — Это нервное. — Нет. Джисон прикусил губу. Минхо смотрел на него через экран так внимательно, будто между ними не было океана. Будто он всё равно мог различить следы слёз, дрожь пальцев, слишком быстрое дыхание. — Ты плакал, — сказал он. Джисон устало застонал. — Почему все сегодня так активно это замечают? — Потому что ты плохо прячешься. — Я отлично прячусь. — Не от меня. И вот это опять было нечестно. Джисон опустил взгляд. — Я подтвердил участие. Минхо молчал. Недолго. Но в этом молчании что-то изменилось. Будто волна внутри него поднялась и разбилась где-то глубоко, не дойдя до лица. — Хорошо, — сказал он наконец. — Просто хорошо? — Если скажу больше, ты начнёшь смущаться. — Я не смущаюсь. — Смущаешься. — Минхо. — Джисон. Он ненавидел, как его имя звучало в голосе Минхо. Нет, не ненавидел. Это было хуже. Он хотел слышать его каждый день. — Я правда приеду, — сказал Джисон тише. Минхо смотрел на него долго. Потом сказал: — Я приготовлю тебе комнату. У Джисона дрогнули губы. — Комнату? — Или половину дома, если будешь разбрасывать вещи так же, как в прошлый раз. — Я не разбрасывал. — Ты оставил три полотенца в разных местах за один вечер. — Это была система. — Плохая. Джисон рассмеялся. И вдруг понял: это и есть счастье. Не как взрыв. Не как финальная сцена с оркестром. А как возможность спорить о полотенцах с человеком, по которому скучал так сильно, что иногда забывал дышать. Минхо чуть смягчился. — Я жду тебя, — повторил он. Теперь голосом. Не сообщением. И у Джисона снова защипало глаза. — Я знаю. Минхо едва заметно улыбнулся. — Научился. — У кого-то невыносимого. — Полезный кто-то. — Спорно. Они молчали несколько секунд. За окном Джисона шёл дождь. За спиной Минхо сияло море. Два мира стояли по разные стороны экрана — серый влажный Окленд и ослепительный Нингалу. Но между ними теперь была не пустота. Был маршрут. Дата. Решение. — Минхо, — позвал Джисон. — М? — Когда я вернусь… Он замолчал. Слишком много было вариантов продолжения. Когда я вернусь — что мы будем делать? Когда я вернусь — ты всё ещё будешь хотеть? Когда я вернусь — сможем ли мы быть не только красивой историей у рифа? Когда я вернусь — можно ли мне будет назвать тебя домом? Минхо будто услышал все незаданные вопросы. — Когда вернёшься, — сказал он, — мы начнём с утра. Джисон моргнул. — С утра? — Да. — Почему? Минхо посмотрел куда-то в сторону моря. — Потому что тогда риф самый тихий. И ты меньше ругаешься, когда ещё не проснулся полностью. — Это ложь. Утром я ругаюсь сильнее. — Значит, начнём с твоего ругания. Джисон улыбнулся. — Романтично. И, может быть, именно так всё и должно было быть у них. Не клятвы. Не обещания, которые слишком легко разбиваются об расстояния и страхи. А правда. Утро. Риф. Ругание. Соль. Выбор. Снова и снова. 🌊🌊🌊 Билет он купил следующей ночью. Сидел на полу, завернувшись в одеяло, с ноутбуком на коленях, Чаном рядом и Феликсом на видеосвязи, который руководил процессом так, будто они запускали космическую миссию. — Этот рейс слишком короткая пересадка, — говорил Феликс. — Этот дорогой, — говорил Чан. — Этот прилетает в адское время, — говорил Джисон. — Ты летишь к любви всей своей подводной жизни, не ной, — говорил Феликс. — Я лечу на практику. Феликс посмотрел на него поверх очков. — Конечно. Чан кашлянул. — Практика с эмоциональным ущербом. — Вы оба уволены из группы поддержки. — Мы волонтёры, — сказал Феликс. — Нас нельзя уволить. В итоге билет был куплен. Дата появилась в календаре. Чёрным по белому. Джисон смотрел на неё так долго, что Чан мягко толкнул его плечом. — Теперь спать. — Я не смогу. — Сможешь. — У меня сердце в аэропорту уже. — Тогда тело пусть поспит здесь. Джисон лёг только под утро. За окном всё ещё моросил дождь. Окленд был серым, мокрым, привычным и немного менее чужим, чем вчера. На столе лежал список вещей. В телефоне — сообщение от Минхо: Не забудь крем от солнца. И себя. Джисон улыбнулся в подушку. Джисон: Себя постараюсь. Крем куплю. Минхо: Я проверю. Джисон: Невыносимый. Минхо: Жду. Он заснул с телефоном в руке. И впервые за долгие месяцы ему приснился не отъезд. А возвращение. 🌊🌊🌊 Когда через несколько недель самолёт оторвался от земли, Джисон не стал смотреть вниз на Окленд с тоской. Он смотрел вперёд. Впереди был океан. Семнадцать часов дороги. Сухой кусающийся воздух. Соль на коже. Рассветы, которые стелются по воде. Феликс с лимонадом и слишком зоркими глазами. Чан, который всё ещё будет волноваться, но уже отпустит руку вовремя. Риф, который однажды узнал его имя. И Минхо. Бледный, как лунный свет на волне. Тихий, как глубина перед приливом. Невозможный. Настоящий. Джисон включил экран телефона. На заставке Минхо всё так же стоял в воде — мокрый, светлый, красивый до боли. Но теперь фотография не захлестнула тоской. Она стала обещанием. Джисон коснулся пальцем экрана и тихо, почти беззвучно сказал: — Я возвращаюсь. За иллюминатором расстилалось огромное небо. И где-то далеко, на другом конце света, море уже ждало его.