Один в один

Вокзал Кингс-Кросс встретил Элеонора привычным лондонским утром: серое небо, мелкий, противный дождь, толпы спешащих пассажиров, гул голосов, стук колёс, объявления по громкой связи — «Поезд до Эдинбурга отправляется...», «Внимание, на первый путь прибывает...». Он стоял между девятой и десятой платформами и чувствовал себя идиотом. Билет, который всучил ему Снейп, требовал платформу девять и три четверти. Девять и три четверти. Не девять. Не десять. Девять и три четверти. Магическая платформа, которая открывалась не для всех. Но как? Где? Он перечитал билет трижды, развернул его, посмотрел на просвет — ничего. Только ровные, каллиграфические буквы, выведенные чернилами. Он стоял и ждал. Наблюдал. Люди проходили мимо — женщины с детьми, мужчины с чемоданами, старики с газетами. Никто не останавливался, никто не смотрел на кирпичную стену между платформами с таким видом, словно собирался в неё войти. Просто стена. Просто кирпичи. Просто магия, которая не желала открываться ему. Элеонор контролировал дыхание. Не паниковать. Не дёргаться. Он помнил, как Снейп открывал проход в Косой переулок — там был ритм, касание палочки, движение кирпичей. Здесь — ничего. Только люди. И время, которое утекало сквозь пальцы. «Что, если я не попаду на поезд? — мысль была холодной, как лезвие. — Что, если это проверка? Что, если меня не пустят в Хогвартс, не дав и шанса?» Он стоял, впитывая взглядом суетящихся магглов, и внутри него холодной змеёй сворачивалось унижение. Он — единственный здесь, кто не знает, как пройти. Единственный, кто стоит и тупо смотрит на стену, как неприкаянный. Остальные уже знают. Или кто-то должен был его проводить. Но Снейп не пришёл или не сказал, как пройти туда. Семья шла с другого конца зала — быстро, но без суеты. Элеонор их быстро заметил. Мужчина и женщина в длинных, не по погоде, плащах. Двое детей — мальчик и девочка — тащили за собой старомодные, потёртые чемоданы. Они не смотрели по сторонам. Они знали, куда идут. Семья завернула между платформами девять и десять. Элеонор сделал шаг следом, держась на расстоянии, не привлекая внимания. Мужчина оглянулся — мельком, без интереса, — и первым шагнул прямо в стену. Женщина — за ним. Дети — следом. Кирпичи не дрогнули. Просто поглотили их. Элеонор стоял и смотрел на пустую стену. Внутри него боролись два чувства: унижение от того, что он, Элеонор Блэк, вынужден красться за какой-то семьёй, и облегчение от того, что секрет наконец раскрыт. Элеонор не моргнул. Он видел, как они прошли сквозь кирпичи, как стена на секунду дрогнула, расступилась, пропуская их, и сомкнулась обратно. Теперь он знал. Он взял чемодан, поправил воротник своей поношенной куртки и — спокойно, без спешки, как будто делал это каждый день — направился к стене. Шаг. Он закрыл глаза на секунду — вдавил в себя мысль о том, что кирпичи не могут быть твёрже приютской жизни. Шаг. Стена разошлась, как ткань, рассекаемая ножницами. И он оказался по ту сторону. Мир перевернулся. Краски стали ярче, звуки — громче, воздух — гуще, пропитанный магией, которую он уже научился чувствовать кожей. Вместо серого вокзального зала — огромная платформа, залитая утренним солнцем, пробивающимся сквозь зачарованное стеклянное небо. Вместо электричек — алый паровоз, дымящий и шипящий, словно живой дракон, припавший к земле перед долгим полётом. «Хогвартс-экспресс» — гласила золотая надпись на борту. Элеонор замер на мгновение. Не от восторга — от жадного узнавания. Он читал об этом поезде в книге «История Хогвартса». Видел гравюры. Но реальность превосходила бумагу. Машина была огромной, величественной, пугающей в своей мощи. Она ждала его. Ждала всех этих детей. Он перевёл дух и шагнул вперёд, в толпу. Поезд был почти пуст — они приехали рано, слишком рано. Элеонор не знал расписания, не знал, сколько времени у него есть, и предпочёл перестраховаться. Лучше ждать здесь, чем опоздать туда. Он нашёл скамейку в стороне от входа, сел, положив чемодан рядом, и приготовился наблюдать. Они прибывали постепенно — сначала по одному, потом семьями, потом уже толпами. Элеонор смотрел и запоминал. Вон та девочка с родителями-магглами — они обнимаются, плачут, смеются, мать поправляет ей воротник, отец сжимает плечо. Девочка всхлипывает, но улыбается. Её форма сидит мешковато, чемодан дешёвый. Жалко. Трогательно. Элеонор отвернулся. А вот эта семья — чистокровная. Мужчина в длинном чёрном плаще, женщина в шляпе с вуалью, девочка в идеально сидящей мантии, с идеально уложенными волосами и идеально скучающим лицом. Она не обнималась с родителями. Она кивнула матери, кивнула отцу и отошла в сторону. Её чемодан — кожаный, с серебряными застёжками, и на нём выгравирован герб. Элеонор запомнил герб. Он запоминал все гербы. Вон мальчик с родителями, которые что-то строго ему выговаривают — Элеонор не слышал, но видел по жестам, по тому, как мать тычет пальцем в его мантию, как отец сжимает его плечо слишком сильно. Мальчик кивает, опустив голову. Его форма немного помята. Наверное, сам собирал чемодан. Элеонор смотрел на всё это, и где-то в груди зарождалось что-то тёплое, липкое, неприятное. «Зависть? — подумал он. — Нет. Сожаление? Тоже нет». Элеонор смотрел. Сравнивал. Запоминал. Он был единственным одиночкой на всей платформе. Единственным, кто пришёл сам. Единственным, у кого не было провожающих, машущих рук, тревожных взглядов, коротких прощальных поцелуев. Просто лёгкая, едва заметная грусть. Не боль. Не тоска. Так, мимолётное облачко, набежавшее на солнце. Он отвернулся и уставился на поезд. Чем больше прибывало людей, тем интереснее становилось наблюдать. Элеонор разглядывал их с хищным вниманием. Кто как одет — дорогая мантия или дешёвая, с чужого плеча. Кто как говорит — с маггловским акцентом или с чистокровным выговором, растягивающим гласные. Кто как идёт — впереди родителей, с гордо поднятой головой, или позади, плетясь, как нашкодивший щенок. Вот семья с гербом на плаще — три серебряные рыбы на синем поле. Мужчина высокий, с седой бородой, женщина худая, с острым лицом. Их сын — светловолосый, бледный, с идеальной осанкой. Он даже не смотрит по сторонам. Он знает своё место. Элеонор запомнил герб. Вот ещё один — мужчина и мальчик. Мужчина в дорогой, но неброской мантии, с тяжёлой тростью в руке. Мальчик — темноволосый, тихий, с книгой, которую он не выпускает из рук. Они почти не разговаривают. Просто стоят рядом, и между ними — расстояние, которое не измерить шагами. А вот — бабушка и внук. Бабушка — в высокой, украшенной чучелом грифа шляпе, с сумочкой в виде птеродактиля. Мальчик — пухлый, розовощёкий, с круглым лицом и испуганными глазами. На его мантии — значок: щит, разделённый на четыре части, с кабаном. «Лонгботтом», — понял Элеонор. Герб был в книге «Чистокровные семьи Британии», которую он, к сожалению, не смог купить, но запомнил. Он присмотрелся. Бабушка что-то строго говорила внуку. Тот кивал, но выглядел так, будто вот-вот расплачется. «Наследник, — подумал Элеонор. — Не готовый. Но другого нет». Вот ещё одна семья — мужчина и мальчик. Мужчина — в чёрном, с длинными, маслянистыми волосами, с лицом, будто вылепленным из воска. Мальчик — худой, темноволосый, с острым носом и внимательными, цепкими глазами. Они ни с кем не разговаривают. Просто идут, и люди перед ними расступаются. А затем Элеонор увидел их. Семья Малфоев. Он узнал их сразу — по той же книге, по платиновым волосам, по идеальным мантиям, по той холодной, ледяной ауре, которая рассекала толпу, как нож — масло. Мальчику — лет одиннадцать. Бледный, светловолосый, с идеальной осанкой и скучающим, надменным взглядом. Его форма сидела как влитая. На груди — герб: щит с тремя стилизованными драконами. Малфои. Элеонор впился в них взглядом. Отец что-то говорил сыну — негромко, вполголоса. Сын кивал, но его глаза блуждали по платформе, и в них было любопытство — холодное, оценивающее. Напротив них стоял другой мужчина — лорд из семьи Нотт, узнал Элеонор. Они разговаривали, и Элеонор заметил, как мистер Нотт при приветствии кивнул мистеру Малфою. Кивок был коротким, едва заметным. Но он был на равных. «В книгах написано, что Нотты занимают более низкое положение, чем Малфои, — подумал Элеонор. — Почему же он кивает ему как равному? Почему Малфой не оскорблён?» Он не понимал. И это его бесило. Он смотрел, как Малфои и Нотты расходятся. Как отец Малфой кладёт руку на плечо сына и что-то говорит. Как сын кивает — медленно, задумчиво. «Иерархия сложнее, чем кажется, — понял Элеонор. — И я не знаю всех правил». Двери открылись. Дети хлынули внутрь — кто с криками, кто с родительскими напутствиями, кто молча, сосредоточенно. Элеонор не спешил. Он ждал, пока схлынет первая волна. Потом подхватил чемодан — лёгкий, пустой почти — и поднялся на подножку. Вагон был узким, с длинным коридором и дверями в купе по обе стороны. Шум — топот, крики, стук чемоданов, детский смех — стоял невыносимый. Дети носились по коридору, сталкивались, извинялись, смеялись. Родители, провожавшие их до самых дверей, уже начали отходить, и их голоса звучали всё тише, всё грустнее. Элеонор прошёл в конец вагона, к самому последнему купе. Толкнул дверь. Внутри — никого. Шесть сидений, тёмно-красная обивка, чистое окно, за которым виднелся край платформы. Он поставил чемодан на багажную полку, сел у окна, положил руки на колени. И приказал себе не впускать никого. На дверь он повесил табличку, которую нашёл в кармане сиденья — «Занято». Он знал, что это не остановит настойчивых, но хотя бы даст ему пару минут спокойствия. Из окна было видно, как поезд медленно наполняется людьми. Дети забегали в купе, выбегали, переглядывались. Кто-то искал друзей, кто-то — свободное место, кто-то просто глазел по сторонам. Элеонор смотрел. Запоминал. Кто с кем здоровается, кому кивают, кого игнорируют. И решил сам для себя: никого не впускать. Весь путь — в тишине, с книгой. Идеально. Он ошибался. Не прошло и получаса, как дверь с грохотом распахнулась. Элеонор читал. «История тёмных искусств» лежала у него на коленях, и он погрузился в главу о средневековых судах над ведьмами, когда дверь его купе распахнулась. Не стук. Не вежливое «можно?». Распахнулась — с грохотом, так что табличка «Занято» слетела и упала на пол. Элеонор вздрогнул. Всего на долю секунды — его руки дёрнулись, книга качнулась. Он тут же взял себя в руки, замер, поднял глаза. На пороге стояла девочка. Кудрявые каштановые волосы, слишком большие передние зубы, ярко-розовый свитер под мантией, и — самое отвратительное — выражение лица, которое говорило: «Я имею право быть здесь, где захочу». — Ты не видел жабу? — выпалила она, даже не поздоровавшись. — Мальчик по имени Невилл потерял жабу, и я ищу по всем купе, он сказал, что она была у него в руках, а потом куда-то делась, и если ты её видел... Она замолчала. Её взгляд упал на раскрытую книгу в руках Элеонора. — О! — глаза её расширились. — «История тёмных искусств»! Но это же книга для второкурсников! Ты читаешь её? Ты уже знаешь что-то о магии? Я прочитала все учебники за первый курс ещё до того, как получила письмо! «Историю магии» Батильды Бэгшот, и «Тысячу магических трав...», и «Теорию магии» — там, знаешь, очень интересная глава о трансфигурации, я выучила... Она тараторила. Слова лились потоком, натыкались друг на друга, захлёбывались в собственном восторге. Она не спрашивала разрешения войти. Не представилась. Не спросила, кто он. Она просто ворвалась — и начала требовать, требовать, требовать внимания. Она не заметила — или не хотела замечать — как застыло лицо Элеонора, как потемнели его глаза, как побелели костяшки пальцев, сжимающих книгу. Внутри него поднималась горячая, обжигающая волна. Не гнев — отвращение. Она ворвалась без стука. Она не представилась. Она громко разговаривает. Она не спросила, можно ли войти. Она ведёт себя так, словно этот мир принадлежит ей по праву. «Чернь, — понял он. — Ещё одна маггла, которая думает, что правила для неё не писаны». Он медленно, очень медленно закрыл книгу. Отложил её на сиденье. Встал. — Выйдите, — произнёс он. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. Девочка замолкла на полуслове. — Что? — переспросила она. — Я сказал: выйдите, — Элеонор шагнул к ней. — Вы обратились на «ты». Вы не постучались. Вы не спросили разрешения. Вы не представились. Вы не извинились за беспокойство. Вы начали задавать вопросы, не имея на это права. Чего мне ожидать от такого воспитания? Он сказал это спокойно, почти вежливо, но каждое слово было ударом кнута. Девочка открыла рот. — Я Гермиона Грейнджер, и я... я только хотела спросить про жабу... — Мне неинтересно ваше имя, — перебил он, и его голос стал ещё тише. — Выйдите, — повторил он. — Или я выведу вас сам. — Вы не имеете права... — Я имею право не пускать невоспитанных магглорожденных в своё купе, — сказал он. Слово «магглорожденных» прозвучало как пощёчина. Он шагнул ещё раз, и девочка попятилась. В коридоре, как раз в этот момент, показались трое мальчиков — светловолосый из семьи Малфоев и двое его друзей, коренастые, с квадратными лицами. Элеонор вышел в коридор. — Вы, мисс... — он сделал паузу, и в его голосе прозвучало такое ледяное презрение, что даже Малфой поднял бровь. — Вы вторглись в моё купе. Не постучались. Не представились. Не спросили разрешения. Что ещё? Вы собираетесь обыскать мои вещи? Или, может, хотите похвастаться, сколько книг вы успели проглотить, не понимая ни страницы из них? — Я... я... — Чего ожидать от человека вашего происхождения? — Элеонор не повышал голоса. Он говорил ровно, мягко, почти ласково. — Что вы будете соблюдать этикет? Порядок? Уважение к чужому пространству? Нет, вы, мисс, ворвались как стадо слонов и удивляетесь, что вас просят удалиться. Девочка покраснела. Её глаза заблестели. — Я просто хотела помочь... — Идите помогать другим, — Элеонор развернулся и шагнул обратно в купе. — И в следующий раз стучитесь. Это называется «элементарная вежливость». Он закрыл дверь перед её носом. Через стекло он видел, как Малфой что-то сказал девочке — и та, всхлипнув, убежала в другой конец коридора. Его дружки заржали. — Могу я войти? — раздался голос из-за двери. Элеонор открыл. Малфой стоял на пороге, чуть склонив голову. Его друзья — за спиной. — Вы спросили, — сухо ответил Элеонор. — Значит, можете. Он отошёл к окну и сел. Светловолосый мальчик вошёл в купе. Сел напротив. Его друзья — рядом с ним. — Драко Малфой, наследник древнего и благородного дома Малфоев, — представился он и протянул руку. Ладонь была сухой, горячей. Пожатие — твёрдым, но коротким. Никакого вызова. Никакого превосходства. Просто деловая, нейтральная вежливость. — Элеонор Блэк, — ответил он, пожав руку в ответ. Малфой замер. Его глаза расширились — на долю секунды. Элеонор видел, как мысли бегут за этим светлым взглядом. Оценка. Сверка с памятью. Понимание. — Блэк? — переспросил он, и в его голосе появилось что-то новое — интерес. — Элеонор Блэк? Я думал, в роду Блэков не осталось наследников моего возраста. — Я думал... — Малфой запнулся, потом продолжил, уже спокойнее: — Моя мать — Нарцисса Блэк. Мы родственники. Он не спросил, как именно. Не потребовал доказательств. Просто принял. Элеонор почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он подумал, что Элеонор — наследник, хотя и сам Элеонор не знал, относится ли он вообще к этому роду. — Вероятно, — ответил он холодно, скрывая замешательство. — Я не изучал генеалогию. — О, это легко исправить, — Малфой почти улыбнулся. — Моя мать будет рада. Она всегда говорила, что род Блэков слишком мал. Он представил своих друзей — Гойла и Крэбба. Те кивнули, неловко, но без враждебности. Элеонор кивнул в ответ. Они сидели в тишине. Малфой рассматривал Элеонора — оценивающе, но без презрения. Элеонор не прятал взгляд. Пусть смотрит. Пусть видит. — Вы читали книги для старшекурсников? — спросил Малфой, кивнув на «Историю тёмных искусств». — Да, — ответил Элеонор. — Они... информативны. — Отец сказал, что в этом году в Слизерин поступят сильные дети, — задумчиво произнёс Малфой. — Я надеюсь, вы окажетесь среди них. Элеонор ничего не ответил. Он снова раскрыл книгу. Остаток пути прошёл в тишине. Малфой и его друзья играли в карты, Элеонор читал. Они не мешали друг другу. Поезд замедлял ход. Элеонор успел переодеться — его улучшенная трансфигурацией мантия сидела идеально, чёрная ткань не мешалась, не топорщилась, не выдавала бедности. Волосы — зачёсаны назад. Лицо — спокойно. Он вышел из купе последним. Коридор был пуст. На платформе — шум, голоса, топот. — Первокурсники! Ко мне! — голос разнёсся над толпой, низкий, гулкий, принадлежащий существу, которое трудно было назвать человеком. Огромный, лохматый, бородатый великан в драповом пальто и сапогах размера так пятнадцатого стоял у платформы, размахивая рукой. Хагрид. Они шли за ним — стайка перепуганных, взволнованных, любопытных первокурсников. Элеонор — чуть поодаль, не в толпе, но и не отставая. Озеро. Маленькие лодки, вырезанные из цельных стволов деревьев, покачивались на чёрной воде. Хагрид раздавал указания: «Четверо в лодку! Не больше!» Элеонор сел в лодку с двумя мальчиками и одной девочкой. Они не разговаривали. Он смотрел на замок. Хогвартс поднимался из темноты, как древний, спящий зверь. Башни уходили в небо, окна горели тысячами огней, отражённых в чёрной глади озера. Это было величественно. Это было красиво. Это было так непохоже на серый, убогий приют, что у Элеонора на секунду перехватило дыхание. Он не ахнул. Не замер с открытым ртом. Но внутри — в той самой глубине, где он прятал все свои настоящие чувства — что-то дрогнуло. «Мой дом, — подумал он. — Отсюда меня украли. Сюда я вернусь». Лодки причалили к подземной гавани. Элеонор ступил на каменные плиты с той же грацией, с какой входил в столовую приюта. Спина прямая. Подбородок поднят. Лицо — непроницаемо. Минерва МакГонагалл — женщина с седыми волосами, зелёной мантией и голосом, режущим ухо — встретила их в холле. — Добро пожаловать в Хогвартс, — произнесла она. — Через несколько минут начнётся распределение по факультетам. Пока вы подождёте здесь. Приведите себя в порядок. Она ушла. Элеонор осмотрел себя. Он-то уж точно в порядке. Комната ожидания была небольшой, каменной, с гобеленами на стенах и одним зарешеченным окном. Первокурсники жались друг к другу, перешёптывались, нервничали. — А как распределяют? — спросил кто-то. — Надо сразиться с троллем, — сказал рыжий мальчик с веснушками, и его голос звучал самоуверенно, почти вызывающе. — Мой брат говорил. Элеонор почувствовал, как внутри него поднимается отвращение. Сразиться с троллем? Неужели они не читали книги? Не готовились? Это ж надо додуматься... тролль! Он посмотрел на остальных. Девочка с кудрявыми волосами — та самая — шепталась с кем-то о заклинаниях. Рыжий парень, который говорил о тролле, переминался с ноги на ногу, нервно теребя край мантии. А рядом с ним — ещё один. Худой, бледный, с чёрными взъерошенными волосами и круглыми очками, за которыми скрывались ярко-зелёные глаза. Малфой подошёл к рыжему и его другу — худому, темноволосому мальчику в очках. — Драко Малфой, — представился он. — Не хочешь вступить в нашу компанию? Я помогу тебе понять, кто здесь друг, а кто враг. — Я и сам прекрасно разбираюсь, кто мне друг, а кто враг, — ответил Поттер, когда между рыжим и Малфоем завязался спор. И отошёл. Элеонор весь подался вперёд. Поттер. Мальчик-Который-Выжил. Тот, о ком писали в книгах. Тот, кто победил Тёмного Лорда. Он впился в него взглядом. Худой. Бледный. Очень худой. Мантия — чистая, парадоксально дорогая мантия. Очки — старые, заклеенные пластырем. И взгляд — испуганный, настороженный. Когда Малфой протянул руку, Поттер отшатнулся. Резко, словно ожидал удара. Элеонор замер. Этот жест — не гордость, не презрение, не высокомерие. Страх. Привычный, въевшийся в плоть и кровь страх, который появляется у детей, которых бьют. Элеонор узнавал это. Он сам был таким — в пять лет, когда Билли с дружками загнали его за поленницу. Только Поттер не умел защищаться. У него не было его холодной, ледяной ярости. «Били, — понял Элеонор. — Его били. Долго. Сильно». Он смотрел на Поттера, и в его груди зарождалось что-то странное. Не жалость — понимание. «Ты такой же, как я. Изгой. Сирота. Игрушка в чужих руках. Но я вырвался. А ты — нет». Поттер что-то сказал Малфою, и тот резко развернулся. — Как ты смеешь! — прошипел он. Элеонор ждал. Он знал — по этикету, по правилам чистокровного общества, оскорбление нельзя оставлять без ответа. Малфой должен был что-то сделать. Сказать. Угрожать. Хотя бы презрительно усмехнуться. Но их прервала профессор МакГонагалл. — По местам! — скомандовала она. — Следуйте за мной. Малфой сжал зубы. Но промолчал. Элеонор шёл за ними, наблюдая. Большой зал был великолепен. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, отражаясь в золотых тарелках и блюдах. Четыре длинных стола — Гриффиндор, Слизерин, Когтевран, Пуффендуй — ломились от учеников, которые провожали первокурсников любопытными, насмешливыми, равнодушными взглядами. Элеонор не смотрел по сторонам. Он впитывал. Где сидит кто. Как одеты. Как смотрят на учителей. Как учителя смотрят на них. Профессор МакГонагалл поставила перед ними табурет и старую, заплатанную шляпу. «Шляпа, — понял Элеонор. — Распределяющая шляпа». Она запела — голосом скрипучим, древним, полным вековой мудрости. О Гриффиндоре, Слизерине, Когтевране, Пуффендуе. Элеонор слушал, запоминая. Одно за другим имена выкликались. Дети подходили, садились на табурет, шляпа касалась их голов — и выкрикивала факультет. Девочка-маггла, которая ворвалась к нему в купе — Грейнджер, — отправилась в Гриффиндор. Малфой — в Слизерин. Рыжий — в Гриффиндор. — Поттер, Гарри! Элеонор смотрел, как тот подходит к табурету. Садится. Шляпа накрывает его голову. Шляпа выкрикнула: «ГРИФФИНДОР!». Элеонор разочарованно выдохнул. — Блэк, Элеонор! Он подошёл к табурету. Сел. Шляпа упала на голову, закрыв глаза. — О, — раздался голос в его голове. — О-о-о. Что же ты такое, мой мальчик? Ум? Да, несомненно. Хитрость? Безусловно. Амбиции? О да, их у тебя с избытком. Слизерин был бы идеален для тебя. — Нет, — мысль Элеонора была холодной, как лезвие. — Когтевран. — Что? — шляпа удивилась. — Но... — Когтевран, — повторил он. — Я хочу быть незаметным. Слизерин — это враги. Враги, которые будут следить за каждым моим шагом. Когтевран — это библиотека. Знания. Тишина. — Но твои амбиции... — Они никуда не денутся, — ответил Элеонор. — Я подожду. Когтевран. Шляпа вздохнула — древний, скрипучий вздох. — Как скажешь, — она помолчала. — КОГТЕВРАН! Элеонор снял шляпу и встал. Он посмотрел на учительский стол. На него смотрели. МакГонагалл — с любопытством. Флитвик — с одобрением. Снейп — с мрачной, тяжёлой подозрительностью. Дамблдор — поверх очков, с прищуром, изучающе. Элеонор поклонился. Не низко, не подобострастно. Почтительно. Как бы вверяя себя в их руки. Он выпрямился и пошёл к столу Когтеврана. Мимо стола Слизерина, мимо Малфоя, который смотрел на него с недоумением. Студенты Когтеврана встретили его равнодушно. Кто-то кивнул, кто-то отвернулся. Они были заняты собой — книгами, разговорами, спорами о теориях заклинаний. Идиоты. Но идеальные идиоты для его целей. Он сел в конце стола, положил руки на колени и стал наблюдать. Речь Дамблдора была короткой — несколько фраз о запретном коридоре и паре правил. Потом на столах появилась еда. Элеонор смотрел на горы золотистых пирожных, окороков, запечённых кур, супов, соусов, овощей, фруктов. Он никогда не видел столько еды. В приюте еду давали по расписанию, скудную, серую, безвкусную. Здесь она пахла так, что кружилась голова. Он не притронулся. Слишком много глаз. Слишком много тех, кто смотрит. Он наблюдал за другими. Как они едят. Кто соблюдает этикет — нож в правой руке, вилка в левой, спина прямая, локти не на столе. А кто хватает руками, чавкает, говорит с набитым ртом. Происхождение выдавало себя в мелочах. Элеонор смотрел на Гарри Поттера. Тот ел жадно, быстро, словно боялся, что еда исчезнет. Он не следил за манерами. Он просто утолял голод. Голод, который знаком Элеонору до боли. Нередко в детстве, до магии, Элеонора так запирали, наказывали. «Ты голодал. Но тебя хотя бы никто не называл мерзостью. Ты — герой. А я — никто». Он перевёл взгляд на учительский стол. Снейп смотрел на него. Тёмные глаза, непроницаемое лицо. Элеонор улыбнулся. Мило. Вежливо. Злобно. Снейп не отвёл взгляд.. Элеонор сидел, смотрел на пиршество, и внутри него клокотала холодная, ледяная ненависть. «Вы живёте в роскоши, — думал он. — Вы едите, пьёте, смеётесь. А я там давился серой массой. Вы не знаете, что такое голод. Вы не знаете, что такое страх. Но вы узнаете». Дамблдор поднялся. Зал стих. Он произнёс несколько слов о начале учебного года, о единстве, о важности знаний. Потом — несколько напутствий. Элеонор не слушал. Он смотрел на учителей. На Квиррелла, который нервно теребил тюрбан. На Снейпа, который смотрел на Поттера. На Дамблдора, который смотрел на него. «Вы ещё узнаете моё имя, — подумал он. — Все вы». Но, посмотрев на Поттера, Элеонор непроизвольно фыркнул. «И это... герой?» Пир подходил к концу. Тарелки пустели, разговоры становились громче, кое-кто из первокурсников уже клевал носом, роняя голову на грудь. Элеонор не чувствовал усталости. Он чувствовал голод — телесный, от которого сводило желудок, — но заставил себя не прикасаться к еде. Дисциплина. Контроль. Он положил руки на колени и принялся рассматривать преподавательский стол. МакГонагалл — прямая, как древко метлы, с седым пучком на затылке — о чём-то негромко переговаривалась с Флитвиком. Крошечный профессор чар сидел на высокой подушке, едва доставая локтями до стола, и оживлённо жестикулировал. Дамблдор восседал в центре, в золотом кресле с высокой спинкой, и смотрел поверх очков-половинок на зал — на учеников, на преподавателей, на свечи под потолком. Его длинная серебряная борода спускалась до пояса, а лицо выражало безмятежное, почти сонное благодушие. Но Элеонор уже знал: эта безмятежность обманчива. За ней скрывался расчёт. Холодный, выверенный, десятилетиями отточенный расчёт. «Ты видишь всех насквозь, — подумал Элеонор, глядя на Дамблдора. — Но и я вижу тебя». Снейп сидел с краю, в тени, отдельно от остальных. Его чёрная мантия сливалась с темнотой, а бледное лицо казалось вырезанным из кости. Он не ел. Не пил. Только смотрел — и его взгляд, тяжёлый, как свинец, был прикован к столу Гриффиндора. К Поттеру. Элеонор проследил за этим взглядом и увидел, как Снейп буравит глазами Мальчика-Который-Выжил. В его лице не было ни ненависти, ни презрения — только холодная, сосредоточенная, почти ритуальная враждебность. Как будто он исполнял долг, а не поддавался чувствам. «Ты его ненавидишь, — понял Элеонор. — Но почему? Он же просто мальчишка. Худой, забитый, не знающий этикета. Что он тебе сделал? Снейп вдруг повернул голову и встретился взглядом с Элеонором. Это было как удар. Два тёмных взгляда скрестились над залом — один холодный, расчётливый, другой — мрачный, подозрительный. Снейп не отвёл глаз. Элеонор тоже. Он медленно, очень медленно растянул губы в улыбке — вежливой, почтительной, с лёгким оттенком чего-то неуловимого. Издевки? Вызова? Признания? Снейп чуть сузил глаза. Его ноздри дрогнули. Он отвёл взгляд первым — но не потому, что сдался. Потому что закончил осмотр. Потому что увидел всё, что хотел. «Ты меня запомнил, — подумал Элеонор. — Хорошо». Он перевёл взгляд дальше, туда, где сидел профессор Квиррелл. И замер. Квирринус Квиррелл, профессор Защиты от Тёмных Искусств, сидел в самом конце стола, сгорбившись над тарелкой, к которой едва притронулся. Его пурпурный тюрбан — огромный, нелепый, накрученный слоями — возвышался над головой, как гнилой плод на тонком стебле. Лицо Квиррелла было бледным до серости, а на лбу, у самого края тюрбана, блестела испарина. Он нервно теребил пальцами край скатерти, и его губы шевелились — то ли он что-то шептал, то ли просто тикал, как сломанный механизм. Элеонор всмотрелся внимательнее. Его глаза — холодные, цепкие, привыкшие выхватывать детали из темноты — заметили то, что не заметил бы никто другой. Квиррелл смотрел на него. Не так, как Снейп — с подозрением. Не так, как Дамблдор — с расчётом. Иначе. Его взгляд был... двойным. Словно из-под одного лица проглядывало другое. Словно в одном теле сидело двое, и сейчас они оба смотрели на Элеонора — один с нервным, заискивающим страхом, другой — с холодным, оценивающим, древним любопытством. Элеонор моргнул. Наваждение не исчезло. Он чувствовал это кожей — то самое покалывание, которое возникало, когда он зажигал свечи без палочки. Запах озона. Запах силы. Запах тьмы — не той холодной, расчётливой, что жила в нём самом, а другой. Горячей. Голодной. Древней, как мир. Квиррелл улыбнулся. Слабо, нервно, заискивающе. Но под этой улыбкой — на долю секунды, на одно биение сердца — мелькнуло что-то иное. Оскал. Хищный. Алчный. И глаза — Элеонор готов был поклясться — на мгновение изменили цвет. Стали алыми. Как раскалённые угли. Как кровь на белой ткани. Мгновение прошло. Квиррелл снова был просто нервным заикой в нелепом тюрбане. Элеонор отвёл взгляд. Его сердце билось ровно, дыхание не сбилось. Но внутри, в той самой потаённой глубине, где он хранил все свои настоящие чувства, зародилось новое ощущение. Не страх. Страх был для слабых. Узнавание. «Ты — не один, — подумал он, глядя на свои руки. — Ты — не просто человек. В тебе что-то есть. Что-то, что прячется. Что-то, что наблюдает. Что-то, что старше этого замка, старше этого мира. Я не знаю, что ты такое. Но я это почувствовал. И ты знаешь, что я почувствовал». Он медленно поднял взгляд и снова посмотрел на Квиррелла. На этот раз — прямо. Без страха. Без подобострастия. С холодным, расчётливым интересом. Квиррелл вздрогнул. Его нервная улыбка дрогнула. Он отвёл взгляд первым. Элеонор позволил себе крошечную, ледяную усмешку. «Двое в одном. Профессор ЗОТИ. Самый нервный и самый опасный человек в этом зале. Запомним». Дамблдор хлопнул в ладоши, и тарелки исчезли. Зал начал пустеть. Когтевранцы поднимались из-за стола, и Элеонор поднялся следом. Его первая ночь в Хогвартсе начиналась. Но перед тем, как выйти из зала, он бросил последний взгляд на преподавательский стол. Снейп смотрел на него. Квиррелл не смотрел. Дамблдор смотрел на всех. «Все вы — части одной доски, — подумал Элеонор. — А я пока только пешка. Но пешка, которая знает правила. Пешка, которая умеет ждать. Пешка, которая, если дойдёт до конца, станет ферзём». Он развернулся и вышел в коридор, следуя за вереницей синих мантий в сторону башни Когтеврана.