Один в один

Время в Хогвартсе текло не линейно. Оно было похоже на густой, тягучий сироп, в котором растворялись дни, недели, месяцы, оставляя после себя только осадок знаний и холодную, выверенную рутину. Для Элеонора время измерялось не календарём, а страницами прочитанных книг, количеством освоенных заклинаний и миллиметрами, на которые он продвинулся в понимании магического мира. Он стал первым на каждом уроке. Не потому что хотел славы — слава была для тех, кто ищет одобрения, а он не искал ничего, кроме тишины и контроля. Просто знания были единственной валютой, которую у него не могли отнять. Он впитывал их с той же жадной, почти болезненной одержимостью, с какой в приюте перечитывал учебники по физике и химии, сидя в углу холодной комнаты при свете огарка. Трансфигурация давалась ему легче всего. Профессор МакГонагалл, строгая и неподкупная, несколько раз задерживала на нём взгляд чуть дольше, чем на остальных, и в её глазах мелькало что-то похожее на одобрение. Элеонор не нуждался в одобрении, но он принимал его как должное — ещё один кирпич в фундаменте его репутации. На каждом уроке он сидел в первом ряду, не отрывая взгляда от движений её палочки, запоминая каждое слово, каждую поправку, каждое замечание. Он превращал спички в иголки с такой лёгкостью, будто делал это всю жизнь, и когда МакГонагалл ставила ему «Превосходно» — без лишних слов, просто сухим росчерком пера, — он чувствовал не радость, а удовлетворение. Холодное, спокойное удовлетворение от того, что система работает так, как он задумал. На Чарах у Флитвика он был так же безупречен. Крошечный профессор, взбирающийся на стопку словарей, чтобы дотянуться до кафедры, хвалил его без меры, называл «исключительно одарённым» и «примером для подражания». Элеонор кивал, вежливо улыбался той самой отточенной улыбкой, которая не касалась глаз, и думал о том, что Флитвик — идеальный учитель для его целей. Добродушный, доверчивый, не склонный к подозрениям. Он видел в Элеоноре только прилежного студента, не замечая холодной пустоты за его глазами. Это было удобно. Это было безопасно. Зельеварение было другим. На уроках Снейпа Элеонор тоже был первым. По крайней мере, по качеству. Но там, где другие предметы давались ему с лёгкостью, зельеварение требовало не только знаний, но и интуиции — той странной, почти алхимической способности чувствовать ингредиенты, их взаимодействие, их магическую структуру. И здесь Драко Малфой его перегонял. Это было неприятно. Элеонор не привык проигрывать. Даже в мелочах. Каждый раз, когда Снейп, подойдя к столу Малфоя, одобрительно кивал, разглядывая идеально прозрачное зелье с молочным отливом, у Элеонора внутри что-то сжималось. Не гнев — гнев был для слабых. Это было скорее раздражение, холодное и колючее, как иней на стекле. Ему хотелось, чтобы его зелье было лучшим. Не для похвалы — для того, чтобы доказать самому себе, что он может быть лучшим во всём. Но он позволял Малфою побеждать. Позволял осознанно, каждый раз сжимая зубы чуть сильнее, чем в прошлый. Снейп есть Снейп. Если бы Элеонор начал превосходить его крестника на его же предмете, профессор нашёл бы способ сделать его существование невыносимым. Снейп был слишком проницателен, слишком опасен, чтобы давать ему повод для личной вражды. Лучше уступить в мелочи, чтобы сохранить контроль в главном. Но иногда, когда Снейп отворачивался от стола Малфоя и проходил мимо его парты, Элеонор замечал, как профессор краем глаза оценивает его зелье. Однажды, когда он сдал идеально сваренное «Успокаивающее», Снейп задержался на несколько секунд дольше обычного, вглядываясь в прозрачную, чуть мерцающую жидкость. Его пальцы, длинные и бледные, чуть дрогнули, когда он коснулся края колбы. Он не сказал ни слова. Просто поставил зелье в отдельную стопку — не к остальным образцам, которые отправлялись на проверку, а куда-то в сторону, к маленькому столику у стены. Элеонор не понял этого. Тогда. Но он запомнил. Прошло несколько недель, прежде чем он понял. Как-то раз он сидел в библиотеке, делая заметки по «Продвинутой теории зелий», когда мимо прошли два слизеринца. Они говорили о Малфое — громко, с той особой смесью зависти и подобострастия, с которой обсуждают тех, кто стоит выше. — ...каждое его зелье отправляется в лазарет, — говорил один, и его голос звенел от восхищения. — Профессор Снейп сам отбирает их. Говорят, Малфой варит даже лучше, чем некоторые старшекурсники. — Не удивительно, — отвечал второй. — Его отец нанимал лучших репетиторов по всей Британии. Элеонор замер. Его перо застыло над пергаментом, оставляя небольшую кляксу. Лазарет. Снейп отправляет зелья в лазарет. Он не просто проверяет их, не просто ставит оценки — он использует их. Значит, зелья Малфоя действительно идеальны. Настолько, что их можно применять на пациентах. И тогда Элеонор вспомнил. Вспомнил, как Снейп отставил его зелье в сторону, к маленькому столику. Вспомнил, как профессор задержал на нём взгляд — всего на секунду, но с той странной, почти неуловимой ноткой, которую Элеонор не мог тогда идентифицировать. Это была не похвала. Не одобрение. Но это было признание. Холодное, скупое, почти неохотное признание того, что его зелье тоже достойно быть отправленным в лазарет. Элеонор почувствовал странное, липкое тепло в груди. Не радость — радость была слишком примитивна. Это было что-то другое. Что-то, что он не испытывал с тех пор, как в приюте впервые прочитал книгу, которую никто не мог понять. Признание. Не от толпы, не от глупых сокурсников, не от учителей, которые видели только маску. От Снейпа. От человека, который смотрел на него с подозрением и холодом. От человека, который знал, какой он на самом деле — и всё равно признал его силу. Элеонор сжал зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он заставил себя выдохнуть, медленно, контролируя каждую секунду. Он не позволит себе эту слабость. Ему плевать. Ему плевать на мнение Снейпа. Ему плевать на признание. Ему нужно только знание. Только сила. Только контроль. Он прошипел это про себя, как заклинание, как мантру, которая должна была стереть это липкое, тёплое чувство, разъедающее его изнутри. Но оно не исчезало. Оно осталось — глубоко, где-то под рёбрами, в той самой потаённой части его существа, которую он прятал ото всех, включая самого себя. И он ненавидел это чувство. Ненавидел себя за то, что оно появилось. Но ничего не мог с ним поделать. Осень сменялась зимой, и снег покрывал замок, превращая его в белоснежную крепость, такую же холодную и неприступную, как сердце Элеонора. Он продолжал учиться. Продолжал быть лучшим. И с каждым днём разрыв между ним и остальными становился всё заметнее. Особенно это касалось Гермионы Грейнджер. Она была не просто отличницей — она была одержима. Одержима идеей быть лучшей, знать больше, превзойти всех. И когда она увидела, что Элеонор на каждом уроке опережает её на полшага, что он отвечает на вопросы быстрее, точнее, глубже, — она не выдержала. Сначала это были мелкие подколки. Она перебивала его на уроках, выкрикивая ответы раньше, чем он успевал поднять руку. Она смотрела на него с вызовом, с тем особенным, жадным блеском в глазах, который появляется у людей, когда они чувствуют угрозу своему превосходству. Она пыталась доказать — себе, ему, всему миру, — что она умнее. Что она лучше. Что она достойна быть первой. Элеонор игнорировал её. Он не замечал её выкриков, не обращал внимания на её взгляды. Он просто делал свою работу, и это было его главным оружием — его равнодушие. Каждый раз, когда она выкрикивала ответ на полсекунды раньше него, он просто смотрел на неё с той же пустотой, с какой смотрел на пустую стену. И она сжимала зубы, краснела, отворачивалась. Она не могла победить его в открытой борьбе. И это её бесило. Но потом она перешла черту. Это случилось на Трансфигурации. Элеонор писал тест — спокойно, размеренно, с той методичной тщательностью, с какой он делал всё. Он выводил формулы аккуратным каллиграфическим почерком, обдумывал каждый ответ, проверял каждое слово. В классе было тихо — только скрип перьев и редкий шелест пергамента. Он почти закончил, когда услышал её голос — резкий, требовательный, полный фальшивой обиды. — Профессор МакГонагалл! — Грейнджер подняла руку, её лицо раскраснелось, глаза горели. — Я хочу сообщить! Я видела, как Блэк пользовался шпаргалками! Он прятал их под партой! Элеонор замер. Его перо застыло над последним предложением. Он медленно поднял голову и посмотрел на неё. На её раскрасневшееся лицо, на её горящие глаза, на её трясущиеся руки. Она была так уверена в своей правоте, так полна праведного гнева, что почти не казалась смешной. Почти. МакГонагалл подошла к его парте. Её лицо было непроницаемо, но в глазах — в этих стальных, колючих глазах — мелькнуло что-то, что Элеонор не мог прочитать. Она взяла его пергамент, просмотрела его, затем наклонилась и заглянула под парту. Ничего. Только гладкое дерево, только тень, только пустота. — У него нет шпаргалок, мисс Грейнджер, — сказала она, и её голос был ровным, как лезвие. — Вы уверены, что видели то, что видели? Грейнджер побледнела. Её губы дрогнули, и она, заикаясь, попыталась объясниться — что она видела, что она не ошиблась, что она уверена. Но слова её были пустыми, неубедительными, и МакГонагалл смотрела на неё с холодным, неподвижным взглядом. — Мы поговорим об этом после урока, мисс Грейнджер, — произнесла она и вернулась на своё место. Элеонор ничего не сказал. Он просто смотрел на Грейнджер — долго, холодно, с той же пустотой, с какой смотрел на неё всегда. Но в этот раз в его взгляде было что-то новое. Что-то, от чего она съёжилась на своём стуле и больше не поднимала глаз. Он был оскорблён. Не потому что она хотела его унизить — унижение было частью его жизни, он давно привык к нему. Оскорбление было в другом. В том, что она посмела обвинить его в мошенничестве, когда он был лучше неё. Когда он был честнее неё. Когда он не опускался до её уровня — до уровня мелкой, подлой зависти, которая не знает границ. Он смотрел на неё, и в его голове уже рождался план. Холодный, изощрённый, идеальный. Грейнджер следила за ним. Он понял это, когда однажды, просматривая книги в библиотеке, заметил её имя на бумажке, для учета лиц берущих книг, приклеенной к внутренней стороне обложки одной из книг, которую он читал на прошлой неделе. Он взял другую книгу — ту, что он закончил три дня назад. Её имя было и там. И на третьей. И на четвёртой. Она повторяла за ним. Она следила за тем, что он читает, и брала те же книги. Она не просто хотела его превзойти — она хотела стать им. Скопировать его знания, его стратегию, его путь. И это было мерзко. Это было оскорбительно. Это было так по-человечески, так примитивно, так грязно, что он не мог этого вынести. Он стоял в библиотеке, держа в руках книгу по теории окклюменции — ту самую, которую он взял неделю назад, чтобы изучить основы защиты разума. Его пальцы скользнули по корешку, и он наткнулся на бумажку с её именем. Он перевернул книгу. Ещё одна. И ещё. Везде — её имя. Она не просто следила за ним — она охотилась за ним. Как паразит, который питается чужим трудом, чужим умом, чужим потом. Элеонор медленно, очень медленно закрыл книгу. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри него что-то сжалось — холодное, острое, как лезвие. Он обернулся и увидел её. Она стояла за стеллажом, через три ряда от него, и делала вид, что читает. Но он знал. Он чувствовал её взгляд на своей спине, такой же липкий и грязный, как прикосновение мокрой тряпки. Она следила за каждым его движением, за каждой книгой, которую он брал, за каждой страницей, которую он переворачивал. Его рука дрогнула. Он хотел опрокинуть стеллаж — чтобы он упал, раздавил её, стёр эту мерзкую улыбку с её лица. Он представил это — как тяжёлые деревянные полки обрушиваются на неё, как книги падают градом, как она кричит, как её руки тщетно пытаются защитить голову. Он почти почувствовал удовлетворение от этой картины. Но он не сделал этого. Он просто развернулся и ушёл. Его шаги были бесшумными, спина — прямой, лицо — непроницаемым. Он знал, что она смотрит ему вслед. И он знал, что она улыбается. Думает, что он сдался. Думает, что она победила. Он вышел из библиотеки и остановился в коридоре. Свет факелов мерцал на каменных стенах, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Он стоял неподвижно, и в его груди клокотала холодная, ледяная ярость. Не гнев — гнев был слишком грубым. Это было нечто более древнее, более глубокое, более разрушительное. Оскорблённая гордость. Чувство, что его личное пространство, его порядок, его мир — были осквернены. Он думал о том, что она сделала. Следила за ним. Копировала его. Пыталась стать им. И это было не просто неуважение — это было осквернение. Как если бы кто-то влез в его комнату, перерыл его вещи, надел его одежду. Это было личное. Это было глубоко личное. Он пошёл к кабинету МакГонагалл. Шёл медленно, обдумывая каждую деталь. Остановился перед дверью. И в этот момент услышал шаги за спиной. — Мистер Блэк? — голос МакГонагалл прозвучал удивлённо. — Вы что-то хотели? Элеонор замер. Его лицо мгновенно изменилось — маска вежливого, пристыженного мальчика опустилась на него, как занавес. Он повернулся к ней, и его глаза стали влажными, плечи — поникшими, голос — тихим и неуверенным. Он притворился. И притворился идеально. — Нет, профессор. Я просто... проходил мимо. — Вам что-то нужно? — она смотрела на него с подозрением, но в её глазах уже мелькало что-то другое — беспокойство. Она видела, что он не в себе. Видела, что он дрожит. — Нет, — сказал он и вдруг отвернулся, прижимая руку к лицу. Его плечи вздрогнули, и он издал тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип. — Мистер Блэк! — МакГонагалл шагнула к нему. — Что случилось? Вы плачете? — Нет, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ничего... я просто... я просто хочу домой. Она затащила его в кабинет, усадила на стул, налила чаю. Он сидел, опустив голову, и смотрел в пол, изображая стыд и отчаяние. Он говорил медленно, сбивчиво, запинаясь, как будто ему было трудно подобрать слова. — Я... я не хочу никого подводить, профессор. Но я не знаю, что мне делать. Есть одна девочка... она всё время следит за мной. Я вижу её в библиотеке, в коридорах, она смотрит на меня... я не знаю, что ей нужно, но я боюсь. Она смотрит на меня, и я не могу сосредоточиться. Мне страшно, профессор. Я не знаю, что она сделает... Он поднял глаза. На его ресницах блестели слёзы — настоящие, тёплые, солёные слёзы, которые он выжал из себя с той же холодной точностью, с какой выжимал сок из лимона. Он видел, как лицо МакГонагалл меняется — от подозрения к тревоге, от тревоги к гневу. Она сжала кулаки, и её губы превратились в тонкую белую линию. — Эта девочка... — медленно произнесла она. — Вы имеете в виду мисс Грейнджер? Элеонор опустил голову. Он не ответил. Он просто молчал, глядя в пол, и его плечи снова вздрогнули. — Она... она следит за мной, профессор, — прошептал он, и его голос был едва слышен. — Я вижу её в библиотеке. Я чувствую, как она смотрит на меня... у меня мурашки по коже. Я не могу спать по ночам. Я не могу сосредоточиться. Я не знаю, что ей нужно. Может быть, она хочет причинить мне боль? Может быть, она хочет, чтобы я ушёл из Хогвартса? Или вообще убить? Я не знаю, профессор. Я просто хочу учиться. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Он снова опустил голову, и его плечи задрожали от беззвучных рыданий. Он был так убедителен, что даже сам на мгновение поверил в свою ложь. Он чувствовал, как слёзы текут по его щекам, как они падают на колени, оставляя мокрые пятна на ткани мантии. Он чувствовал, как МакГонагалл кладёт руку ему на плечо, как её голос становится мягче, теплее. — Всё будет хорошо, мистер Блэк, — сказала она. — Я разберусь с этим. Обещаю вам. Больше она не будет вас беспокоить. Он поднял глаза, и в его взгляде было столько благодарности, что она даже не заметила, как в глубине его зрачков мелькнула холодная, довольная искра. На следующее утро Элеонор узнал, что МакГонагалл ворвалась в гостиную Гриффиндора, когда та ещё не успела открыться, выволокла Грейнджер из постели и устроила ей разнос на глазах у всех. Слухи разлетелись по замку с быстротой ветра. Говорили, что Грейнджер плакала, что её лицо было багровым, что она не могла вымолвить ни слова в свою защиту. Говорили, что МакГонагалл была в ярости — такой ярости, которую никто не видел уже много лет. Она кричала так, что её голос был слышен в соседних башнях. Она сняла с Гриффиндора триста баллов. Триста. За одну ночь. Элеонор сидел за столом Когтеврана, попивал кофе и смотрел на стол Гриффиндора. Грейнджер сидела в конце, опустив голову, и по всему было видно, что она провела бессонную ночь. Её глаза были красными, опухшими, под ними залегли тени. Она не смотрела на него. Она не смотрела ни на кого. Она просто сидела, уткнувшись в тарелку, и не прикасалась к еде. Уизли сидел рядом с ней и злобно смотрел на него — с ненавистью, с презрением, с той особой, животной злобой, которая появляется у людей, когда их защищают. Его лицо было красным, кулаки сжаты, и он, казалось, вот-вот взорвётся. Рядом с ним — Поттер. Он тоже смотрел на Элеонора, но в его взгляде было что-то другое. Что-то похожее на сомнение. Он смотрел на него, потом переводил взгляд на Грейнджер, и его лицо казалось растерянным. Он не знал, кому верить. Элеонор чувствовал на себе их взгляды — тяжёлые, липкие, полные ненависти и недоумения. Он чувствовал, как Уизли сжимает кулаки, как Поттер пытается понять, что произошло. Но он не обращал на них внимания. Он смотрел на Грейнджер — на её опухшее лицо, на её дрожащие руки, на то, как она пытается спрятаться от мира. И внутри него поднималось холодное, удовлетворённое чувство. Не радость — радость была слишком примитивна. Это было чувство порядка. Чувство того, что мир снова стал правильным. Что хаос устранён. Что угроза его покою нейтрализована. Он спокойно положил виноградинку в рот, раздавил её языком о нёбо, ощутив кисло-сладкий вкус, и улыбнулся. Холодно. Удовлетворённо. Он перевёл взгляд на Поттера — и на мгновение их глаза встретились. Поттер вздрогнул. Отвёл взгляд. Сжал кулаки. Элеонор отпил кофе. Кофе был горячим, ароматным, с лёгкой горчинкой — идеальным. Он смотрел на Грейнджер, на её унижение, на её боль, и чувствовал, как внутри него разливается тёплая, уютная пустота. Он не наслаждался её страданиями. Он просто наслаждался тем, что его порядок восстановлен. Что мир снова стал безопасным. Что никто больше не посмеет нарушить его покой. Время близилось к Новому году. Замок украсили гирляндами, в Большом зале поставили двенадцать ёлок, и в воздухе витал запах имбирных пряников и хвои. Элеонор решил остаться в Хогвартсе на каникулы. Смысла ехать в приют не было — это значило потерять почти две недели драгоценного времени, две недели, которые он мог провести в библиотеке, изучая книги, которые не давали в руки на каникулах. Кроме того, он не хотел возвращаться в ту серую, промозглую реальность, где пахло варёной капустой и отчаянием. Он уже начал привыкать к тишине. К порядку. К тому, что его комната — его крепость, и никто не нарушит её без его разрешения. И он не хотел расставаться с этим ощущением. Однако в последние дни перед отъездом он заметил, что Драко Малфой стал крутиться вокруг него чаще обычного. Это было странно. Они не были друзьями — во всяком случае, Элеонор не считал их друзьями. Они были просто соседями по парте на зельеварении, просто двумя людьми, которые время от времени обменивались короткими, деловыми фразами. Но Драко вдруг начал подходить к нему в коридорах, садиться рядом на совместных уроках, задавать вопросы об учёбе, о книгах, о планах на каникулы. Элеонор не понимал, чего он хотел. Это не было похоже на попытку подружиться — слишком холодно, слишком формально. Это было похоже на выполнение миссии. На то, что кто-то попросил Драко разведать что-то. Узнать что-то. Проверить что-то. И однажды, когда они стояли в пустом коридоре, Драко остановился, посмотрел ему прямо в глаза и сказал: — Блэк, мои родители хотят встретиться с тобой. На Рождество. Я уже говорил тебе об этом. Они считают, что ты... достоин их внимания. Элеонор замер. Он вспомнил их разговор — холодный, деловой, похожий на шахматную партию, где каждое слово имело вес. Он подумал, что это было просто вежливостью, просто формальностью. Но сейчас, глядя на Драко, он понял, что ошибся. Это было реальным. Приглашение было настоящим. — Ты... — начал он, но Драко перебил его: — Ты — мой друг, не так ли? — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая, почти незаметная насмешка. — Мои родители хотят познакомиться с моим другом. Это естественно. Элеонор смотрел на него. И в его голове пронеслась мысль: «Друг? Разве мы друзья?». Он не чувствовал никакой привязанности к Малфою, никакой теплоты, никакой близости. Они были просто двумя людьми, которые существовали рядом, не мешая друг другу. Но, видимо, для Драко это было достаточно. Он не хотел ехать в Малфой-мэнор. Мысль о том, что он окажется в доме одного из самых влиятельных магов Британии, одна, без защиты, без знания правил, без понимания того, что от него хотят, — эта мысль была ледяной, тошнотворной. Он чувствовал себя мышью, которую приглашают в гости к коту. Он не знал, что они хотят от него. Он не знал, чего они ждут. И он не был готов рисковать. Но он не мог отказаться прямо. Отказ от приглашения такого рода был оскорблением. Это было заявлением о вражде. Это было слишком опасно. Он взял паузу. Достаточно долгую, чтобы Драко успел нахмуриться. — Я не могу, — сказал он наконец, и голос его был ровным, почти извиняющимся. — У меня есть обязательства. Я ещё слишком мал, чтобы путешествовать без сопровождения. Мой магический опекун... он не разрешил мне уезжать на каникулы. Он лгал легко, гладко, с той же безупречной уверенностью, с какой лгал в приюте, чтобы избежать наказания. Он не знал, кто его магический опекун — он узнает это только при прохождении родословной. Но Драко не мог этого знать. Он кивнул, хотя в его глазах мелькнула тень сомнения. — Я передам, — сказал он. — Но они могут написать тебе сами. Элеонор кивнул. Он уже решил, что ответит на письмо — почтительно, с той же ледяной вежливостью, с какой он общался со всеми. Он напишет, что здоровье не позволяет ему путешествовать, что он ещё слишком слаб, что он надеется на встречу в будущем, когда станет старше и сильнее. Он напишет так, что они не смогут обидеться. И он не поедет. Он сидел в своей комнате и дописывал письмо лорду Малфою. Комната была пуста — тишина висела в воздухе, как паутина. За окном падал снег, и его белые хлопья мягко оседали на подоконнике, создавая узоры, похожие на кружево. Он перечитал письмо. Каждое слово было выверено, каждое предложение — безупречно. Никакой грубости, никакого вызова, никакой слабости. Только холодная, дипломатичная вежливость, которая не оставляла места для обид. Он запечатал письмо сургучом, на котором не было герба — его собственного герба, потому что его не существовало. Он поставил аккуратную каплю воска и прижал к ней свою печатку — простой кружок, без символов, без знаков отличия. Пока что. Через час он стоял в большим зале перед Драко. За окнами вечерний снег кружился в свете фонарей, и в зале было тихо — почти все собираются чтобы разъехаться завтра утром, только несколько студентов сидели в углу, читая книги или играя в карты. — Передай это своим родителям, — сказал Элеонор, протягивая письмо. Драко взял его, не глядя. Его лицо было непроницаемо, но Элеонор чувствовал — он ждал чего-то другого. Может быть, он ожидал, что Элеонор согласится, или что он испугается и откажется грубо. Но он не ожидал этого — спокойного, вежливого отказа, упакованного в бумагу и сургуч. — Я передам, — сказал Драко и убрал письмо во внутренний карман своей мантии. — Но отец, скорее всего, ещё раз напишет тебе. Он не привык, чтобы ему отказывали. Элеонор чуть заметно усмехнулся — холодно, почти невесомо. — Я буду ждать его письма, — сказал он. — Но ответ останется тем же. Драко долго смотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то новое — не уважение, нет. Что-то другое. Что-то похожее на понимание. — Ты странный, Блэк, — сказал он наконец. — Не такой, как все. — Это комплимент? — переспросил Элеонор, в точности повторив свой вопрос из их прошлого разговора. — Нет, — ответил Драко, и его губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. — Это констатация факта. Он развернулся и ушёл, оставив Элеонора одного в полупустой гостиной. Снег продолжал падать за окном, и его белые хлопья мягко оседали на подоконнике, создавая узоры, похожие на кружево. Элеонор стоял у окна и смотрел, как он падает, и в его груди разливалось странное, тёплое чувство. Не радость — радость была для слабых. Это было что-то другое. Чувство контроля. Чувство того, что он — хозяин своей судьбы, даже если мир пытается заставить его играть по чужим правилам. Он потянулся, с наслаждением разгибая спину, и улыбнулся. Холодно. Удовлетворённо. — Как хорошо быть умным, — прошептал он в тишину пустой гостиной. И в этот момент, впервые за долгое время, он позволил себе почувствовать что-то похожее на покой. Но покой был иллюзией. Элеонор знал это. Он знал, что мир вокруг него — это минное поле, где каждый шаг может стать последним. Он знал, что его враги не дремлют, что они ищут его слабые места, что они готовы нанести удар в любой момент. И он знал, что его главная слабость — отсутствие магического опекуна — это бомба замедленного действия, которая может взорваться в любой момент. И если в Хогвартсе, его опекуном является Флитвик, как глава дома то там он сиротка без опекуна. И он знал, что должен продолжать лгать. Что он должен быть осторожным, внимательным, расчётливым. Что он не должен позволить себе ни единой ошибки. Ни единой слабости. Ни единого момента, когда маска может упасть. Он стоял у окна и смотрел на снег, и в его голове уже рождались новые планы. Новые стратегии. Новые способы защитить себя от мира, который пытался его уничтожить. «Я не позволю им победить, — думал он. — Я не позволю им сломать меня. Я буду сильным. Я буду хитрым. Я буду непобедимым. И однажды они все узнают моё имя. И будут бояться его». Он улыбнулся. Холодно. Тёмно. И в его глазах отразился свет угасающих свечей, такой же ледяной и пустой, как его душа.