Отравляющая любовь

Он пил уже пятую кружку ирландского темного эля. Алкоголь не опьянял — он размывал. Смягчал углы боли, убирал острость вины. Делал мысли вялыми, как мокрый лист бумаги. Он доедал креветки в панировке — хрустящие, солоноватые, с лёгкой ноткой чеснока — и весело, чуть фальшиво, подпевал мужчине на сцене, который пел джаз про потерянную любовь и неоновый-свет ночного города. Иногда срывался в фальцет. Иногда хрипел. Но никто не шумел, не косился, не просил замолчать. Возможно, потому что в его глазах читалось: это не веселье. Это попытка не утонуть. А люди, даже незнакомые, умеют распознавать отчаяние, когда оно одето в форму веселья. Он не заметил, как к его столу подошли двое. Первый — Теодор Нотт. Бывший слизеринец. Сейчас — аврор в отделе по борьбе с тёмными артефактами. Второй — человек в тёмном плаще, с капюшоном, глубоко надвинутым на лоб. Лица не разглядеть. Только руки — длинные, тонкие, с кольцом на безымянном пальце левой руки. Старое золото. Змея, пожирающая свой хвост. Уроборос. Печать Гонтов. — Поттер, это ты? — уточнил Тео, хлопнув его по плечу. — Тееео, — улыбнулся Гарри, шире, чем следовало. Губы были сухими от пива и напряжения. — Ты почему тут? Разве ты не должен покорять руины Трансильвании вместе с малышкой Уизли? Нотт нахмурился. Сел напротив. Не спрашивая разрешения. — Расстались, — пробубнел парень, допивая бокал и ставя его на стол так резко, что пена брызнула наружу. — Что? — переспросил Нотт, брови взметнулись к вискам. — Говорю — мы расстались. — Ох, черт… а как же…? Но Поттер перебил его, голосом, который звучал слишком твёрдо. — Не надо. Всё в порядке. Второй человек — незнакомец — не двинулся. Не говорил. Просто сидел. Смотрел. Не с осуждением. Не с интересом. С какой-то ожидающей сосредоточенностью. Они говорили о деле Нотта — о конфискованном артефакте, связанном с древним культом крови, о странных следах феромонов на месте преступления, о том, как какое-то вещество воздействует на лимбическую систему, усиливая привязанность и снижая критическое мышление. Гарри кивал. Слушал. Но его мысли были далеко. Потом Тео встал. — Я отойду на секунду, — сказал он, поднимаясь. — Покурить. Дверь туалета захлопнулась за ним. Наступила тишина. Прерывалась только голосом певца — низкий, бархатный, пел о том, что любовь убивает медленно, как яд в мёде. И тогда — тихо, почти шёпотом, но достаточно близко, чтобы дыхание коснулось уха — начал говорить он. — Мне жаль, мистер Поттер… - его голос выбил парня из колеи. - Раставаться с кем-то всегда тяжело. Гарри не поднял глаза. Не мог. Каждое волокно его тела знало: если он посмотрит — сломается. — Я и правда жалок, — прошептал он, голос почти не его. — Просто жалкий пьяница в баре, который не может забыть чужого мужчину. Он заказал ещё пиво. И уже потянулся к кружке, намереваясь залпом выпить — не для удовольствия, а чтобы выключить себя. Но ладонь мужчины легла на его запястье — тёплая, тяжёлая, неподвижная. — Мистер Поттер, — сказал Том спокойно, без тени осуждения, — разве вы не достаточно пьяны? Гарри посмотрел на него. Не попытался убрать руку. Не отдёрнулся. Только втянул воздух — глубоко, как перед погружением — и спросил. — Почему вы курите сигареты с феромонами? Том не удивился. Не оправдывался. Он ответил так, будто говорили о чем-то неважном. — Это моя привычка с подросткового возраста. Раньше мне приходилось скрывать свой истинный запах. Теперь — нет необходимости. Но привычка осталась. Поттер кивал. Не спорил. Не удивлялся. Он просто… принимал. Как будто это было логично. Как будто всё, что происходило с тех пор, как он вошёл в этот бар, было неизбежно. Тео вернулся через тридцать минут. Сел. Спросил: Не проводить ли его? Или, может, позвонить Джинни? Гарри отрицательно покачал головой. Губы были влажными от пены. — Не-а. Я хочу ещё послушать музыку. Плюс ко всему — она у родителей. И вообще… не хочу сейчас с ней видеться. Он пожал Нотту руку — коротко, сухо. Простился. И тот ушёл. Остался Том. Они не говорили. Не смотрели друг на друга прямо. Просто сидели. Пели up the wall в тишине — он в свои мысли, Гонт в свои. Но Поттер чувствовал на себе его взгляд. Гарри хотел сбежать. Потому что знал: если останется — всё кончится не разговором. Не объяснением. А чем-то худшим. Чем-то, что переопределит его. Он поднялся с места. Пожелав удачи мужчине за столиком (Гарри не знал, был ли он вообще реальным или просто частью иллюзии), и пошёл к барной стойке. Расплатился. Вышел на улицу. Ночь была тёплой. Влажной. Пахла асфальтом, дождем, который ещё не начался, и чем-то сладковато-травянистым — напоминанием о чём-то, что он не мог назвать. Идти было не далеко. Но ноги не слушались. Он шёл — и вдруг повалился вперёд, не от слабости, а от того, что тело просто отказалось нести его дальше. Головой чуть не ударился об бордюр — но сильные руки поймали его в полёте. Гонт. Он не сказал ни слова. Просто поднял парня на спину — легко, как будто тот был ребёнком — и понёс. Ключ от двери нашёл в кармане пальто. Открыл дверь. Вошёл. Посадил Гарри на пуф в прихожей — мягкий, низкий, без спинки. Парень что-то лепетал — бессвязно, фрагментами: «Ты не должен был… я не должен был… прости…» — но слова не складывались в смысл. Том собирался уйти. Повернулся. Попрощаться взглядом, но Гарри схватил его за запястье — слабо, но крепко. — Останься, — прошептал он. Голос был хриплым, как после крика. — Пожалуйста. Мужчина замер. Удивление мелькнуло в его глазах — быстро, почти незаметно. Потом — кивнул. Без слов. Поттер пошёл в ванну. Принял душ — горячий, долгий. Смыл пиво, пот, следы от слёз, которые он не вспоминал, что лил. Переоделся во что-то простое: хлопковые штаны. Ничего больше. Волосы мокрые, лепятся к лбу и шее. Он вышел из ванной. Идти решил босиком. По холодному паркету. Поскольку пол был деревянным, каждый шаг отдавался в костях — землянило, заставляло чувствовать себя живым. Он подошёл к Тому достаточно близко. Положил ладонь на его плечо — не как просьба или утверждение. - Мисстер Поттер, — начал было Том. Парень перебил его. Тише. Увереннее. — Гарри. Он переместил ладонь с плеча на грудную клетку. Почувствовал биение сердца под рубашкой — ровное, сильное, чужое. Он не отрывал глаз от глаз. — Мне кажется вы меня путаете с кем-то, — сказал Гонт, сглотнул и облизал нижнюю губу — жест, который Поттер знал наизусть. Знакомый до боли. — Нет, — покачал головой он. — Я никого не вижу кроме мистера Гонта. Вот уже несколько лет. Он наклонился ближе. Дыхание Тома было тёплым. Пахло мятой. Табаком. Чем-то старым и сухим — как старые книги в закрытой библиотеке. Как память. Он прошептал. — Ты пожалеешь об этом завтра, когда протрезвеешь. — Это вряд ли, — выдохнул Гарри. Поцелуй. Мягкий. Сначала. Не требовательный. Не голодный. А потом — глубже. Язык. Влажность. Тепло. Голова парня закружилась не от пива — от близости. От того, что после лет ожидания, отрицания, борьбы — он наконец позволил себе быть пойманным. Он не думал о Джинни, о завтра. Он думал только об одном: Наконец-то ты здесь. Гарри аккуратно, почти реверентно, уложил мужчину на спину. Матрас провалился под их общим весом, пружины тихо взвизгнули. Он не бросился. Не поспешил. Он изучал — кончиками пальцев, ладонями, губами — каждый сантиметр доступной кожи. Руки Тома, сперва лежавшие тяжело на пояснице парня, как якоря, постепенно ослабели хватку, скользя по бокам, запоминая рельеф ребер, выемку талии, линию бедер. Поттер оторвался от губ, потянув за собой тонкую, серебристую нить слюны, которая на мгновение соединила их, прежде чем разорвалась. Он опустился ниже — к шее, к ключицам, к месту, где пульс бился быстро, ровно, властно. Он нежно облизывал. Чуть прикусывал. Впивался в кожу, словно хотел оставить там часть себя — метку, доказательство, клеймо. Внизу живота разгорался пожар. Член затвердел до боли, пульсируя в такт сердцу. Из самого чувствительного места — там, где природа проложила путь для другого — потекла смазка, тёплая, скользкая, безмолвная просьба. Гонт откинул голову назад. Прикрыл веки. И, начал расслабляться. Не демонстрируя слабость. Не сдаваясь. А дозволяя. Как король, позволяющий любимцу приблизиться к трону. Парень сделал глубокий вдох, желая наполнить лёгкие запахом. Желая утонуть в нём, потеряться, раствориться. Но его ноздри уловили только… кожу. Мыло. Воду. Он замер на секунду. Потом — потерся своим телом о его. Намеренно. Жадно. Нагло. Искал искры или подтверждение: ты здесь. Ты реагируешь. Ты мой — хоть на этот миг. Гонт резко поднялся. Движение было мгновенным, плавным, абсолютно контролируемым. Один миг — он лежал под Гарри. Следующий — Поттер был снизу. - Ах!.. Матрас взвыл. Воздух вырвался из груди парня резким, громким звуком. Его ресницы дрожали. Глаза — мутные, стеклянные от возбуждения, расширенные до черноты. Щёки и кончики ушей — горячие, красные, будто обожжённые. Он дышал тяжело, рвано, грудь поднималась и падала, бессвязно, красиво. Том облизнул нижнюю губу. Медленно. Осознанно. — Вы выглядите развратно, мистер Поттер, — сказал он, и его взгляд блуждал по телу — по вырезанным рельефам пресса, по подёргивающимся бицепсам, по ключицам, шее, губам, разжатым в безмолвном «а». — Для омеги вы слишком… мужественный. Он наклонился ниже. Его язык — горячий, мокрый, точный — скользнул по ареоле вокруг соска. Обвёл её. Вонзился в центр. Гарри издал стон — не тихий, не сдержанный. Громкий. И прогнулся в спине, вскинув бедра навстречу, предлагая себя. Всего. Без остатка. Гонт не стал ждать. Не стал готовить долгими ласками, спрашивать разрешения — его язык, зубы, пальцы работали одновременно, синхронно, как заклинание, выверенное веками. Он ухватил за бедра парня, пальцы впились в мускулы так, что наверняка останутся синие следы — доказательства. Поднял. Развел. Устроил между своими ног, наколенившись, как поклоняясь идолу, который сам пришёл на алтарь. Смазки было достаточно. Тело Гарри знало — оно готовилось к этому с того момента, когда он впервые почувствовал мятный запах в кабинете министра. Возможно — ещё раньше. С тех пор, как Том вошёл в его жизнь и никогда не уходил. Один палец. Два. Три. Гарри не просто выносил — он встречал их. Таз двигался навстречу, спина прогнута, шея задирана вниз, губы шептали что-то — имя, просьбы, клятвы, бессмыслицу. Том смотрел на него сверху вниз, и в его глазах не было похоти. Была головоломка, которую он решал своим телом. Была власть, которую он не демонстрировал, а осуществлял. — Гарри, — произнёс он имя впервые за ночь. Не «мистер Поттер». Не «омега». Имя. Как удар круциатуса. — Смотри на меня. Поттер открыл глаза. С трудом. Зрачки — черные дыры. Фокус дергался, но нашёл цель — те самые голубые, холодные, горящие огнём. — Хороший мальчик, — прошептал Том. И вошёл. Не плавно. Не осторожно. Нагло. Глубоко. Навзрыд. Парень закричал — не от боли, хотя она была, острая, сладкая, раздирающая. А от полноты. От ощущения, что пустота, в которой он жил годы, наконец-то заполнена. Что кто-то дошёл до самого дна и поставил там свой флаг. Реддл не дал ему привыкнуть. Начал двигаться — ритмично, беспощадно, идеально рассчитывая угол, глубину, силу. Каждый толчок задевал точку, заставлял глаза Гарри закатываться, тело смыкаться, ноги — скрещиваться за спиной мужчины, притягивая его ещё глубже, ещё сильнее. — Том… Том… Том… — имя звучало как молитва, как единственное слово, которое осталось в словаре. — Ты мой, — ответил Гонт. Не спросил. Не предположил. Констатировал. Гарри хотел спорить. Хотел сказать: «Я аврор. Я Гарри Поттер». Но Том ударил именно туда. Снова и снова. И из горла Поттера вырвался только стон. — Чей ты? — спросил Том, хватая его за волосы, заставляя смотреть в свои глаза. — Скажи. Чей ты? — Твой, — выдохнул парень. — Только твой. Всегда... твой.. а-ах.! Мужчина ухмыльнулся — не усмехнулся, а ухмыльнулся. — Правильный ответ. Он ускорился. Рукой обхватил член Поттера — горячий, пульсирующий, мокрый — и начал взмахивать в такт своим движениям. Два ритма. Одна цель. Гарри сломался. Не тело — душа. Оргазм накрыл его не как волна, а как лавина. Он закричал — имя Тома, бессмыслицу — и кончил прямо на свой же живот, на грудь, на руку мужчины, на простыни, навсегда. Реддл выдержал ещё три толчка. Четыре. Потом — резкий, глубокий вдох, застывшее тело, низкий, гулкий рык в груди — и он заполнил Гарри собой. Они лежали неподвижно. Только дыхание — шумное, рваное, синхронное. Сердца бьются в унисон. Том не вырывался. Не отворачивался. Он обнял парня — сильно, обладательно, — и перевернул их, так что Поттер оказался сверху, упившись лицом в шею альфы. Пальцы Гонта гладили мокрые волосы на затылке. Голос — тихий, хриплый, без единой ноты сарказма. — Останься ночью. Утром поговорим. Гарри не ответил, он просто прижался ближе. Замкнул руки за спиной мужчины. И, впервые за много лет, уснул без снов. Утро пришло слишком рано. Свет пронзил шторы — резкий, бесцеремонный. Парень открыл глаза. Он был один. Место рядом — холодное. Простыни — смятые, с следами сухой крови и чего-то еще. Его тело ныло — приятно, пугающе. На бедрах — синие пальцы. На шее — зубные отпечатки. Внутри — ощущение полноты, которое не уходило. На подушке Тома — сложенная записка. Чертёжки пером. Запах мятой. «Я в Министерстве. Жду тебя на обед. В моём кабинете. Не придёшь сам — я приду за тобой. И в следующий раз не буду так нежен. Т.» Гарри лежал. Смотрел в потолок. Смеялся — тихо, хрипло, в подушку.

***

Дверь в кабинет была приоткрыта. Гарри остановился на пороге, рука замерла на ручке. Люциус Малфой стоял у камина, идеально выглаженная мантия, посох с змеиной головой в руке, лицо холодное, непроницаемое, как маска. Он что-то докладывал — голос ровный, деловой, без единой ноты эмоций. Реддл сидел за столом, не глядя на посетителя, подписывал какой-то документ, перо скользило по пергаменту с хирургической точностью. — …совет магического законодательства настаивает на проверке архивов семьи Блэк, — заканчивал Малфой. — Но я считаю, что можно отсрочить это до послезавтрашней сессии Визенгамота. Том поднял голову. Его взгляд скользнул по парню — застывшему на пороге, в джинсах, в байке, с ядовитым следом на шее, с глазами, где горел страх и жажда одновременно. — Люциус, — произнёс он, и голос его звучал не как голос кандидата на пост министра, а как рычание хищника, заметившего добычу. — Заходите позже. Мы продолжим. Малфой повернулся. Один взгляд — ледяной, оценивающий, пробирающий насквозь — скользнул по Гарри. — Поттер, — коротко поздоровался он, кивнув едва заметно. Голос был вежливым, лишённым всякой теплоты, но и враждебности не было. Только констатация факта. — Мистер Малфой, — ответил парень. Его голос дрогнул лишь на доле тона. Малфой промежду ними задержался на секунду дольше, чем нужно. Что-то вспыхнуло в его серых глазах — не удивление. Понимание. Возможно, даже тень уважения. Он повернулся и вышел, дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Тишина нависла. Густая, заряженная, гудящая. Том не сел. Он встал. Остановился у края стола, скрестив руки на груди, но поза не была защитой — это была позиция ожидания. Взгляд его обжигал, скользил по Гарри: шея, грудь, бедра, по рукам, сжавшимся в кулаки у швов джинсов. — Подойди, — сказал он. Поттер двинулся. Ноги несли его сами, мимо кресел, сквозь пустоту, заполненную только дыханием двоих. Он остановился в шаге от Гонта. Достаточно близко, чтобы почувствовать тепло его тела, чтобы ударить — или обнять. Они молчали несколько секунд. Воздух струился между ними, плотный, вязкий. Том первым нарушил дистанцию. Рука — горячая, твердая — обхватила талию Гарри, притянула его к себе. Не грубо. Обладательно. Другая, ушла в волосы на затылке, зафиксировала голову. Реддл уткнулся носом в шею парня — прямо в тот самый участок, где вчера оставлял метку. Глубокий вдох. Ещё один. И ещё. Он искал. Ждал. Потребовал от биологии ответ. И не получил ничего. От Гарри — даже вчера, в моменте высшей страсти, в момент оргазма — не исходило ни капли феромона омеги. Не сладкого, не призывающего. Только запах кожи, мыла, секса. Это было странно. Невозможно. Волнительно. И это задевало. Где-то глубоко, там, где жили инстинкты, которых не было в книгах. — Вы совсем не пахните, — произнёс Том, и его губы скользнули по корешку уха, челюсти, по подушечке пальца, оставляя след. — Никак. Он укусил. Не сильно. Знаково. Зубы впились в плоть, зафиксировав момент. — Ах… — Поттер ахнул, по телу прошла волна мурашек, колени подкосились, но рука мужчины на талии держала его, нерушимая. — Почему? Вопрос звучал не как любопытство. Как требование. — Ещё в детстве… — Гарри запрокинул голову, предоставляя шею, прижимаясь ближе, когда ладонь Реддла скользнула ниже, тяжело, уверенно сжала ягодицу. — Ах… со мной произошел неприятный инцидент… после чего… — он сглотнул, когда палец Тома, промазавшись его собственной смазкой, упирался в вход, нежно, но с нажимом поглаживая вокруг. — Мои феромонные железы атрофировались… я редко… ах… выделяю феромон… — Что же произошло? — Гонт засунул руку в его штаны, не церемонясь, ввёл один палец — легко. Тело Поттера затрясло от наслаждения, спина прогнулась, руки беспорядочно схватились за плечи мужчины. — АХ, Том, что ты… — он не договорил, вновь издав стон, когда мужчина ввёл ещё один палец, растягивая. — Расскажите мне, — прошептал Реддл, цепляясь зубами за мочку уха, дыхание горячее. — Сейчас. Детально. - Это произошло, когда мне было 10 лет, ахх, - Поттер пытался сдержать себя, он никогда и никому не говорил об этом, - когда дядя узнал о магии, а после и о том, что я проявился как омега.. мм-ммм.. он сказал... что такая грязь, как я, ах.. не должна плодиться... Том замер. Пальцы внутри Гарри перестали двигаться, но не вышли — они остались. Рука на талии сжалась сильнее, притянув бедро парня к своему бедру, исключая даже мысль об отступлении. Губы оторвались от уха, но дыхание осталось там — горячее, ровное, опасное. — Дурсли, — повторил он и в слове звучала ледяная ярость, которую он не пытался скрыть. — Вы имеете в виду, что магглы повредили вас? Гарри выдохнул, дрожа, его лоб уперся в плечо Гонта, горячий, влажный, живой. — Это было давно… — прошептал он, пытаясь уйти в оправдания, в привычную роль «всё нормально». — Я привык. Это не мешает… — Молчи, — сказал Том. Не громко. Не агрессивно. Голос, перед которым замолкают залы Визенгамота, перед которым отступают дементры. И парень замолчал. Внезапно. Полностью. Как под Империусом, только без магии — властью голоса. Реддл вытащил пальцы. Резко. Поттер вскрикнул — не от боли, от пустоты и внезапного холода внутри. Но Том не дал ему время восстановиться. Он развернул Гарри, прижав лицом к холодному полированному столу. Одна рука зафиксировала оба запястья за спиной — легко, как щепки. Другая — резко стянула джинсы вместе с боксерами до колен. — Гляди на себя, — приказал Том тихо. — В отражении. Поттер не мог не подчиниться. Он поднял голову. В темном стекле окна — он. Красный, взъерошенный, с укусами на шее, опущенными штанами, плачущий от нужды члена, с открытой, мокрой, готовой дыркой, которая только что принимала пальцы. Омега. Настоящая. Не по паспорту. Не по рождению. По факту. — Слушай внимательно, Поттер, — Реддл наклонился, его грудь прижалась к спине парня, член — горячий, твердый, уже готовый — упирался в ягодицы. — Феромоны омеги нужны не для красоты. Не для удовольствия. Они — маяк. Сигнал: «Забери меня. Защити. Сделай меня своим навсегда». Его рука скользнула по боку, по бедру, упиралась в живот, давила туда, куда только что вошли пальцы — и Гарри почувствовал, как собственное тело откликается, как смазка вновь течёт, как мышцы сжимаются на пустоте. — Сейчас вы пахнете пустотой, — прошептал Том ему в ухо, кусая мочку. — Пахнете страхом. Чужими руками. Зубы впились в сгиб шеи — сильнее. Кровь не пошла, но метка точно останется. Синяя. Фиолетовая. Его. — Отныне, — Гонт вошел в него одним движением, до конца. Поттер закричал — громко, рвано, в темное стекло. — Вы будете пахнуть только мной. Он не ждал. Не давал привыкнуть. Начал двигаться — жестко, глубоко. Каждый толчок — ударом в самое дно. Каждый вход — клеймом. — Моим запахом, — рыкнул он, хватая Гарри за волосы, заставляя смотреть в свои глаза в отражении. — Моим семенем. Моей магией. Моей собственностью. — Т-Том… — парень не мог формировать слова. Только имя. — А-ах… да… пожалуйста… да… — Скажи, — приказал мужчина, ускоряясь, стол скрипел, смещался, но он не останавливался. — Чей ты? — Твой! — выдохнул Гарри. — Только твой! — Чей запах на тебе? — ТВОЙ! — закричал он, и оргазм накрыл как молния, сухо, разрывая его на куски, собирая заново, переделывая. Реддл выдержал ещё несколько ударов — и замер, вонзившись наглухо, выливаясь внутри. Они стояли так долго. Дыхание уравновешивалось. Пот стекал. Магия в воздухе гудела — видимая, осязаемая, связывающая. Том вынул член. Подтянул штаны Гарри, после свои. Развернул его. Потёр губы большим пальцем — они были раздутыми, кровоточащими от собственных укусов. Он приблизил его к себе, уткнулся в шею — туда, где пульс бился бешено. Глубокий вдох. И ещё один. Третий. Не усмехнулся. Улыбнулся — редко, нежнее, чем когда-либо. — Теперь правильно, — сказал он. — Теперь вы пахнете только мной.