Один в один

История магии оказалась настолько чушью собачьей, что Элеонор едва сдерживался, чтобы не заскрежетать зубами. Но виновата была не сама история магии — бесконечные войны, восстания, смена министров и законы, менявшиеся как погода в Лондоне, — все это было бесспорно интересно. Виноват был учитель. Профессор Бинс был призраком. Проклятым, бестелесным, серым призраком, который парил над кафедрой и бубнил, бубнил, бубнил своим монотонным, усыпляющим голосом, не делая пауз и не меняя интонаций. Он не смотрел на студентов. Он не задавал вопросов. Он просто говорил — ровно, безэмоционально, как заевшая пластинка, — и слова его текли сплошным серым шумом, не оставляя в сознании ничего. Казалось, сам воздух в классе становился плотнее и тяжелее от этого бесконечного, безжизненного монолога, оседая на плечах студентов свинцовым одеялом усталости. Элеонор сидел за последней партой, сжав зубы так, что на скулах заиграли желваки. Он вникал. Он выцеплял из этого словесного потока крупицы информации, запоминал даты, имена, названия законов. Но внутри него клокотало глухое, тяжелое раздражение. Как можно так бездарно преподавать? Как можно превратить живую, пульсирующую историю в этот серый, безжизненный трупный запах слов? Как можно лишить знания его сути, его огня, его смысла? Он оглядел класс. Рядом с ним, за соседней партой, сидели первокурсники Когтеврана — вытянувшиеся, бледные, с остекленевшими глазами. Они пытались бороться со сном, но веки их тяжелели, головы клонились к партам, и только страх перед ним, перед Элеонором, заставлял их встряхиваться и садиться ровнее. Пуффендуйцы, сидевшие по другую сторону прохода, давно уже сдались — они спали, кто-то положил голову на сложенные руки, кто-то откинулся на спинку стула и тихо посапывал, уронив перо на пол. Даже слизеринцы, гордые и собранные, сидели с мутными глазами. Элеонор чувствовал, как его собственная голова начинает тяжелеть. Он моргнул. Раз. Два. Сжал кулаки под партой, впиваясь ногтями в ладони — острая боль отрезвляла, возвращала к реальности, вырывала из этого серого, липкого тумана. Он заставил себя слушать, запоминать, анализировать. Но внутри него крепла уверенность: этот урок он будет посещать только из-за информации. От этого преподавателя ждать больше нечего. Когда звонок наконец прозвенел — резкий, дребезжащий, разрывающий вязкую тишину, — класс вздохнул с таким облегчением, будто его вытащили из-под воды. Студенты зашевелились, зашуршали пергаментами, задвигали стульями. Пуффендуйцы протирали глаза, зевали, потягивались. Кто-то тихо ругался, кто-то просто молча собирал вещи. Элеонор встал. Медленно. Бесшумно. Он не смотрел на своих сокурсников, но чувствовал, как они напрягаются, как их спины выпрямляются, как они замирают, ожидая его команды. Он двинулся к выходу — и они, как тени, потянулись за ним. Идеальный порядок. Идеальная тишина. Только шарканье ног и шорох мантий. Пуффендуйцы, которые уже начали собираться, замерли, глядя на это зрелище с открытыми ртами. Кто-то переглянулся, кто-то шепнул что-то соседу. Элеонор прошел мимо них, не удостоив взглядом. В коридоре, когда дверь за ними закрылась, он позволил себе выдохнуть. Но он еще питал надежды на образование. Этот урок был плох — но другие, должно быть, будут лучше. Так не может быть, чтобы в школе, где учатся лучшие умы магической Британии, все преподаватели были такими бездарностями. Он ошибался. Урок Защиты от Темных Искусств начался с запаха. Элеонор переступил порог класса и едва не отшатнулся. Запах ударил в ноздри, как кулаком — резкий, тошнотворный, въедливый. Чеснок. Густой, тяжелый запах чеснока смешивался с чем-то еще — сладковатым, приторным, напоминающим гниющие цветы, разлагающуюся плоть, залитую духами. От этой смеси слезились глаза, першило в горле, и Элеонор на мгновение задержал дыхание, заставляя себя не поморщиться. Это было не просто неприятно — это было оскорбительно. Как будто кто-то нарочно хотел заставить их страдать, прежде чем они переступят порог. Профессор Квиррелл стоял у кафедры — сгорбленный, бледный, с огромным пурпурным тюрбаном на голове, который выглядел как нарост, как болезнь, которую он носил с собой. Он нервно теребил край тюрбана, переминался с ноги на ногу, и его глаза бегали по сторонам, ни на ком не задерживаясь. Он пах чесноком и страхом. Или чесноком и чем-то другим — Элеонор не мог разобрать, но что-то в этом запахе заставляло его внутренний голос настораживаться, сжиматься в тугой комок. Элеонор пересилил себя. Заставил свои ноги двигаться вперед, заставил себя сесть за парту — не последнюю, как на истории, а на третью от кафедры, достаточно близко, чтобы видеть и слышать, достаточно далеко, чтобы не чувствовать этот омерзительный запах носом. Класс наполнялся. И гриффиндорцы. Они ввалились в класс с шумом, топотом и гоготом, как стадо необученных животных. Никто из них не придержал дверь. Никто не посторонился, пропуская других. Никто не поздоровался с преподавателем. Они просто ворвались — громкие, самодовольные, бесцеремонные — и заполнили собой пространство, как сорняки, заглушающие все вокруг. — Фу, ну и воняет же тут! — громко заявил рыжий мальчишка, тот самый, что был с Поттером на поезде. Рон Уизли. Он зажал нос рукой и скривился, как от зубной боли. — Чеснок, что ли? Его друзья заржали. Кто-то поддержал, кто-то покачал головой, но смех был громким, неестественно громким в этом классе, где пахло так, что хотелось бежать. Элеонор не повернул головы. Он сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, но его боковое зрение работало, как у хищника, выслеживающего добычу. Он заметил, как Поттер — Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, надежда магического мира — молча прошел к свободной парте прямо перед ним и сел, не сказав ни слова. Его лицо было спокойным, почти закрытым. Он не смеялся над шутками Уизли. Не поддерживал его дурацкий балаган. Просто сел и положил руки на парту, глядя на профессора. Элеонор нахмурился. Интересно. Он начал наблюдать. И за пять минут, пока Квиррелл собирался с духом, чтобы начать урок, Элеонор сложил картину отношений Поттера и его «друзей». Рыжий Уизли был лидером. Громким, навязчивым, шумным лидером, который говорил за всех и решал за всех. Он командовал, он шутил, он привлекал к себе внимание. А Поттер — Поттер просто шел за ним. Он не спорил. Не перебивал. Он слушал, кивал, иногда улыбался — но в его улыбке не было тепла. Была усталость. Была покорность. Был страх ошибиться, сказать не то, сделать не так. Элеонор сжал зубы. Картина была ясна: Поттер стеснялся. Он был робким, неуверенным, пассивным. Он уступал Уизли во всем, позволял тому вести себя, как хочет, потому что, вероятно, считал, что иначе останется один. Уизли пользовался этим — он был ленив, небрежен, и он тащил Поттера за собой вниз, в эту грязь безответственности и отсутствия манер. И этот мальчик — Поттер — был наследником древнего и благородного рода. Один из самых старых родов в Британии. И он понятия не имел, что это значит. Он не знал этикета. Он не знал правил. Он вообще не понимал магии — Элеонор видел это по его растерянным, вопросительным взглядам, по тому, как он оглядывался на Уизли, чтобы понять, что происходит. Элеонор почувствовал, как внутри него поднимается отвращение. Тяжелое, густое, почти физическое. Он смотрел на Поттера и думал о том, как был бы счастлив этот рыжий невежда, не будь рядом Поттера. Как он использует его имя, его славу, чтобы возвыситься самому. Как он тянет его вниз, потому что рядом с Поттером Уизли выглядит лучше. Будь такой человек рядом с Элеонором... Он сам бы его почикал. В прямом смысле. И отправил бы в подарочных коробочках его родителям — тем, кто был не способен обучить и воспитать свое дитя. Нечего было рожать, если даже элементарного ума не хватило вырастить нормального человека. Элеонор так увлекся своими мыслями, что не заметил, как Поттер повернул голову. Их взгляды встретились. Зеленые глаза. Яркие, живые, вопросительные. Поттер смотрел на него с любопытством и легкой настороженностью — так смотрят на незнакомца, который не вписывается в картину мира. Он помедлил мгновение, потом чуть заметно улыбнулся. — Привет, — сказал он тихо. Элеонор выпрямился. Его лицо осталось непроницаемым, но внутри он уже переключился в режим этикета. Иерархия. Правила. Демонстрация статуса. — Здравствуйте, — произнес он ровно, с легким холодком официальности, кланяясь чуть глубже, чем требовалось — ведь Элеонор не знал точно, является ли он членом рода Блэков, и не хотел рисковать. — Наследник древнего и благородного рода Поттеров, я полагаю? Меня зовут Элеонор Блэк. Я член древнего и благородного дома Блэк. Поттер моргнул. Его лицо ничего не выражало — ни понимания, ни узнавания. Только легкое замешательство. — Э-э... Гарри, — сказал он. — Просто Гарри. Но договорить он не успел. Рыжий Уизли, сидевший рядом, повернулся и вперился в Элеонора взглядом, полным высокомерия и неприязни. — Не слушай его, Гарри, — громко сказал он, и голос его звучал вызывающе, насмешливо. — Это темный маг. Они все так кичатся, вся эта древняя и благородная чушь. Мой отец говорит, что они все... Элеонор не дал ему договорить. Он медленно перевел взгляд на Уизли. Холодно. Долго. Внутри него поднялась ледяная, спокойная волна — та самая, которая всегда предшествовала его удару. Он смотрел в глаза рыжего, и в его взгляде не было ни злобы, ни гнева. Только абсолютная пустота, в которой тонули все слова. — Мистер Уизли, — произнес он тихо, и его голос был как лезвие ножа, входящее между ребер. — Позвольте мне объяснить вам кое-что. Я не знаю, кто ваш отец и чему он вас учил, но если он позволяет себе такие заявления в присутствии других, то я начинаю подозревать, что он не был обучен элементарной магической этике. То, что вы называете «чушью», — это основа нашего мира. Это законы, по которым жили наши предки. Это уважение, которое вы не способны проявить, потому что вас не научили. Уизли покраснел. Рот его открылся, закрылся, открылся снова — он явно хотел возразить, но слова застревали в горле. — Я бы на вашем месте, — продолжил Элеонор, смотря на Гарри Поттера все тем же ледяным тоном говорит, — сменил бы друзей, которые утягивают вас вниз. Друзей, которые пользуются вами, вашим именем, вашей славой, чтобы подняться самим. Друзей, которые не дают вам расти, потому что боятся, что вы их перерастете. Подумайте об этом, наследник Поттер. У вас есть имя, которое стоит уважать. И вы должны быть достойны его. Он замолчал. Уизли побагровел еще сильнее, его кулаки сжались, и он, казалось, вот-вот взорвется. Но Поттер сидел молча. Его лицо было бледным, глаза — растерянными. Он перевел взгляд на Уизли, потом на Элеонора, потом снова на Уизли. На его лбу выступила легкая испарина, губы сжались. — Я сам решу, — сказал он наконец, и голос его был неуверенным, почти шепотом. — Кто мне друг... Но он не договорил. Уизли что-то зло прошипел, отвернулся, и Поттер, посмотрев на него, вдруг выглядел так, будто не хочет быть здесь. Будто хочет провалиться сквозь землю или исчезнуть — лишь бы не сидеть между этими двумя, не слушать их, не быть в центре чужого конфликта. Он отвернулся и уставился в парту, сжав руки в кулаки под столом. Элеонор хотел что-то добавить — но в этот момент Квиррелл заговорил. — Д-д-доброе ут-тро, — прозаикался он, и голос его был тонким, дрожащим, как струна на ветру. — С-с-сегодня мы н-начнем... Урок начался. И он был хуже, чем история магии. Квиррелл говорил — и каждое слово давалось ему с трудом. Он заикался, запинался, повторял слоги, иногда по буквам проговаривал слова, и это было мучительно. Каждое предложение было пыткой — для него и для них. Он говорил о защите от темных тварей, о том, как распознать опасность, как использовать базовые щиты, но все это было поверхностно, бессвязно, как будто он сам не верил в то, что говорил. Элеонор сидел и смотрел на него с нарастающим раздражением. Он уже понял, что от этого преподавателя тоже ничего не дождаться. Но в его голове рождался вопрос. Один из тех, которые мучили его с того самого дня, как он прочитал о Темном Лорде и о том, как магический мир боялся его. Вопрос, который не давал ему покоя, который сверлил его изнутри, как червь. И Элеонор, не выдержав, поднял руку. — Профессор Квиррелл! — сказал он громко, и голос его разнесся по классу, перекрывая бормотание профессора. Не просьба. Приказ. Требование, которое не терпело возражений. Квиррелл вздрогнул, как от удара. Его глаза расширились, он замер, уставившись на Элеонора, и нервно сглотнул. — Д-д-да, м-м-мистер... — Блэк, — подсказал Элеонор, и его голос был холоден, как лед. — Элеонор Блэк. Скажите мне, профессор, почему нельзя использовать темную магию? В классе повисла тишина. Та особенная тишина, которая бывает перед бурей. Студенты замерли. Кто-то переглянулся, кто-то затаил дыхание. Гермиона Грейнджер, сидевшая с гриффиндорцами, подалась вперед, готовая вставить свое слово, но Элеонор даже не взглянул в ее сторону. Он смотрел на Квиррелла, и в его глазах была та же абсолютная пустота, что и всегда. — Я хочу понять логику, — продолжал он, и его голос звучал ровно, без повышения тона, без эмоций. — Если так посмотреть, темная, светлая и серая магия — это просто магия. А магия — это намерение. Заклинание — лишь инструмент. Нож в руках мясника и нож в руках убийцы — один и тот же нож. Разница в том, кто его держит и с какой целью. Так почему же мы делим магию на правильную и неправильную, если проблема не в магии, а в человеке? Квиррелл сглотнул. Его глаза бегали, он нервно теребил край тюрбана, и его пальцы дрожали так сильно, что казалось, он вот-вот разорвет ткань. — Н-н-но т-темная м-магия... — Часто я слышал, что ее нельзя использовать, потому что разум меркнет и наступает безумие, — перебил его Элеонор, не давая договорить. Его голос стал жестче, острее, как лезвие, которое точат о камень. — Так же говорили и о Волан-де-Морте, и о Грин-де-Вальде — что они сошли с ума. И их сторонники, которые использовали темную магию, тоже сошли с ума. Но тогда возникает вопрос: почему сторонники Министерства и света в борьбе с Волан-де-Мортом не сошли с ума? Ведь они использовали те же самые заклинания — если не хуже, если не более жестокие. Почему они остались в здравом уме? Квиррелл замер. Его лицо побледнело еще сильнее, на лбу выступила испарина, капли пота скатывались по вискам. Казалось, каждое слово «Волан-де-Морт» било его, как удар хлыста, как удар кнута по открытой ране. Но Элеонор не остановился. — Профессор, в учебном плане этот предмет скромно именуется «Защита от Темных искусств». Однако любой щит создается в ответ на конкретное копье. Не кажется ли вам лицемерным изучать последствия, не касаясь причины? Поэтому мой вопрос: намерены ли вы на этих уроках разбирать механику самих Темных заклятий? Или мы будем учиться ставить щиты от того, чего не знаем? — Я... я... — И раз уж мы заговорили о сути, позвольте полюбопытствовать о Визенгамоте, — продолжал Элеонор, не давая ему опомниться. Его голос стал еще холоднее, еще требовательнее. — В их судебной практике существует четкая граница: Непростительные — это зло, а условный Обливиэйт, наложенный на маггла, — это допустимая шалость. Но разве стирание личности не есть убийство памяти, то есть души? Визенгамот объявляет магию Темной, опираясь на мораль большинства или на глубинное понимание магической теории? И если заклинание разрывает плоть, но при этом исцеляет разум — куда его отнесут? Квиррелл раскрыл рот. Его глаза застыли, и в их глубине мелькнуло что-то новое — не страх, не нервозность. Интерес. Холодный, голодный интерес, который заставил Элеонора на мгновение замереть. — Мне искренне интересно, где заканчивается бюрократический страх перед силой и начинается объективная классификация магии, — Элеонор наклонил голову, впиваясь взглядом в профессора. — И еще про Визенгамот. Говорят, что они сажают в Азкабан за любое Непростительное. Но я слышал, что авроры во время войны использовали их на Пожирателях смерти, и им за это ничего не было. Это что, получается, заклинание само по себе не темное, пока тебе не исполнится семнадцать или пока у тебя нет значка аврора? Грейнджер дернулась, пытаясь вставить слово: — Но это же совершенно разные вещи! Авроры имеют право... — Имеют право? — Элеонор повернулся к ней, и его голос стал ледяным, как зимний ветер, проникающий под кожу. — Право на убийство, мисс Грейнджер? Или право на пытки? Если бы одиннадцатилетний волшебник случайно применил Империус, чтобы спасти кого-то от падения с метлы, они бы упекли его к дементорам или все-таки разобрались? Потому что если магия едина для всех, то почему правила для всех разные? Грейнджер открыла рот, но не успела сказать ни слова. — А еще, — продолжал Элеонор, переводя взгляд на Квиррелла, и голос его стал тяжелым, как свинцовое одеяло, — вы сказали, что в Азкабан сажают только с восемнадцати лет. Но в Англии больше нет других тюрем для магов. Что если я прямо сейчас встану и убью вас всех? Что со мной будет? Куда я попаду? Или я избегу наказания, потому что мне нет восемнадцати? Неужели у столь могущественных людей нет единой системы справедливости? Он замолчал. В классе было тихо. Тихо, как в могиле. Тихо, как перед казнью. И Квиррелл изменился. Это было неуловимо — как будто за одно мгновение он стал другим. Исчезла нервная дрожь в пальцах. Исчезло заикание. Исчезли бегающие глаза. Он выпрямился, и его сгорбленная фигура вдруг стала прямой, почти величественной. Он посмотрел на Элеонора — и в его взгляде, прежде таком испуганном, зажглось что-то холодное, древнее, голодное. На его губах зазмеилась улыбка. Тонкая. Опасная. Хищная. Алая вспышка мелькнула в глубине зрачков — или это только показалось? — Магия, — произнес он, и голос его был другим. Тихим. Плавным. Без единой запинки. — Это действительно намерение. Вы правы. Темная магия подразделяется на уровни. Есть заклинания, которые требуют лишь концентрации и воли — они не опасны для разума, если использовать их с умом. Есть заклинания, которые требуют жертв — крови, времени, эмоций. И есть заклинания, которые требуют невозможного. Некромантия. Древние ритуалы, в которых человеческая жизнь становится лишь ингредиентом. Они — те, что сводят с ума. И они — те, что запрещены. — Почему? — Элеонор сжал зубы, и его голос стал жестче, требовательнее. — Потому что Министерство так решило, — ответил Квиррелл, и в его голосе зазвучала странная, почти певучая насмешка. — Потому что лорды при принятии законов собрались и решили, что так безопаснее. Потому что власть имущим выгодно, чтобы простые волшебники боялись собственной силы. Потому что любой, кто поднимается слишком высоко, становится угрозой для тех, кто сидит на вершине. Запретить легче, чем контролировать. Так было всегда. Так будет всегда. Пока есть те, кто боится, и те, кто правит. — Но это же нелогично, — Элеонор подался вперед, и его голос стал жестче, требовательнее, как сталь, которую закаляют в огне. — Если темная магия — это просто магия, а запрет — политика, тогда получается, что большая часть магии запрещена только потому, что кому-то что-то не понравилось? Тогда зачем вообще существует классификация? Зачем делить магию на светлую и темную, если границы размыты и зависят от решения кучки людей в Визенгамоте? — Классификация существует для контроля, — ответил Квиррелл, и его улыбка стала шире, обнажая зубы. — Чтобы люди думали, что есть правильная магия и неправильная. Чтобы они боялись ошибиться. Чтобы они не искали, не пробовали, не думали. Потому что думающий волшебник — опасный волшебник. А волшебник, который знает слишком много, — угроза для тех, кто сидит на вершине. Это не магия темная, мистер Блэк. Это система. И она темнее любого заклинания. — И поэтому вы, профессор, — Элеонор прищурился, и его голос стал тише, но от этого — острее, как лезвие, — читаете нам лекции о том, как защищаться от темной магии, но не рассказываете, как она работает? Вы учите нас ставить щиты, но не учите, от чего именно мы ставим эти щиты? Вы боитесь, что мы узнаем слишком много? Или вы боитесь, что мы поймем, что вся эта система — просто декорация, за которой скрывается страх? Квиррелл рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но в этом смехе слышалась такая древняя, холодная насмешка, что несколько студентов в первом ряду вздрогнули и отодвинулись от кафедры. Смех был нечеловеческим — он шел откуда-то из глубины, из самой сути этого странного человека. — Я не боюсь, мистер Блэк, — сказал он, и голос его был мягким, почти ласковым, как у старого, опытного хищника, который играет с добычей. — Я просто выполняю программу. А программа утверждена Министерством. И если вы хотите знать больше — вам придется искать это знание самим. Вне этого класса. Вне этой школы. Потому что здесь вам расскажут только то, что разрешено рассказывать. А разрешено рассказывать — только то, что не угрожает существующему порядку. Элеонор смотрел на него, и внутри него что-то щелкнуло, встало на свои места. Он понял. Понял, что Квиррелл говорит правду — и что эта правда страшнее любого заклинания. Понял, что весь этот мир, вся эта школа, все эти правила — это просто декорации, за которыми скрывается такая же грязь, как в приюте. Только здесь грязь была не на полу, а в головах. — Значит, — произнес он медленно, и его голос был тяжелым, как свинец, — получается, что темная магия запрещена не потому, что она опасна. А потому, что она дает слишком много власти тому, кто ее знает. И те, кто у власти, хотят, чтобы эта власть оставалась у них. И они готовы врать, манипулировать, запугивать, чтобы сохранить эту власть. Они называют это порядком. Но на самом деле это просто страх. Страх перед теми, кто может стать сильнее их. — Вы очень проницательны, мистер Блэк, — Квиррелл склонил голову набок, и в его глазах мелькнул алый отблеск — яркий, пугающий, как уголь, который тлеет в темноте. — Но будьте осторожны. Иногда знание — это тяжелый груз. И не каждый способен его нести. Не каждый способен выдержать правду, не сломавшись под ее тяжестью. Вы уверены, что хотите нести этот груз? — Я всегда несу свой груз сам, — ответил Элеонор, и его голос был холоден, как лед. — Я не прошу никого нести его за меня. И я не позволю никому решать, что мне знать, а что нет. Если правда тяжела — я стану сильнее. Если знание опасно — я стану осторожнее. Но я не буду жить в неведении. Я не буду бояться того, чего не понимаю. Я лучше пойму и решу, как мне с этим жить. Квиррелл долго смотрел на него. В его глазах горел тот странный, алый огонь, и казалось, он видит что-то, что скрыто от других. Потом он медленно кивнул. — Тогда удачи вам, мистер Блэк, — сказал он, и голос его был тихим, почти заговорщицким. — Вы будете нуждаться в ней. Знание — это сила. Но сила требует жертв. Будьте готовы к тому, что вам придется платить. Он замолчал. На его губах все еще играла та странная, хищная улыбка, и глаза его блестели алым, хотя, когда он моргнул, цвет исчез, сменившись привычной тусклой серостью. Он оглядел класс, и его голос снова стал тонким, заикающимся: — Н-но э-это, к-конечно, в-вопросы к-к ист-тории, а не к-ко мне. А т-теперь, п-прошу, в-вернемся к н-нашей т-теме у-урока... Он щелкнул пальцами, и на доске появились символы — наполовину стертые, едва различимые. Но Элеонор уже не смотрел на доску. Он сидел и переваривал услышанное. Значит, все дело в гребаных людях. В Визенгамоте. В политике. В том, что кто-то когда-то решил, что так будет удобнее. Он чувствовал странную смесь — разочарование и облегчение. Разочарование от того, что мир оказался таким же гнилым, как маггловский, просто с другими декорациями. Облегчение — от того, что теперь он знал. Знал, где искать рычаги. Знал, что запреты — это просто бумажки. Знал, что истинная сила не в том, чтобы подчиняться правилам, а в том, чтобы понимать, как они работают. Он смотрел на Квиррелла, который снова стал нервным заикой, и в его голове складывалась новая картина. Профессор Квиррелл не был тем, кем казался. В нем жило что-то еще — холодное, древнее, голодное. Что-то, что заинтересовалось им. Но это не имело значения. Элеонор знал теперь главное: ему нужно было не следовать правилам, а понимать их. Чтобы однажды переписать их под себя. Урок закончился. Квиррелл исчез, испарился из класса, как только прозвенел звонок, оставив после себя только запах чеснока и тяжелое, давящее ощущение недосказанности. Студенты зашевелились, заговорили, зашуршали вещами. Грейнджер что-то возбужденно шептала, жестикулируя, но Элеонор не слушал. Он вышел из класса последним. Его шаги были бесшумными, спина — прямой, лицо — непроницаемым. Он шел по коридору, и мысли его текли ровно, холодно, как вода по гладкому камню. Значит, вся эта запретная магия — просто политика. Кому-то было выгодно, чтобы ее боялись. Чтобы простые волшебники не думали, не искали, не пробовали. Чтобы они боялись собственной тени. А те, кто сидят наверху, пользуются этим знанием сами — и прячут его от других. Он свернул в коридор, ведущий к башне Когтеврана, и чуть замедлил шаг. Внутри него что-то прояснилось, встало на свои места. Мне не нужно быть Волан-де-Мортом. Мне не нужно воевать с Министерством. Мне не нужно становиться Пожирателем смерти или героем света. Мне нужно понять систему. И использовать ее. Чтобы меня не трогали. Чтобы я мог жить в тишине, в безопасности, в роскоши, которую заслуживаю. А если кто-то попытается тронуть меня — я буду знать, как ударить в ответ. Не потому что я злой. Потому что я хочу, чтобы меня оставили в покое. Он остановился у входа в гостиную и обернулся. За ним, как тени, двигались его сокурсники. Они шли ровно, без шума, вытянувшись по струнке. Они боялись его. И это было правильно. Это было удобно. Элеонор вошел в гостиную и позволил себе выдохнуть. Первый день в Хогвартсе был окончен. И он был неплох. Лучше, чем он ожидал.