Один в один

В комнате Элеонора царил тот идеальный порядок, который стал его визитной карточкой. Книги лежали стопками — уголок к уголку, без единого перекоса. Перья в чернильнице стояли ровно, как солдаты на плацу. На столе, в центре, была раскрыта книга по магической анатомии, и рядом — тетрадь, исписанная мелким, каллиграфическим почерком. Элеонор сидел за столом, склонившись над конспектом. Его пальцы — длинные и бледные — держали перо с той же уверенностью, с какой хирург держит скальпель. Он изучал строение магического тела: схему потоков магии, узлы, где энергия скапливалась, каналы, по которым она текла. Это было сложно, непривычно, но он вникал с той же жадной сосредоточенностью, с какой когда-то впитывал учебники по физике и химии в приюте. Свеча горела ровным, спокойным пламенем, отбрасывая на стены длинные тени. За окном было темно — глубокая, беззвёздная ночь, когда даже замок затихал, погружаясь в сон. Элеонор не спал. Он редко спал. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить: слишком много нужно было узнать, слишком много нужно было понять, чтобы тратить время на отдых. Стук в дверь. Тихий, почти робкий. Элеонор не вздрогнул. Его рука, держащая перо, не дрогнула. Он дописал предложение, поставил точку — идеально круглую, как зрачок, — и только после этого поднял голову. — Войдите, — произнес он ровно. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул профессор Флитвик. Крошечный, подвижный, с вечно взъерошенными волосами, он замер на пороге, оглядывая идеальный порядок. Его глаза расширились, когда он увидел стопки книг, аккуратные конспекты, ровные ряды перьев. Флитвик остановился. На мгновение ему показалось, что он нарушает какую-то слишком интимную обстановку — будто заглянул в чужой храм, где всё подчинено строгому, почти религиозному ритуалу. Он прокашлялся, пытаясь придать голосу нравоучительную твердость. — Мистер Блэк, — начал он, стараясь звучать уверенно, — я пришел поговорить с вами. Директор доложил мне, что вы не пришли к нему перед занятиями, как он просил. Элеонор не поднял головы. Он продолжал писать, выводя очередную формулу — что-то о циркуляции магической энергии в кровеносной системе. Его голос, когда он заговорил, был ровным и равнодушным, будто он обсуждал погоду. — Я не пошел, — сказал он, — потому что не собирался стоять там и гадать пароль. Это не моя проблема, что мне не сказали его заранее. Если директор хотел меня видеть, он должен был позаботиться о том, чтобы я мог попасть в его кабинет. Так что пусть не жалуется. Флитвик моргнул. Он явно не ожидал такого ответа. — Но... директор просил вас прийти... — Профессор, — Элеонор поднял голову, и его тёмные глаза встретились с глазами Флитвика. В них не было ни гнева, ни дерзости — только холодная, спокойная логика. — Вы бы пошли, если бы вас вызвали, но не сказали, как пройти? Вы бы стояли у статуи и перебирали варианты, теряя время, которое могли бы потратить на учёбу? Флитвик открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли у него в горле. Он вдруг понял, что мальчик прав. Это было странно — чувствовать себя неправым перед первокурсником. — Но... может быть, вы могли бы спросить у кого-то пароль? — Я не прошу о том, что должны давать по умолчанию, — ответил Элеонор, и его голос стал чуть холоднее. — Если директор хочет меня видеть, он может либо прийти сам, либо прислать провожатого с паролем. Я не собираюсь унижаться, выпрашивая доступ к его кабинету. Он снова опустил глаза в тетрадь. — И потом, профессор, — добавил он, не отрываясь от письма, — раз уж вы здесь, может быть, вы скажете мне, зачем я ему понадобился? Какие-то проблемы с зачислением? Или, может быть, я нарушил какие-то правила, о которых мне не сообщили? Флитвик замялся. — Нет... директор не говорил о проблемах... — Тогда зачем я ему нужен? — Элеонор поднял глаза, и в его взгляде мелькнула лёгкая, едва заметная насмешка. — Если никаких проблем нет, то и идти не зачем. Верно? Флитвик не знал, что ответить. Он чувствовал себя неуютно — будто его переиграли в шахматы, не сделав ни одного хода. — Но... директор всё же... — Профессор, — Элеонор отложил перо и посмотрел на Флитвика в упор. Его голос был спокоен, но в нём звучал металл. — Уже поздно. Завтра у меня занятия. Мне нужно поспать, если я хочу быть в форме. Я уверен, что директор может подождать до утра. Если ему что-то нужно, он может прислать мне записку с паролем. А сейчас, с вашего позволения... Он сделал паузу, и в этой паузе было столько ледяной вежливости, что Флитвик невольно отступил на шаг. — ...я хотел бы отдохнуть. Флитвик сглотнул. Он хотел что-то сказать — о долге, об уважении к директору, о правилах, — но слова застревали в горле. Вместо этого он кивнул, попятился к двери и почти вывалился в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим, мягким щелчком. Элеонор снова взял перо. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнула холодная, удовлетворённая искра. Утро встретило Элеонора серым, пасмурным светом, сочившимся сквозь зачарованные окна. Он проснулся за минуту до сигнала, оделся с той же методичной тщательностью, с какой готовился к бою, и спустился в Большой зал. Студенты Когтеврана уже сидели за своим столом — ровными рядами, по курсам, с чёткими промежутками. Он не смотрел на них. Он сел во главе стола. Налил кофе. Отрезал хлеб. Намазал масло тонким слоем. И тут к нему подошёл староста. — Блэк, — сказал он, и голос его дрогнул. — Директор... он снова просил тебя прийти. Вот приглашение. И пароль — "Лимонные дольки". Он протянул пергамент, но Элеонор даже не поднял головы. — Положи на стол, — сказал он ровно. Староста положил пергамент, быстро отдернув руку, будто боялся, что его укусят. Он хотел добавить что-то ещё, но Элеонор поднял глаза — и все слова застряли у него в горле. Он развернулся и ушёл, почти бегом. Элеонор не притронулся к приглашению. Он допил кофе, аккуратно промокнул губы салфеткой, сложил её пополам и положил рядом с тарелкой. Затем встал, и по столу снова пробежала волна движения. Он вышел из зала, даже не взглянув на пергамент. Элеонор провёл утро с той же холодной эффективностью, с какой делал всё. На Гербологии он слушал профессора Спраут, делал заметки, запоминал свойства растений. Его соседи по столу старались не смотреть на него, но он не обращал на них внимания. На ЗОТИ Квиррелл снова заикался, нервно теребил тюрбан и пах чесноком. Элеонор слушал, запоминал, анализировал. Он уже понял, что этот профессор — не тот, кем кажется, но не мог понять, что именно скрывается за его нервной улыбкой. Он наблюдал. Ждал. Когда урок закончился, он собрал вещи и направился к подземелью. У него было зельеварение. Со слизеринцами. Подземелье встретило Элеонора холодом, запахом трав и тяжелой, давящей атмосферой, которая царила на уроках Снейпа. Студенты сидели за партами, затаив дыхание, и никто не смел шевелиться без разрешения. Элеонор сел на свободное место — рядом с ним оказался первокурсник Когтеврана, бледный парень с испуганными глазами. Элеонор посмотрел на него, и тот мгновенно выпрямился, приготовившись слушать. Снейп стоял у кафедры, и его взгляд — тяжелый, подозрительный, полный мрачной сосредоточенности — нашёл Элеонора в толпе студентов. Он явно знал о вчерашнем разговоре и о том, что мальчик проигнорировал приглашение. Но он ничего не сказал. Только чуть заметно сузил глаза. — Сегодня мы будем варить зелье для излечения фурункулов, — произнёс он, и голос его был ровным, как лезвие. — Это сложное зелье. Ошибка в дозировке может привести к летальному исходу. Поэтому я советую вам быть внимательными. Элеонор слушал. Запоминал. Его пальцы уже лежали на ингредиентах, готовые начать работу. И в этот момент в дверь постучали. Тишина в классе стала абсолютной. Снейп замер, и его лицо исказила лёгкая гримаса раздражения. Он не любил, когда его прерывали. Он не любил, когда нарушали его порядок. — Войдите, — произнёс он, и голос его был холоден, как лёд. Дверь открылась, и в класс вошёл Дамблдор. Студенты замерли. Снейп удивлённо приподнял бровь — он явно не ожидал директора на своём уроке. Глаза Дамблдора обвели класс, задержались на слизеринцах, на когтевранцах — и наконец остановились на Элеоноре. — Северус, — произнёс Дамблдор, и голос его был мягким, почти извиняющимся. — Мне очень жаль прерывать твой урок. Но мне нужно поговорить с мистером Блэком. Это... срочно. Снейп сжал зубы. Он явно хотел возразить, но не мог — перед ним был директор. — Мистер Блэк, — произнес он, и голос его был как удар хлыста. — Выйдите с директором. Элеонор поднялся. Медленно. Без суеты. Он не смотрел на Снейпа. Не смотрел на Дамблдора. Он повернулся к своему соседу — бледному парню из Когтеврана — и сказал тихо, но так, что тот услышал: — Ты будешь делать конспект. Двойной. И собери мои вещи. Принеси на следующий урок. Парень судорожно кивнул. Элеонор вышел из-за парты и направился к Дамблдору. Его шаги были бесшумными, спина — прямой, лицо — непроницаемым. Он прошёл мимо директора, даже не взглянув на него, и вышел в коридор. Дамблдор последовал за ним. Они вышли из замка. Воздух был свежим, холодным, с лёгким запахом озера и влажной земли. Элеонор шёл чуть впереди, не оборачиваясь. Дамблдор — за ним, и его шаги были медленными, тяжёлыми. Они остановились на берегу Чёрного озера. Вода была чёрной, неподвижной, отражающей серое небо. Элеонор повернулся к Дамблдору, и его лицо было спокойным, безразличным. — Так о чём вы хотели поговорить? — спросил он ровно. — Есть ли какие-то проблемы с моей учёбой? Потому что если нет, я хотел бы вернуться на урок. Дамблдор вздохнул. Он снял очки-половинки и протёр их краем мантии — жест, который он обычно делал, когда хотел собраться с мыслями. — Нет, мой мальчи... Элеонор взорвался. Не криком — шепотом. Шепотом, который прозвучал как раскат грома, как удар кнута, как сталь, бьющая о камень. Его глаза потемнели, налились той холодной, ледяной яростью, которую он обычно прятал глубоко внутри. — Не смейте так со мной фамильярничать!                         Дамблдор вздрогнул. Он не ожидал. Он не мог ожидать — этот тон, этот голос, эта абсолютная, сокрушительная интонация, которая не оставляла места ни для сомнений, ни для возражений. Элеонор шагнул к нему, и его фигура, худая и тёмная, вдруг показалась огромной, всепоглощающей. Он смотрел на Дамблдора сверху вниз, и в его глазах горел холодный, ровный огонь. — Вы мне никто! — продолжил он, и каждое слово его звучало как приговор. — Вы мне не отец. Не мать. Не брат. Не сват. Вы — мой директор. Не более. И вы не будете так со мной говорить! Он замолчал. Его грудь вздымалась от дыхания, но лицо оставалось непроницаемым. Он смотрел на Дамблдора, и в его глазах не было ни капли страха — только абсолютная, безжалостная уверенность. Дамблдор смотрел на него. И в его голове мелькнула мысль — страшная, неожиданная, которую он не мог контролировать: Том. Молодой Том Марволо Реддл. Та же поза. Тот же наклон головы. Тот же вздёрнутый подбородок. Та же абсолютная, непоколебимая уверенность в своей правоте. Дамблдор на мгновение увидел не Элеонора Блэка, а двадцатилетнего Тома Реддла, который стоял перед ним в кабинете и требовал должность преподавателя. Он моргнул. Видение исчезло. — Прошу прощения, мистер Блэк, — произнёс он ровно, стараясь придать голосу ту же умиротворённую интонацию. — Я не хотел вас оскорбить. Я просто хотел поговорить с вами. Один из учителей выразил обеспокоенность вами. Элеонор замер. Его глаза сузились, и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная усмешка. — Выразил обеспокоенность мной? — переспросил он, пробуя слова на вкус, будто не понимая их значения. — Выразил обеспокоенность... Он покачал головой. В его голосе звучала лёгкая, почти скучающая насмешка. — Это очень... прекрасно. Но я в полном порядке. Сыт. Чист. Физически и ментально здоров. Я не совсем понимаю, о чём вы говорите. Дамблдор смотрел на него. Он ждал — может быть, мальчик скажет что-то ещё. Может быть, он откроется, если дать ему время. — Может быть, есть что-то, что ты хотел бы сказать? — спросил он мягко. Элеонор смотрел на него в упор. И на его лице не было ни тени сомнения. — Нет, сэр. Дамблдор на мгновение замер. Снова это мелькнуло — тот же наклон головы, тот же вздёрнутый подбородок, та же интонация, которую он слышал много лет назад. Он моргнул, отгоняя наваждение. Ветер подул сильнее, и Дамблдор поёжился, кутая свою золотую мантию. Он смотрел на мальчика — на его прямую спину, на его холодные глаза, на то, как он стоял, не шевелясь, не моргая, словно статуя, вырезанная изо льда. Внутри директора росла тяжёлая, давящая тревога. — Мистер Блэк, — начал он, стараясь придать голосу ту же мягкую, умиротворённую интонацию, которая обычно действовала на самых непокорных учеников, — я хочу спросить тебя кое о чём. Совершенно искренне. Не как директор, а как человек, который видел многое в этой жизни. Скажи мне... кем ты хочешь стать? Элеонор замер. Его голова чуть повернулась, и он посмотрел на Дамблдора через плечо — холодно, насмешливо, почти снисходительно. — Кем я хочу стать? — переспросил он, и в его голосе звучала лёгкая, едва заметная насмешка. — Вы серьёзно, директор? Неужели непонятно? Он развернулся полностью. Спина прямая. Подбородок вздёрнут. Руки сложены за спиной — не поза ученика, а поза человека, который привык оценивать собеседника. — Я стану тем, — произнёс он, и голос его был тихим, но в нём звенела сталь, — кому всё это будет принадлежать. Вся Англия. Весь магический мир. Я сделаю так, чтобы никто и никогда не посмел тронуть меня пальцем. Никто не посмотрит на меня как на грязь под ногами. Никто не назовёт меня "мерзостью". Я сделаю так, что они будут бояться даже думать обо мне плохо. Он снова повернулся к Дамблдору, и в его тёмных глазах горел холодный, ровный огонь. — Вы не похожи на того, кто беспокоится о чужих проблемах без причины, — сказал он, и его голос стал острее. — Зачем вы на самом деле меня позвали? Дамблдор вздохнул. Долго. Тяжело. Он снял очки-половинки и протёр их краем мантии, и в этом жесте была такая усталость, что он вдруг показался не великим волшебником, а просто стариком. — Я знаю, что ты сделал в гостиной Когтеврана, — сказал он тихо, надевая очки обратно. — Старшекурсники пришли ко мне. Они рассказали... что ты с ними сделал. Один из них плакал, Элеонор. Я не видел, чтобы студенты плакали от страха уже много лет. Элеонор не отвёл взгляд. Он не моргнул. Он просто стоял и слушал. — Что именно они рассказали? — спросил он ровно. Дамблдор на мгновение задержал взгляд на мальчике, вспоминая тот ужас, который был у него в кабинете: ребёнок в истерике. — Сэр... сэр, я не знаю, как это объяснить... — голос студента срывался, и он то и дело сглатывал, будто пытался проглотить комок страха, застрявший в горле. Он сидел на стуле перед столом Дамблдора, сжавшись в комок, и его пальцы судорожно теребили край мантии. — Мы хотели его проучить. Просто припугнуть. Пятеро против одного, он же первокурсник, мы думали, он испугается, заплачет, побежит жаловаться... Он замолкал. Его глаза расширялись, и он хватался за голову, будто пытался удержать в ней воспоминания, которые рвались наружу. — А он... он посмотрел на нас. И всё исчезло. — Что исчезло? — спросил Дамблдор тихо. — Всё! — выкрикнул студент, и его голос сорвался на фальцет. — Комната. Пол. Стены. Другие студенты. Мы оказались... я не знаю где. Я никогда не был в таком месте. Там было темно. Не просто темно — такая темнота, что я не видел своих рук. Я моргал, тёр глаза, но ничего не менялось. Будто меня закопали заживо. И холодно. Так холодно, что я чувствовал, как мои пальцы немеют, как дыхание застывает в воздухе, как слёзы превращаются в лёд на щеках. Он сглотнул, и его голос стал тише, прерывистее. — А потом... потом начались голоса. Шёпот. Со всех сторон. Я не мог разобрать слова, но я слышал своё имя. Кто-то звал меня. Смеялся. И что-то ещё... я не знаю, что это было. Что-то, что двигалось в темноте. Я слышал, как оно дышит. Как оно ползёт по земле. Я чувствовал, как оно приближается. — Я почувствовал это. — Студент схватился за грудь, вцепившись пальцами в ткань мантии. — Прикосновение. Холодное, влажное, липкое, как мёртвая рука, которая вылезла из могилы. Оно сжало моё горло, и я не мог дышать. Я пытался кричать, но не было звука. Я открывал рот, но воздух не выходил. И вдруг... я увидел. Он содрогнулся всем телом, и его голос стал едва слышным. — Я увидел, как моя кожа начинает трескаться. Как она отслаивается от мышц, как бумага, которую подожгли. Я почувствовал боль — такую, будто меня живьём сжигают, будто кто-то сдирает с меня кожу слоями. Я видел, как мясо слезает с моих пальцев, как обнажаются кости, как они белеют в темноте. Я видел, как кровь стекает по рукам, но она была чёрной, как смола. Я слышал, как мой друг кричит рядом. Я видел его лицо — оно плавилось, как воск, стекало с черепа, обнажая мышцы, обнажая кости, и он кричал, кричал так, что у меня закладывало уши, а потом его голос стал тише, будто кто-то зажимал ему рот, и я слышал только бульканье... Он содрогнулся, вцепившись в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. — Но самое страшное... я чувствовал, как мои мысли начинают распадаться. Я забывал своё имя. Я забывал, кто я. Я чувствовал, как моя личность растворяется в этой темноте, как меня разбирают на части, как кто-то вырывает из моей головы воспоминания один за другим. Я видел лица своих родителей, и они таяли, как дым. Я слышал свой смех, и он становился чужим. И я знал — если я забуду, кто я, я останусь там навсегда. Я превращусь в одно из этих существ. Я стану частью этой тьмы. Я буду бродить там вечно, без имени, без лица, без памяти... Он поднял глаза на Дамблдора. В них стояли слёзы — настоящие, крупные слёзы, которые катились по щекам, оставляя мокрые дорожки. — А потом всё исчезло. Я сидел на полу в гостиной. Я был цел. На мне не было ни царапины. Но я помнил. Я помнил всё. Я чувствовал боль на коже, хотя её не было. Я чувствовал холод в костях, хотя в комнате было тепло. И я чувствовал... я чувствовал, как он смотрит на меня. Спокойно. Как будто ничего не случилось. Как будто он просто показал мне фильм. Он вытер слёзы рукавом, но они не останавливались. — И он сказал: "Если расскажете — в следующий раз будет хуже". И я знаю, сэр. Я знаю, что это правда. Он не угрожал. Он просто сказал факт. И я поверил ему. Потому что я видел. Я видел, что он может сделать. Я видел, что он может забрать меня туда навсегда. Он замолк. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Я не хочу туда возвращаться, сэр, — прошептал он. — Я лучше умру, чем снова туда попаду. Элеонор смотрел на него. И в его глазах не было ни страха, ни удивления. Только холодная, спокойная оценка. — Вы знаете, что они сделали? — спросил он, и его голос был ровным, как поверхность воды в штиль. — Они напали на меня. Пятеро против одного. Они хотели запугать меня, унизить, сломать. Это то, что они делают с первокурсниками, которые ведут себя "не так". Это их способ утверждать свою власть. Он сделал шаг вперёд, и Дамблдор почувствовал, как воздух между ними стал холоднее. — Я просто показал им то, чего они боялись больше всего, — сказал он просто. — Их собственные страхи. Я не прикасался к ним, директор. Я не использовал ни одного заклинания. Я не читал им лекций. Я просто... дал им увидеть себя такими, какие они есть. Им это не понравилось. Но они не забудут этот урок никогда. Он чуть склонил голову, будто размышляя вслух. — Если бы я хотел причинить им боль, я мог бы. Но я не хотел. Я хотел, чтобы они поняли: есть люди, которых нельзя трогать. Есть границы, которые нельзя переступать. Теперь они это знают. И они не посмеют поднять руку на тех, кто слабее их. Это лучше, чем если бы они ушли безнаказанными и продолжили издеваться над другими. Дамблдор смотрел на него. И в его взгляде была тревога. — Ты не считаешь, что это... слишком жестоко для первокурсника? — Жестоко? — Элеонор усмехнулся — холодно, без искры веселья. — Вы говорите о жестокости, директор? Вы знаете, что такое жестокость? Когда тебя бьют, потому что ты не умеешь драться? Когда тебя запирают в темноте на неделю, потому что ты случайно сломал тарелку? Когда тебя называют "сыном дьявола" и крестятся при твоём появлении? Он замолчал. В его голосе не было гнева. Только ровная, холодная констатация. — Я не жестокий, директор. Я просто не позволяю себя унижать. И я не позволю никому унижать тех, кто слабее меня. Если я накажу их — они запомнят. Если я позволю им уйти — они сделают это снова. С кем-то другим. С тем, кто не сможет защититься. И я не хочу быть тем, кто допустил это. Дамблдор молчал. Он смотрел на мальчика, и в его голубых глазах застыло что-то тяжёлое. — Ты говоришь о справедливости, — сказал он тихо. — Но справедливость не должна быть жестокой. В Хогвартсе есть правила. Есть учителя. Ты мог прийти ко мне или к Флитвику... — Я мог, — перебил Элеонор, и его голос стал острее, как лезвие. — И что бы вы сделали? Поговорили бы с ними? Назначили бы им отработки? Они бы извинились, кивнули, а потом сделали бы то же самое, но аккуратнее. Вы не можете контролировать их, директор. У вас нет власти над тем, что они делают за закрытыми дверями. А у меня — есть. Он шагнул ближе, и теперь между ними было меньше трёх футов. — Я не нарушил ни одного правила, директор. Я не использовал магию против них. Я не причинил им вреда. Я просто показал им их собственные страхи. Если они не выдержали этого — это их проблема. Не моя. Дамблдор смотрел на него. В его взгляде было что-то, что он не мог контролировать — смесь тревоги и удивления. — И чего ты хочешь, Элеонор? — спросил он наконец, и в его голосе появилась та сталь, которую он обычно прятал за мягкостью. — Ты хочешь, чтобы я признал твою правоту? Ты хочешь награды? Или ты хочешь, чтобы я испугался тебя? Элеонор медленно улыбнулся. Холодно. Почти задумчиво. — Я хочу, чтобы вы меня не трогали, — сказал он просто. — Я хочу учиться. Я хочу быть сильным. Я хочу, чтобы никто не мешал мне жить так, как я хочу. Я не прошу вашей любви, не прошу вашего уважения. Я прошу только одного: оставьте меня в покое. Он замолчал, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то новое. Не просьба. Требование. — Но я знаю, что вы не оставите меня в покое, — продолжил он тихо. — Вы слишком умны, чтобы не видеть, что я могу быть полезен. Или опасен. Поэтому я предлагаю вам сделку, директор. Чистую. Прозрачную. Такую, какую вы не сможете отвергнуть. Дамблдор прищурился. — Сделку? — Да. — Элеонор скрестил руки на груди, и его голос стал деловым, почти профессиональным. — Вы даёте мне то, что мне нужно: доступ к книгам, деньги, ресурсы, возможность учиться. Взамен я делаю следующее: я не создаю проблем. Я не трогаю ваших драгоценных учеников. Я даже могу помогать вам — когда это будет в моих интересах. Он сделал паузу, давая словам осесть. — Вы ведь знаете, что Волан-де-Морт вернётся, — сказал он ровно, глядя в глаза Дамблдору. — Я прочитал достаточно, чтобы понять: он не мёртв. Он просто ждёт. И когда он вернётся — вам понадобится каждый союзник. Я предлагаю вам союзника, директор. Человека, который не будет вам лгать и не будет предавать, пока это невыгодно. Он чуть склонил голову, глядя на Дамблдора с той же холодной оценкой, с какой смотрел на старшекурсников в гостиной. — Это лучшая сделка, которую вы заключите за свою жизнь, директор. Подумайте об этом. Дамблдор долго молчал. Его пальцы сжались, и в глазах отражалась тревога, которую он старался скрыть. — Ты говоришь о союзе, — сказал он наконец, и его голос был тяжёлым, как свинец. — Но ты не сказал главного. Что ты хочешь получить от этой сделки? Ты говоришь о книгах, ресурсах, учёбе. Но я чувствую — ты хочешь чего-то другого. Чего-то, что ты не говоришь. Элеонор встретил его взгляд. Без страха. Без трепета. — Я хочу знать, кто я, — сказал он просто. — Я вырос в приюте. Меня назвали в честь фамилии на картонной коробке. Я не знаю, кто были мои родители. Я не знаю, есть ли у меня родственники. Я хочу знать, какая кровь течёт в моих жилах. И я хочу получить доступ к знаниям, которые помогут мне это узнать. Он шагнул ближе, и его голос стал тише, интимнее. — Вы, наверное, думаете, что я хочу власти, да? Что я хочу править миром, как Тот-Кого-Нельзя-Называть? Нет. Я не хочу войны. Мне не нужна армия. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы я мог жить так, как хочу, и чтобы никто не посмел мне помешать. Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что Дамблдор не мог прочитать. — Это единственное, чего я действительно хочу, — сказал он тихо. — Тишины. И безопасности. Я не знаю, как получить это. Но я знаю, что никто не даст мне этого просто так. Поэтому я буду брать сам. Дамблдор смотрел на него долго. В его глазах — в этих голубых, проницательных глазах — боролись непонимание и удивление. Он не мог поверить, что этот одиннадцатилетний мальчик говорит с ним на равных. — Ты не похож на других детей, — сказал он наконец, и его голос был мягким, но в нём слышалась сталь. — Ты не похож ни на одного ребёнка, которого я встречал. И это пугает меня, Элеонор. Не потому что ты опасен — хотя и поэтому. А потому что я не знаю, что тобой движет. Я не вижу в тебе ни жажды власти, ни жажды одобрения. Я вижу только... пустоту. И это пугает меня больше, чем любая злоба. Элеонор смотрел на него. И в его глазах не было ни гнева, ни обиды. Только спокойное понимание. — Может быть, вы правы, — сказал он тихо. — Может быть, во мне есть пустота. Но эта пустота — то, что спасло меня. Она не дала мне сломаться в приюте. Она не дала мне заплакать, когда меня били. Она дала мне силу смотреть на мир и видеть его таким, какой он есть — холодным, жестоким, безразличным. И я не собираюсь извиняться за это. Он развернулся и пошёл обратно к замку, но остановился через несколько шагов. — Я не буду притворяться, директор, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не буду улыбаться вам и делать вид, что я — хороший мальчик. Я не буду играть в ваши игры. Но я не буду и врагом, если вы не сделаете меня им. Запомните это. Он пошёл дальше. Быстро. Бесшумно. Исчез в темноте замка. Дамблдор остался стоять на берегу Чёрного озера. Ветер стих. Вода была чёрной и неподвижной, как глаз мёртвого зверя. Дамблдор открыл глаза. Он смотрел на дверь, которая закрылась за Элеонором, и чувствовал, как внутри него разрастается холодная, тяжёлая тревога. Он видел мальчика. И он видел тьму, которая клубилась вокруг него, как чёрный туман. Тьму, которая чуть не задушила его, когда он попытался намекнуть, что Элеонору не позволят делать то, что он хочет. Тьму, которая была старше, глубже, опаснее, чем он мог предположить. Он хотел сказать ему что-то ещё — предупредить, остановить, — но слова застревали в горле. Дамблдор стоял на берегу. Его дыхание было прерывистым, руки дрожали — он не мог их унять. «Я не могу его контролировать, — думал он. — Я не могу его остановить. Но я знаю, что он опасен. Опаснее, чем Том. Опаснее, чем Геллерт. Потому что он не хочет власти. Он хочет только... чтобы его оставили в покое. И он готов уничтожить любого, кто встанет на его пути к этому покою». Он посмотрел на дверь, за которой скрылся Элеонор. Его лицо было бледным, но в глазах появилась твёрдость — та самая, которая появлялась у него перед тем, как принять трудное решение. «Я не буду с ним воевать, — решил он. — Это было бы самоубийством. Но я не буду и союзником — пока не пойму, что им движет. Я буду наблюдать. Ждать. Изучать. Если он окажется угрозой — я найду способ его остановить. Если он окажется... чем-то другим — возможно, я смогу направить его в нужное русло». Он повернулся и пошёл обратно в замок. Его шаги были медленными, тяжёлыми. «Я принимаю твою сделку, Элеонор, — подумал он. — Но на моих условиях. Я буду давать тебе ресурсы. Я буду давать тебе знания. Но я буду следить за каждым твоим шагом. И если ты переступишь черту — я найду способ тебя остановить. Даже если это будет стоить мне жизни». Он смотрел на дверь, которая закрылась за Элеонором, и чувствовал, как внутри него разрастается холодная, тяжёлая тревога. Он не боялся за себя. Он боялся за мир, в котором этот мальчик уже начал менять правила. Он не знал, что с ним делать. Он не знал, как его контролировать. И впервые за долгие годы он чувствовал себя беспомощным. Элеонор Блэк вошёл в замок. Его лицо было непроницаемым, но внутри, в самой глубине его существа, что-то пело. Холодно. Удовлетворённо. «Он понял, — думал Элеонор. — Он понял, что я не игрушка. Что я не буду играть в его игры. Что я буду идти своим путём, и никто не сможет мне помешать». Он прошёл по коридору, и портреты, которые обычно шушукались, когда он проходил мимо, затихли. Они чувствовали то же, что и Дамблдор. Они чувствовали тьму. Элеонор улыбнулся. Холодно. Предвкушающе. «Я буду жить так, как хочу. Я буду учиться так, как хочу. Я буду сильным. Я буду свободным. И никто — ни Дамблдор, ни Снейп, ни весь этот мир — не сможет мне помешать». Он свернул в коридор, ведущий к подземелью, и направился обратно на урок зельеварения.