Один в один

После разговора с Дамблдором, который Элеонор мысленно окрестил «поспешным и излишне эмоциональным», ничего не произошло. Абсолютно ничего. Дамблдор будто потерял интерес к его существованию — ни согласия, ни отказа он не высказал, просто исчез из поля зрения, растворился в коридорах Хогвартса, как туман над Черным озером. Элеонор не мог сказать, что был разочарован. Напротив — он чувствовал облегчение. Тяжелое, давящее облегчение, которое позволило ему выдохнуть впервые за несколько дней. Он не понимал, чего ожидал от этого разговора — угроз, предупреждений, попыток контроля, — но тишина после него была лучшим из возможных исходов. Он даже начал подозревать, что Дамблдор просто проверял его, ставил эксперимент, чтобы увидеть, как отреагирует мальчик из приюта на давление. И когда Элеонор не сломался, не испугался, не побежал жаловаться — директор потерял интерес. Как теряют интерес к игрушке, которая перестала быть новой. Уроки шли своим чередом. Знания поглощались с той же жадной скоростью, с какой он когда-то впитывал учебники в приютской библиотеке. Гербология, Трансфигурация, Чары, Зельеварение — каждое занятие добавляло новые кирпичи в фундамент его будущей силы. Он учился не просто запоминать — он учился понимать, анализировать, связывать разрозненные факты в единую картину мира. Особенно увлекала его Трансфигурация. Профессор МакГонагалл была строга, требовательна и не терпела ошибок — именно такой подход нравился Элеонору больше всего. Он не нуждался в похвале, не искал одобрения. Он хотел учиться у лучших, и МакГонагалл была лучшей в своей области. На каждом уроке он сидел в первом ряду, внимательно следя за каждым движением ее палочки, за каждой формулой, выведенной на доске. Он практиковался в свободное время — превращал спички в иголки, иголки в спички, снова и снова, пока процесс не становился автоматическим, пока его пальцы не запоминали движение с той же легкостью, с какой его дыхание запомнило ритм. Чары у Флитвика были другими — более легкими, более воздушными. Профессор был добродушен, терпелив и всегда готов помочь. Но Элеонор не нуждался в помощи. Он схватывал все на лету, запоминал с первого раза, повторял до тех пор, пока заклинание не начинало получаться с закрытыми глазами. Он левитировал перья, зажигал свечи, создавал светящиеся шары — все это казалось ему детскими игрушками, но он понимал: фундамент важен. Без прочного фундамента рухнет любая башня. Библиотека стала его вторым домом. Он проводил там часы, иногда до самого отбоя, сидя в самом дальнем углу, где никто не мог его потревожить. Мадам Пинс, библиотекарша, сначала косилась на него с подозрением — слишком молод, слишком серьезен, слишком много берет книг для своего возраста. Но потом привыкла. Мальчик не шумел, не портил книги, не мешал другим. Он просто сидел и читал. И еще — он всегда возвращал книги вовремя, в идеальном состоянии, без пометок и заломов. Это было так необычно для студента, что мадам Пинс однажды даже улыбнулась ему. Элеонор не ответил на улыбку — он просто взял очередную книгу и ушел в свой угол. Он читал все. Учебники по всем предметам — от стандартных до продвинутых. Исторические хроники, которые не входили в программу. Трактаты по теории магии, которые были написаны для взрослых волшебников. Генеалогические справочники, в которых он искал свое имя — и не находил. Книги по ритуалам, по алхимии, по древним языкам. Он впитывал информацию с той же ненасытностью, с какой губка впитывает воду, и с каждым днем его знания становились глубже, обширнее, опаснее. Время текло. Медленно, размеренно, как вода в спокойной реке. Элеонор привык к ритму Хогвартса — к звонкам, к смене уроков, к тишине в гостиной Когтеврана, которую он сам создал и поддерживал. Он привык к тому, что его сокурсники расступаются перед ним, когда он идет по коридору. Привык к тому, что за его столом в Большом зале никто не сидит без его разрешения. Привык к тому, что мир вокруг него подчиняется его правилам. Он не искал друзей. Он не искал знакомств. Он искал тишину. Но мир, как назло, лез к нему с предложениями. Девушки. Их было много. Слишком много. Они подходили к нему в коридорах, в библиотеке, в Большом зале — с робкими улыбками, с заискивающими взглядами, с попытками завязать разговор. Они шептались за его спиной, хихикали, толкали друг друга локтями, и одна из них, самая смелая, однажды села рядом с ним за столом в гостиной. — Привет, — сказала она, и голос ее был сладким, как патока. — Я Тесса. Ты такой загадочный, Элеонор. Я хочу узнать тебя поближе. Элеонор поднял глаза от книги. Он смотрел на нее долго, холодно, изучающе. Волосы — светлые, завитые, уложенные с тщательностью, которая выдавала часы перед зеркалом. Глаза — голубые, навыкате, с длинными накрашенными ресницами. Улыбка — яркая, но пустая, как витрина магазина, где нет товара. Духи — дешевые, сладкие, вызывающие головную боль. Он заметил все это за секунду — привычка, выработанная годами наблюдения за людьми, которые пытались его использовать. — Вы кто? — спросил он ровно. — Тесса Харпер, — представилась она, и в ее голосе послышалась легкая обида. — Мы же на одном факультете... — Я не запоминаю лиц, — перебил он, закрывая книгу. — И у меня нет времени на пустые разговоры. Если вам что-то нужно по учебе — обращайтесь к старосте. Если нет — я прошу меня не беспокоить. Она открыла рот, закрыла, открыла снова. Ее лицо покраснело — то ли от обиды, то ли от унижения. Она встала и ушла, не сказав больше ни слова. Но он видел, как она шепталась с подругами за углом, как они поглядывали на него с обидой и злостью. Элеонор не чувствовал вины. Он чувствовал только легкое раздражение от того, что его потревожили. И еще — холодное презрение. Они видели в нем загадку, вызов, приключение. Они не видели его настоящего — и не хотели видеть. Им нужна была игрушка, а не человек. Парни были не лучше. Они подходили с той же фамильярностью, с той же глупой улыбкой, с той же попыткой «подружиться» — будто дружба была чем-то, что можно получить по первому требованию. Они предлагали сесть вместе, пообедать, поиграть в карты. Один особенно настойчивый — толстый парень с красным лицом и вечно потными ладонями — пытался втереться в доверие несколько дней подряд. Он рассказывал о своей семье, о своем доме, о том, как он здорово играет в квиддич. Элеонор слушал, кивал, но в его глазах было столько ледяного безразличия, что парень в конце концов сдался и больше не подходил. — Я предпочитаю одиночество, — говорил он, и этого было достаточно. Больше они не подходили. Чистокровные не спешили знакомиться. Они держались на расстоянии, наблюдая за ним с той же настороженностью, с какой смотрят на незнакомца, который может оказаться опасным. Элеонор понимал их логику — в иерархии магического мира они были выше, и им не стоило опускаться до знакомства с человеком, чье происхождение было туманным. Он видел, как они переглядываются, когда он проходит мимо. Как они шепчутся за его спиной. Как они оценивают его мантию, его осанку, его манеры — и не могут понять, к какому кругу он принадлежит. С одной стороны — он вел себя как аристократ. С другой — у него не было ни денег, ни имени, ни связей. Он был загадкой, а загадки пугали. Элеонор не мог подойти к ним первым. Это было бы нарушением этикета — младший по статусу не имеет права инициировать контакт со старшим. Он должен ждать, пока они сами проявят интерес. А они ждали — ждали, пока он докажет, что достоин их внимания. Замкнутый круг. И пока Элеонор не узнает точно, кто он, откуда он, какая кровь течет в его жилах — этот круг останется неразорванным. Он чувствовал это каждый день — невидимую стену между ним и ними. Стену, которую можно было разрушить только знанием. Только правдой о его происхождении. Были и те, кто пришел из маггловского мира. Богатые детишки, чьи родители владели компаниями, банками, недвижимостью. Они смотрели на магию с тем же высокомерием, с каким смотрели на своих ровесников в частных школах — как на что-то, что можно купить. Как на развлечение. Как на игрушку. Они не понимали, что магия — это не привилегия. Это сила. Это ответственность. Это то, что может уничтожить их в мгновение ока. Один из них — парень по имени Себастьян Фули, сын владельца сети отелей, — подошел к Элеонору в библиотеке и предложил «поговорить о жизни». Элеонор согласился. Не потому что ему был интересен этот парень. Потому что он хотел понять — можно ли извлечь выгоду из таких, как он. Связи в маггловском мире могли пригодиться. Деньги могли пригодиться. Информация о том, как живут богатые магглы, чем они владеют, как управляют своими империями — все это могло стать инструментом. Все это могло быть использовано. Они говорили три дня. Три дня Элеонор слушал его болтовню — о яхтах, о вечеринках, о дорогих машинах, о том, как его отец купил очередной отель в Лондоне. Он задавал вопросы — аккуратные, ненавязчивые, выуживая информацию о структуре бизнеса, о схемах управления, о слабых местах. Он узнал, что отец Себастьяна не управлял отелями напрямую, а нанимал менеджеров. Он узнал, что большая часть прибыли уходила на налоги и содержание персонала. Он узнал, что у семьи были долги, скрытые за показной роскошью. Но на четвертый день он больше не мог этого выносить. Этот парень был отвратителен. Неорганизованный, суетливый, с грязными ногтями и мятой мантией. Он говорил слишком громко, жестикулировал слишком активно, пах отвратительным одеколоном и еще чем-то сладким, приторным. Он перебивал, не слушал, постоянно отвлекался на проходящих девушек. Внутренний порядок Элеонора бунтовал — каждая клетка его тела кричала о том, что этот человек — хаос. Хаос, который нужно устранить. — Извините, — сказал Элеонор, вставая посреди их разговора. — Я больше не могу. У меня дела. Он ушел, не оглядываясь. И больше никогда не подходил к этому парню. Он понял, что некоторые люди не стоят потраченного времени. Что некоторые контакты приносят больше вреда, чем пользы. И что лучше оставаться одному, чем терпеть рядом с собой того, кто нарушает твой покой. Но были и те, кто не лез в душу. Те, с кем можно было существовать рядом, не нарушая тишины. Драко Малфой. Он подходил к Элеонору осторожно, с той же холодной вежливостью, с какой сам Элеонор относился к миру. Они здоровались, иногда работали в паре на зельеварении — Снейп не возражал, и Элеонор не видел причин отказываться. Малфой был аккуратным, собранным, не лез в душу. Он понимал правила игры. — Блэк, — говорил он, садясь за соседнюю парту, — будешь работать в паре? — Буду, — отвечал Элеонор. И они работали. Молча. Эффективно. Не пытаясь узнать друг друга ближе. Иногда Малфой бросал короткие замечания — о преподавателях, о других студентах, о погоде. Элеонор отвечал односложно, но не грубо. Он ценил эту дистанцию. Он ценил то, что Малфой не пытался вторгнуться в его пространство. Однажды, после особенно сложного урока, Малфой задержался и сказал: — Ты знаешь, Блэк, ты не похож на других магов. Элеонор поднял бровь. — Это комплимент? Малфой чуть заметно усмехнулся. — Скорее наблюдение. Я рассказал отцу о тебе он очень заинтересован тобой. Элеонор замер. Он не ожидал, что Малфой так им интересуется. Элеонор замер. Не от страха — от внезапной ясности. Люциус Малфой не интересовался людьми просто так. Он не тратил время на пустое любопытство. Если он спрашивал о ком-то — значит, уже видел в этом человеке либо угрозу, либо инструмент. И Элеонор понимал, кем он выглядел в глазах Малфоя-старшего. Предполагаемый Блэк. Возможный наследник древнего дома, чьё имя до сих пор выжжено на гобеленах. А значит — прямой родственник Малфоев по материнской линии, если верить старой генеалогии. И если Элеонор действительно носил эту кровь, если он когда-нибудь заявит свои права на титул и кресло в Визенгамоте — он автоматически становился фигурой. Фигурой, которая могла нарушить хрупкое равновесие внутри чистокровного круга. Люциус проверял его. Не потому что хотел дружить или помогать. Он хотел понять, представляет ли этот безродный мальчишка из приюта угрозу для его семьи, для его положения, для всего, что Малфои строили веками. Один неверный шаг со стороны Элеонора — и он мог стать врагом. Один правильный — и он мог стать инструментом, который Малфой-старший направит в нужную сторону. Но была и третья опция. Элеонор вдруг осознал её с холодной, почти физической отчётливостью. Если он действительно Блэк, если его происхождение подтвердится — он мог стать больше, чем просто фигурой. Он мог стать прямым наследником. Возможным главой дома, который древнее и могущественнее Малфоев. И тогда баланс сил изменится уже не в пользу Люциуса. Тогда уже ему придётся искать расположения Элеонора. Придётся доказывать лояльность. Лорд жены может приказать ей вернуться в родовое гнездо с наследником. Одно слово — и Малфои потеряют доступ к магии, к деньгам, к древним артефактам, которые Блэки копили столетиями. Лишить семью всего — не угроза, не блеф. Это закон крови. Он работал веками и работал безотказно. Элеонор понимал это. Люциус понимал это тоже. Именно поэтому он и задавал вопросы. Именно поэтому он не спешил нападать или дружить. Он ждал. Наблюдал. Высчитывал. Малфой-младший чуть склонил голову, изучая его реакцию. — Отец хотел бы пригласить тебя на ужин в Малфой-мэнор. На Рождество. Чтобы поговорить, — произнёс Драко, и в его голосе не было обычной надменности — только холодный, деловой интерес. — Неофициально. Думаю, ты понимаешь, почему. Тишина повисла между ними, тягучая и тяжёлая, как смола. Элеонор чувствовал взгляд Малфоя на себе — оценивающий, терпеливый, не требующий немедленного ответа. Это было приглашение. Но оно же было и проверкой: примет ли он его, согласится ли сесть за один стол с теми, кто мог стать либо союзниками, либо врагами. Элеонор позволил себе паузу. Достаточно долгую, чтобы Драко понял — это не торопливость, не жадность, не наивность. Это выбор. Взвешенный. Холодный. Осознанный. — Возможно, — ответил он ровно, без тепла, без обещаний. И добавил, глядя прямо в глаза собеседнику: — Я подумаю над твоим предложением. Ни «да». Ни «нет». Только пространство для манёвра. Только знак, что он не пешка на чужой доске. Малфой кивнул — коротко, едва заметно. Будто услышал именно то, что хотел. Он развернулся и ушёл, оставив после себя лёгкий запах дорогого одеколона и холодной решимости. Но Элеонор запомнил этот разговор. Он понял главное: Люциус Малфой уже вписал его в свою шахматную партию. Вопрос был лишь в том, кем он станет — пешкой или игроком. Гарри Поттер тоже здоровался. Каждый раз, когда они пересекались в коридорах, он кивал — коротко, но не враждебно. Элеонор отвечал тем же. Уизли, сидевший рядом с Поттером, строил рожи и что-то бормотал себе под нос, но Элеонор игнорировал его с той же легкостью, с какой игнорировал мух на помойке. Он не знал, что думает Поттер о нем. Ему было все равно. Единственное, что он заметил — мальчик-который-выжил выглядел напряженным. Его плечи всегда были чуть приподняты, взгляд — настороженным, движения — скованными. Элеонор узнавал это состояние. Он сам жил в нем одиннадцать лет. Но Поттер не просил помощи. И Элеонор не предлагал. Он наблюдал за ним иногда — украдкой, не привлекая внимания. Видел, как Поттер сжимается, когда рядом оказывается Снейп. Как он прячет глаза, когда кто-то говорит о его родителях. Как он старается быть незаметным, раствориться в толпе, исчезнуть. И Элеонор понимал его. Понимал это желание — быть никем, чтобы не привлекать внимания. Чтобы не дать миру повода причинить тебе боль. Но он также видел, что Поттер не умеет защищаться. Он не умеет строить стены. Он не умеет превращать свою боль в силу. Он просто терпит — и ждет, что однажды все изменится. Элеонор знал, что это не работает. Что мир не изменится сам. Что нужно менять его — или становиться его частью. С учителями все было странно. Половина из них — те, кто не знал о его прошлом, — считали Элеонора божьим одуванчиком. Одаренный парень. Прилежный. Усердный. Он сидел тихо, слушал внимательно, отвечал правильно. Профессор Флитвик хвалил его, профессор МакГонагалл иногда кивала, когда он давал правильный ответ на трансфигурации. Они видели только то, что он хотел им показать. Маску. Идеальную, безупречную маску послушного студента, который не создает проблем. Который учится лучше всех. Который никогда не опаздывает, никогда не забывает домашнее задание, никогда не спорит с преподавателями. Они не видели холода в его глазах. Они не чувствовали тьмы, которая клубилась вокруг него. Они просто радовались, что у них есть такой способный ученик. Другие — те, кто знал о приюте, о его странностях, о том, как он захватил власть над Когтевраном, — смотрели иначе. Они оправдывали его поведение тем, что он сирота. «У него тяжелое детство», «он просто защищается», «он не виноват, что мир был к нему жесток». Они закрывали глаза на его холодность, на его отстраненность, на ту тьму, которая клубилась вокруг него. Профессор Спраут, например, иногда останавливалась рядом с ним на переменах и пыталась заговорить — мягко, участливо, почти матерински. Она спрашивала, как его здоровье, не нужно ли ему что-то, не хочет ли он поговорить. Элеонор отвечал односложно, вежливо, но так, что она чувствовала его желание остаться одному. Она вздыхала, качала головой и уходила. Она считала, что он просто стесняется, что он не привык к доброте, что нужно дать ему время. Она не понимала, что он просто не нуждался в ней. И только двое смотрели иначе. Северус Снейп. Он не верил в «тяжелое детство». Он не искал оправданий. Он просто ненавидел — холодно, методично, профессионально. На каждом уроке он искал повод придраться к Элеонору. Он задавал каверзные вопросы, пытался подловить, сбить с толку. Он снимал баллы за каждую мелочь — за то, что Элеонор слишком громко дышал, слишком быстро отвечал, слишком тихо сидел. — Мистер Блэк, — говорил Снейп, и голос его был как удар хлыста, — вы не добавили ингредиенты в нужной последовательности. Минус пять баллов с Когтеврана. — Я добавил их в той последовательности, которая указана в учебнике, — отвечал Элеонор ровно. — Но если вы считаете иначе, я могу перечитать параграф. — Не дерзите, — шипел Снейп. — Еще один раз — и вы отправитесь на отработку. Элеонор сжимал зубы. Он знал, что Снейп ищет повод. Но он не давал ему повода — он был идеален. Идеально аккуратен. Идеально точен. Идеально молчалив. И эта безупречность бесила Снейпа еще больше. Они обменивались взглядами — тяжелыми, долгими, полными взаимного презрения. Элеонор не боялся Снейпа. Он не уважал его. Он просто терпел — потому что зельеварение было слишком важным предметом, чтобы терять его из-за личной неприязни. И по тому, что сам Снейп кладись знаний. Он знал, что Снейп видит его таким, какой он есть. Не маску. Не идеального студента. А настоящего — холодного, опасного, чужого. И это знание не пугало Элеонора. Напротив — оно давало ему странное чувство удовлетворения. Он понимал, что Снейп знает его настоящего, и что Снейп боится его. Боится так же, как боялись дети в приюте. Как боялись воспитатели. Как боялись все, кто видел его без маски. Квиррелл — второй, кто смотрел иначе. Он не злился. Он не ненавидел. Он проявлял интерес. Странный, навязчивый, почти интимный интерес, который Элеонор не мог объяснить. Квиррелл подходил к нему после уроков, предлагал дополнительные занятия, хвалил его ответы, приглашал на индивидуальные консультации. — Мистер Блэк, — говорил он, и голос его был мягким, почти ласковым, — у вас такой потенциал. Я мог бы научить вас многому. Приходите ко мне после уроков, мы могли бы позаниматься... Элеонор смотрел на него, и внутри него поднималось холодное отвращение. Каждый раз, когда Квиррелл подходил слишком близко, он чувствовал этот запах — чеснок и страх, смешанные с чем-то еще. Сладким. Гнилым. Древним. Что-то в этом человеке было неправильным. Что-то, что заставляло кожу покрываться мурашками. — Профессор, — отвечал он, и голос его был ровным, вежливым, но твердым, — я благодарен за ваше предложение. Но я предпочитаю учиться самостоятельно. Я усваиваю материал лучше, когда разбираюсь сам. Мне не нужна дополнительная помощь. Квиррелл настаивал. Он предлагал снова и снова, и каждый раз Элеонор отказывал — мягко, но жестко. Он не хотел оставаться с этим человеком наедине. Он не мог объяснить почему — но каждая клетка его тела кричала об опасности. Однажды, когда Квиррелл снова подошел к нему после урока, Элеонор заметил, как его рука тянется к тюрбану. Движение было нервным, суетливым, но в глазах — в этих бледных, бегающих глазах — мелькнуло что-то холодное, голодное. Что-то, что не принадлежало этому нервному, заикающемуся профессору. Элеонор отступил на шаг. — Я сказал нет, профессор, — произнес он, и в его голосе впервые появилась сталь. — И не повторяйте свое предложение. Он развернулся и ушел, чувствуя на спине взгляд Квиррелла — тяжелый, липкий, почти осязаемый. Он не обернулся. Но внутри него зародилась мысль — странная, нелогичная, почти абсурдная. «Он случаем не... педофил?» Элеонор отогнал эту мысль. Он не мог позволить себе паранойю. Квиррелл был просто странным. Просто навязчивым. Просто... неправильным. И Элеонор справится с ним, как справлялся со всеми — холодно, расчетливо, без эмоций. Но все равно — он начал носить палочку ближе к руке. И он никогда не оставался с Квирреллом наедине. Никогда не заходил в его кабинет. Никогда не поворачивался к нему спиной. Хэллоуин. Элеонор не чувствовал особой радости от этого праздника — в приюте он обычно означал только одно: больше дежурств и меньше еды. В Хогвартсе это был повод для пира. Большой зал был украшен тыквами, которые светились изнутри мягким оранжевым светом. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, отражаясь в золотых тарелках и блюдах. Запах жареной индейки смешивался с ароматом тыквенного пирога и горячего шоколада. Элеонор сидел за столом Когтеврана, ел и слушал. Сплетни текли вокруг него, как вода — о том, кто с кем поссорился, кто с кем помирился, кто кого застал в библиотеке после отбоя. Он не участвовал в этих разговорах, но слушал — всегда слушал. Информация была валютой. И чем больше он знал, тем сильнее становился. И в этот момент дверь Большого зала распахнулась. Квиррелл ворвался внутрь, бледный, запыхавшийся, с дикими глазами. Его тюрбан съехал набок, и он кричал что-то невнятное — о тролле. О том, что тролль в подземельях. О том, что нужно бежать. Студенты закричали. Кто-то вскочил, кто-то заплакал, кто-то просто замер в ужасе. Преподаватели начали раздавать команды — быстро, четко, без паники. Старосты выстраивали студентов в колонны, направляя их в гостиные. Элеонор встал. Он шел за своей группой, но его шаги были спокойными, размеренными. Он не паниковал. Паника была для слабых. Паника — это когда теряешь контроль. А он никогда не терял контроля. Он заметил, что Поттер и Уизли не пошли вместе со всеми. Они исчезли в коридоре, ведущем вниз. Элеонор не стал задавать вопросов. Он просто отметил этот факт и пошел дальше. У него были свои дела. Свои заботы. Свои планы. Утром он узнал правду. О том, что тролля нашли в женском туалете. О том, что Гермиона Грейнджер плакала там, потому что кто-то обидел ее на уроке. О том, что Гарри Поттер и Рон Уизли побежали спасать ее. И о том, что они победили тролля. Сплетни разлетелись с быстротой лесного пожара. Все только и говорили о подвиге троих первокурсников — как они в одиночку одолели тролля, как они рисковали жизнью, как они стали героями. История обрастала подробностями — чем дальше, тем более невероятными. Кто-то говорил, что Поттер прыгнул на тролля сверху, кто-то — что Грейнджер использовала какое-то древнее заклинание, кто-то — что Уизли ударил тролля палочкой в глаз. Каждый добавлял что-то свое, каждый хотел быть частью этой истории. Элеонор наблюдал за ними в Большом зале. Гарри сидел с опущенной головой, смотрел в тарелку и явно старался быть незаметным. Он не искал славы. Он не хотел внимания. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Его лицо было бледным, глаза — уставшими, и он выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю. А вот Уизли — тот буквально светился. Он задирал нос, рассказывал каждому встречному о своем подвиге, жестикулировал, перебивал других, смеялся громче всех. Он выглядел так, будто спас мир в одиночку, а не просто случайно оказался в нужном месте в нужное время. Он наслаждался вниманием. Он купался в славе. И Элеонор видел, что это не просто радость от победы — это жадность. Желание быть в центре внимания. Желание быть героем. И Грейнджер. Она сидела рядом с ними — гордая, улыбающаяся, поучающая их чему-то. Она влилась в их компанию, стала частью их маленького круга, и теперь она сидела там, где раньше ее не было. Она выглядела счастливой — и Элеонор не мог понять, почему. Она спаслась от тролля. Она нашла друзей. И она думала, что это и есть счастье. Элеонор смотрел на эту картину, и его губы скривились в холодной усмешке. «Вот что значит — у человека нет стального стержня, — подумал он. — Когда он позволяет себе пускать в свой круг тех, кто тянет его вниз. Тех, кто берет его энергию, его славу, его внимание. Уизли использует Поттера — и теперь Грейнджер присоединилась к ним. Они будут пользоваться им, тянуть его вниз, пока он сам не заметит, что утонул. И тогда будет поздно. Слишком поздно». Он отвернулся. Ему было не жалко Поттера. Жалость была слабостью. Но он понимал его — понимал, каково это быть одному, когда мир вокруг тебя — хаос. И он знал, что никогда не допустит такого в своей жизни. Никогда. Время текло. Осень сменилась зимой, зима — началом весны. Снег падал на замок, покрывая его белым саваном, и Элеонор смотрел на это из окна своей комнаты, чувствуя странное, почти неуместное спокойствие. Хогвартс жил своей обычной жизнью — квиддич, уроки, ссоры, примирения. А Элеонор сидел в своей комнате, в гостиной, в библиотеке, и впитывал знания. Он слушал сплетни. Это было его маленькое удовольствие — сидеть в углу гостиной, читать книгу и слушать, о чем говорят девочки. О том, как Малфой вызвал Поттера на дуэль и не пришел. О том, как Фред и Джордж Уизли проникли в запретный коридор на третьем этаже и едва не погибли. О том, как Снейп снял сто баллов с Гриффиндора за то, что они опоздали на урок. Он запоминал все. Каждое имя, каждую дату, каждую сплетню. Информация была валютой. И он собирал ее, копил, анализировал. Он знал, кто с кем дружит, кто с кем враждует, кто кому должен. Он знал слабости учителей, ссоры между факультетами, тайные встречи в коридорах. Он знал все — и никогда не использовал это. Пока что. Сплетни были его развлечением. Не потому что ему были интересны чужие жизни — он презирал большинство людей за их глупость и поверхностность. Но потому что знание — это сила. А сила — это защита. Он не участвовал в этих разговорах. Он просто слушал. И мир вокруг него был спокоен. Упорядочен. Подчинен его ритму. Он проводил время хорошо — так хорошо, как только мог проводить время человек, который не умел радоваться. Он учился. Он становился сильнее. И он ждал. Ждал лета. Ждал момента, когда сможет попасть в Гринготтс и узнать, кто он. Ждал, когда тайна его происхождения перестанет быть тайной. Ждал, когда он сможет наконец понять, к какому миру он принадлежит — к миру магов или к миру магглов. Или ни к тому, ни к другому. А пока — он просто жил. В тишине. В порядке. В абсолютном контроле. И это было прекрасно.