Небо цвета памяти

Автодром начинался задолго до ворот. Сначала — дорога становилась шире и ровнее. Потом в воздухе появлялся знакомый запах: нагретый асфальт, резина, металл, бензин, чистый холодный пластик новых деталей. Потом где-то за ограждением раздавался далёкий рёв двигателя — одинокий, растянутый, низкий, как предупреждение. Ван Ибо опустил стекло, хотя в салоне работал кондиционер. Ветер ударил в лицо, взъерошил волосы, принёс с собой шум трассы. Ибо вдохнул глубже и почувствовал, как внутри всё становится на место. Здесь не нужно было объясняться. Здесь не спрашивали, почему он молчит. Не просили улыбнуться ещё раз, но «чуть мягче». Не говорили, что каждое движение будет разобрано на кадры. Не напоминали, что любая ошибка принадлежит не только ему, но и бренду, студии, команде, фанатам, будущим контрактам. Здесь ошибка принадлежала ему. И победа — тоже. Он приложил пропуск к считывателю. Шлагбаум поднялся почти бесшумно. На парковке уже стояли машины команды, несколько трейлеров, технический грузовик, фургон с шинами. У боксов двигались механики в одинаковых куртках: кто-то катил колёса, кто-то проверял давление, кто-то спорил у открытого капота. Ибо заглушил двигатель, несколько секунд посидел в тишине, потом взял сумку и вышел. Солнце поднялось выше, но небо оставалось тем же — светлым, сливочно-золотым, с мягким оттенком ванили. На открытом пространстве автодрома оно казалось ещё больше, почти бескрайним. Ибо поднял голову и невольно задержал взгляд. Никакой дрожи. Никаких странных линий. Только утро, трасса и день, который принадлежал ему. — Опоздал бы ещё на пять минут — заставил бы тебя мыть шины, — раздалось справа. Ибо повернулся. Тренер Ло Ян стоял у входа в бокс с планшетом в руках. Среднего роста, сухой, с лицом человека, который видел достаточно самоуверенных гонщиков, чтобы не впечатляться ни одним из них. Он тренировал Ибо последние несколько лет и обладал редким талантом говорить так, будто одновременно ругает, хвалит и проверяет давление в шинах. — Я приехал вовремя, — сказал Ибо. — По твоим меркам. По моим — впритык. — Разница в пять минут. — На трассе за пять минут можно успеть проиграть, разбиться, передумать и снова проиграть. — Доброе утро и вам. Ло Ян хмыкнул, но уголки губ дрогнули. — Иди переодевайся. Сегодня работаем над стабильностью на третьем секторе. Вчера ты слишком рано открывал газ на выходе. — Я не слишком рано. — Ты хочешь поспорить с телеметрией? — Хочу уточнить. — У телеметрии? Ибо поднял руки. — Переодеваюсь. В раздевалке пахло тканью, кожей и слабым химическим ароматом чистящего средства. Его комбинезон висел отдельно, аккуратно подготовленный. Белый, чёрный и глубокий синий — цвета, которые Чжань однажды назвал «слишком красивыми для того, чтобы пачкать их на трассе». Ибо тогда ответил, что красивая вещь имеет право быть полезной. Чжань сказал, что это самая характерная для Ибо фраза, какую он слышал. Ибо улыбнулся, застёгивая молнию. Комбинезон плотно сел по телу, знакомо ограничивая движения. Это ограничение не раздражало. Наоборот — собирало его, возвращало в нужные границы. Он надел балаклаву, взял шлем и вышел к машине. В боксе его уже ждали. Автомобиль стоял на подъёмниках, хищный, низкий, с блестящим корпусом и номером 85 на боку. Механики завершали проверку. Один кивнул Ибо, другой показал большой палец. На мониторе рядом бежали показатели: температура, давление, настройки подвески, топливо. Ло Ян подошёл к нему с планшетом. — Первые пять кругов — прогрев. Не геройствуй. — Я никогда не геройствую. — У тебя это на визитке написано? — Надо заказать. — Затем два быстрых круга, потом возвращаешься. Сравним с прошлой сессией. Ибо кивнул. Он слушал внимательно, но часть его уже была внутри машины. Там, где мир сужался до руля, педалей, зеркал, дыхания и линии трассы. Он любил это чувство перед стартом — последние секунды, когда тело ещё здесь, среди людей, слов и инструкций, но сознание уже впереди, в первом повороте. Он сел за руль. Механик помог закрепить ремни. Они легли жёстко, надёжно прижимая его к сиденью. Шлем опустился на голову, визор — вниз. Звуки стали глуше, глубже. Мир сузился. Двигатель ожил. Вибрация прошла по всему телу — через спину, руки, грудь. Не грубо, не хаотично, а как пульс огромного зверя, которого он знал и которому доверял ровно настолько, насколько можно доверять машине: если будешь точен, она ответит. Ибо выехал из бокса. Пит-лейн. Ограничение скорости. Белая линия. Радио щёлкнуло в ухе. — Проверка связи. — Слышу. — Температура в норме. Выезжай после красной. Он увидел свободный промежуток, плавно нажал газ и вышел на трассу. Первый круг был медленным только по меркам гонки. Шины нужно было прогреть, тормоза — почувствовать, машину — услышать. Ибо вёл её мягко, без рывков, позволял телу снова вспомнить каждую точку. Здесь поворот закрывается позже, чем кажется. Здесь асфальт цепляет лучше у внешней кромки. Здесь нельзя спешить с газом, даже если хочется. Здесь надо довернуть на полградуса раньше. Второй круг быстрее. Третий — ещё. На четвёртом Ибо перестал думать словами. Остались только ощущения. Руки на руле. Ступня на педали газа. Торможение — сильное, точное, почти злое. Перегрузка в повороте. Короткий сброс. Выход. Рёв двигателя, поднимающийся выше, выше, выше. Скорость не была хаосом. Люди, которые боялись её, часто думали именно так: чем быстрее, тем меньше контроля. Для Ибо всё было наоборот. В правильной скорости появлялась ясность. Всё лишнее отлетало. Не оставалось ни прошлого, ни чужих ожиданий, ни невозможных решений. Только мгновение, в котором ты либо присутствуешь полностью, либо теряешь его. Он чувствовал себя живым. Не тем образом, который собирали из ролей, интервью, сценических выступлений и чужих проекций. Не человеком, которому нужно соответствовать десяткам версий самого себя. А просто собой — телом, вниманием, волей. Настоящим. На прямой он открыл газ полностью. Машина рванулась вперёд, и сердце ответило тем же движением. Трасса летела навстречу, разметка сливалась в белые вспышки, воздух вокруг становился плотным. В такие секунды Ибо почти верил, что именно к этому всегда и шёл. Не к красным дорожкам. Не к интервью. Не к бесконечным проектам, где его имя стояло крупнее, чем он сам. К этому. К дороге, которая ничего не обещает, но и не лжёт. — Хороший круг, — прозвучал в наушнике голос Ло Яна. — Минус две десятых во втором секторе. Только не расслабляйся. Ибо усмехнулся под шлемом. Он не расслаблялся. Он летел. На последнем быстром круге машина вошла в третий сектор почти идеально. Ибо чуть позже затормозил, удержал траекторию, почувствовал, как задняя ось на мгновение стала лёгкой, но не сорвалась. Газ — ровно, без жадности. Выход чистый. Прямая. Финишная линия. — Бокс, — сказал Ло Ян. — Возвращайся. — Ещё один. — Нет. — Машина чувствуется лучше. — Именно поэтому возвращайся, пока ты доволен, а не пока я собираю тебя по гравию. Ибо хотел возразить, но улыбнулся. — Принял. Он сбросил скорость и ушёл на пит-лейн. Когда двигатель заглох, тишина после него показалась почти ватной. Механик расстегнул ремни, Ибо снял шлем и вдохнул горячий воздух бокса. Пот стекал по вискам, волосы прилипли ко лбу, но в теле было то редкое, чистое удовольствие, которое не требовало ни зрителей, ни оценок. Ло Ян стоял у монитора. — Неплохо, — сказал он. Для него это было почти восторженным признанием. Ибо взял бутылку воды. — Только неплохо? — Если скажу больше, ты станешь невыносимым. Они подошли к экрану с телеметрией. Ло Ян вывел графики, наложил текущий круг на вчерашний. Линии расходились, сходились, снова расходились. — Здесь лучше, — тренер ткнул пальцем. — Видишь? Ты перестал бороться с машиной. Раньше пытался заставить её подчиняться. Сейчас слушаешь. — Я всегда слушал. — Нет. Раньше ты хотел доказать, что контролируешь всё. Ибо промолчал. Ло Ян не посмотрел на него, но голос стал чуть мягче: — Ты стал спокойнее после ухода из индустрии. — Автоспорт — тоже индустрия. — Не притворяйся, что не понял. Я про съёмки. Про всё, что было до этого, — он неопределённо махнул рукой, как будто «всё до этого» было чем-то липким и неприятным. Ибо сделал глоток воды. — Мне просто нравится гоняться. — Нравилось и раньше. Но раньше ты приезжал на трассу, а за тобой следовало ещё с десяток сотрудников агентства. Ибо перевёл взгляд на монитор. — Они делали свою работу. — И десяток-другой фанатов. Ибо усмехнулся без доли веселья. — Они тоже считали, что делают свою. Ло Ян на несколько минут замолчал. В боксе шумели механики, где-то переговаривались инженеры, по асфальту прокатили комплект шин. Обычные звуки тренировочного дня. И над всем висел спокойный гул автодрома. — Сейчас ты хотя бы дышишь, — сказал Ло Ян. Ибо посмотрел на него. — Давайте лучше про третий сектор. Тренер задержал на нём взгляд, но спорить не стал. — Хорошо. Третий сектор. Вот здесь ты всё ещё открываешь газ на полметра раньше, чем надо. — Полметра? — В гонке и сантиметр имеет значение. — Звучит драматично. — Это потому что ты избалован кино. Ибо улыбнулся — благодарно, хоть и не показал этого слишком явно. Ло Ян умел отступать, не делая вид, что ничего не заметил. Следующая серия кругов прошла ещё лучше. Потом была работа с настройками, короткий перерыв, снова трасса, снова анализ. День складывался чётко, почти идеально. Тело уставало приятно. Мир оставался понятным. Машина слушалась. Время улучшалось. К середине дня команда собралась у большого экрана над пит-лейном, где обычно показывали тайминг, погодные условия и записи кругов. Ибо стоял рядом с тренером Ло, расстёгивая верх комбинезона. На экране сменялись цифры: секторы, времена, отставания. Его лучший круг подсветился зелёным. — Вот это уже ближе к «хорошо», — сказал Ло Ян. — Всё ещё не «отлично»? — До «отлично» еще расти и расти. Ибо поднял взгляд на экран. И в этот момент изображение дрогнуло. Цифры исчезли. Вместо таблицы появился кадр студии — яркий свет, фон с логотипом какого-то развлекательного шоу, ведущая в светлом костюме. Затем камера переключилась на него. На Ван Ибо. Только младше. Значительно младше. С другим выражением лица — более закрытым, напряжённым, собранным до жесткости. Волосы уложены для съёмки, одежда безупречна, улыбка ровная и аккуратная. Та самая улыбка, которую он когда-то научился включать быстрее, чем отвечать на вопрос. Голос ведущей прозвучал через динамики автодрома слишком громко, неестественно чисто: — Вы много работаете: танцы, съёмки, музыка, спорт. А личная жизнь? Вы вообще думали о браке? Молодой Ибо на экране чуть опустил глаза. Улыбнулся. — Сейчас для меня самое важное — работа. Танцы, съёмки, агентство… Я считаю, что личная жизнь не должна мешать работе. И я пока не готов связать себя узами брака. Слова ударили неожиданно сильно. Не потому, что были грубыми. Наоборот — они были идеальными. Правильными. Безопасными. Сформулированными так, чтобы никого не задеть и ничего не открыть. Он произносил их спокойно, почти автоматически. Ибо не помнил этого интервью. И одновременно помнил слишком хорошо. Ведущая засмеялась. На экране молодой он тоже улыбнулся. Где-то за кадром прозвучали аплодисменты. Потом изображение мигнуло. Таблица тайминга вернулась. WANG YIBO — 1:42.318 Всё длилось не больше трёх секунд. Но в боксе стало тихо. Или Ибо только показалось, что тихо. Он посмотрел на Ло Яна. — Это что было? Тренер нахмурился, глядя на экран. — Что? — Интервью. — Какое интервью? Ибо повернулся к ближайшему механику. — Вы видели? Тот поднял глаза от планшета. — Что именно? — На экране. Только что. Механик покачал головой. — Тайминг? Ибо снова посмотрел на экран. Цифры продолжали обновляться. Никаких помех. Никакого старого шоу. Никакого молодого Ибо, который говорил, что личная жизнь не должна мешать работе. Ло Ян внимательно смотрел на него. — Ты перегрелся? — Нет. — Пил достаточно? — Да. — Может, перерыв? — Я в порядке. — Ибо. — Я сказал, в порядке. Он сам услышал, что ответил слишком резко. Тренер Ло тоже услышал, но ничего не сказал. Только кивнул в сторону бокса. — Тогда иди переоденься. На сегодня хватит. — У меня ещё серия после анализа. — Уже нет. — Почему? — Потому что я тренер, а ты только думаешь, что главный. Ибо хотел возразить. Но потом вспомнил молодое лицо на экране. Вспомнил фразу, произнесённую ровным голосом. Почувствовал странную пустоту в животе. — Хорошо, — сказал он. В раздевалке он долго стоял перед шкафчиком, не снимая комбинезон. Личная жизнь не должна мешать работе. Он пытался понять, почему эти слова звучат как чужие и одновременно как собственные. В этом мире они были бессмысленны. Здесь все знали. Здесь их брак обсуждали спокойно. Здесь Чжань мог целовать его у окна, а стилист — шутить о следах на шее. Но фраза не уходила. Ибо достал телефон. В календаре вечер всё ещё был свободен. От Чжаня пришло сообщение: «Задержусь. Но сюрприз всё равно будет. Не пытайся угадать». Ибо посмотрел на экран, и тревога отступила. Не исчезла. Но стала тоньше, слабее. Он набрал: «Я видел странную вещь на экране трассы. Расскажу вечером». Палец завис над кнопкой отправки. Потом он стёр все написанное и заново набрал, но уже совершенно другие слова: «С нетерпением жду вечера». Ответ пришёл почти сразу: «Я тоже». Ибо закрыл глаза. Всё нормально. Просто сбой на экране. Просто усталость. Просто старое интервью, случайно попавшее в трансляцию. Такое возможно. Наверное. Когда он вышел с автодрома, небо было всё тем же — ванильным, спокойным, без единой трещины. К вечеру квартира казалась ещё теплее, чем утром. Ибо вернулся первым. Принял душ, съел лёгкий салат, не желая портить аппетит перед ужином с Чжанем, и устроился на диване с телефоном. На экране были графики телеметрии, но взгляд постоянно соскальзывал к окну. Город за стеклом горел мягкими огнями. В небе не было звёзд — только ровный кремовый свет, будто закат растянулся до ночи и не собирался уходить. Это уже должно было казаться странным. День давно закончился, а небо всё ещё оставалось светлым. Ибо нахмурился. Разве оно всегда было таким по вечерам? Он попытался вспомнить вчерашнюю ночь. Позавчерашнюю. Неделю назад. Память услужливо подала ему образы: Чжань на кухне, Чжань в постели, Чжань смеётся, Чжань спит, отвернувшись, но всё равно держит его за руку. Небо в этих воспоминаниях было где-то фоном — мягким, красивым, неважным. Он отложил телефон. Надо было рассказать. Про дрожь утром. Про дату свадьбы. Про экран на трассе. Про то, что никто, кроме него, будто не видел странностей. Он даже открыл заметки в телефоне, чтобы записать по пунктам — потому что стоило Чжаню появиться, мысли обычно расползались, уступая место чему-то более простому и живому. 1. Небо дрогнуло. 2. Дата свадьбы. 3. Интервью на экране автодрома. 4. Фраза про брак. Он посмотрел на список. Слова казались глупыми. Небо дрогнуло. Как это вообще звучит? Ибо заблокировал телефон, снова разблокировал, перечитал заметку. Сердце билось чуть быстрее, чем нужно. Он поднялся, подошёл к окну, коснулся стекла. Холодное. Настоящее. В коридоре раздался звонок. Ибо обернулся. Не звук открывающейся двери, не привычный щелчок замка, а именно звонок — короткий, чистый, почти театральный. Он нахмурился. Чжань обычно открывал сам. У него были ключи. Конечно, были. Ибо пошёл к двери, по пути машинально провёл рукой по волосам. Заметка о странностях осталась в телефоне, который лежал на диване. Он открыл. На пороге стоял Сяо Чжань. Ибо забыл, что собирался сказать. Чжань был в длинном чёрном кожаном плаще — том самом, который когда-то появился на одной фотосессии и после этого получил в сети неприлично устойчивое прозвище: «мечта эксгибициониста». Тогда они оба долго смеялись над комментариями, а Чжань уверял, что люди просто не понимают высокой моды. Ибо ответил, что высокая мода в данном случае слишком низко застёгнута. Сейчас плащ и вовсе был завязан лишь поясом на талии. Волосы Чжаня были слегка влажными, словно он попал под дождь, которого на улице не было. На губах — спокойная, почти невинная улыбка. В руках ничего: ни сумки, ни сценария, ни пакетов. Только он сам и этот невозможный плащ. Ибо посмотрел на него. Потом ниже. Потом снова в лицо. — Ты… — начал он и замолчал. Чжань чуть склонил голову. — Сюрприз. Ибо медленно выдохнул. — Ты поднялся в этом с паркинга? — На мне плащ. — А под ним? Чжань сделал вид, что задумался. — Хороший вопрос. У Ибо пересохло во рту. — Ты с ума сошёл. — Возможно. — Здесь везде камеры: на паркинге, этажах, лифте. — Я накинул рубашку. — Какую рубашку? — Воображаемую. — Чжань. Тот шагнул в квартиру, и Ибо автоматически отступил. Дверь закрылась за ними. Щелчок замка прозвучал слишком громко. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Ибо хотел рассердиться. Или хотя бы сказать что-нибудь разумное: про камеры, про охрану, про соседей, про то, что Чжань — известный актёр, у которого завтра примерка, интервью, репетиция или бог знает что еще. Но ни одно слово так и не было произнесено. Потому что Чжань стоял перед ним в кожаном плаще, босой — Ибо только сейчас заметил, что тот без обуви, будто действительно возник прямо из какой-то фантазии, минуя паркинг, лифт и здравый смысл. На шее всё ещё виднелся утренний след от поцелую. Его глаза смеялись. Ибо почувствовал не только желание. Нежность накрыла его сильнее. Почти больно. Невыносимо. Вот он. Здесь. Дома. Не прячется. Не отводит взгляд. Не говорит «нельзя». Приходит к нему таким — смешным, красивым, безрассудным, доверяющим. — Ты должен был открыть своим ключом, — сказал Ибо, сам не понимая, почему цепляется за это. — Тогда эффект был бы хуже. — Ты продумал эффект? — Конечно. — И что дальше? Чжань подошёл ближе. Очень близко. — Дальше ты должен потерять дар речи. — Уже потерял. — Потом сказать, что я невозможен. — Ты невозможен. — Потом поцеловать меня. Ибо поднял руку и провел пальцами по края плаща у самой кромки воротника. Кожа плаща была прохладной, но под ней чувствовалась горячая кожа живого человека. — Это часть сценария? — Импровизация. Ибо посмотрел ему в глаза. — Ты понимаешь, что я теперь не отпущу тебя ужинать? — К сожалению, я так спешил, что сегодня без ужина. — Ты не заказ еду? — Нет. — Значит, ужина не будет. — Могу накормить кое-чем другим? Ибо не ответил. Он потянул за пояс. Плащ распахнулся ровно настолько, чтобы все мысли, которые ещё пытались выстроиться в порядок, окончательно исчезли. Чжань действительно был под ним нагим. Не демонстративно, не вызывающе — скорее так, как будто пришёл без любой брони, без роли, без ткани между собой и человеком, которому доверял больше всех. Свет из гостиной скользнул по его ключицам, груди, животу, по линии бедра, тут же снова скрытой тяжёлой кожей плаща. Ибо закрыл глаза на короткую секунду. — Ты хочешь меня убить. — Нет. Я хочу, чтобы ты перестал думать. — У тебя получилось. Чжань улыбнулся, но в этой улыбке было что-то мягкое, почти робкое. — Хорошо. Ибо притянул его к себе. Поцелуй получился не аккуратным и не медленным. В нём сразу было всё, что копилось с утра: вкус недосказанной тревоги, восторг от возвращения, нежность, смешанная с голодом, и странное облегчение от того, что Чжань здесь — живой, тёплый, настоящий, отвечающий на каждое движение. Плащ скользнул по плечам Чжаня, но не упал полностью. Ибо поймал его, притянул Чжаня за талию, прижал сильнее, чувствуя под ладонями кожу, рёбра, быстрый вдох. Чжань обнял его за шею и поцеловал так, будто тоже ждал этого весь день — несмотря на репетиции, примерки, сценарий, отсутствующий ужин и все свои шутки. Они не дошли до гостиной. Не дошли даже до дивана. Ибо прижал его к стене прямо в прихожей, подхватил, когда Чжань потерял равновесие, и тот рассмеялся прямо ему в рот — коротко, счастливо, почти беззвучно. Пальцы Чжаня скользнули под футболку Ибо, горячие и нетерпеливые. Ибо вздрогнул, прижал его сильнее и снова поцеловал, уже не оставляя пространства ни для шуток, ни для вопросов. — Подожди, — выдохнул Чжань. Ибо тут же остановился. — Что? Чжань посмотрел на него, глаза тёмные, губы покрасневшие. — Ничего. Просто хотел посмотреть на тебя. Это почему-то окончательно его разбило. Не страсть — она уже была, пульсировала под кожей, тянула внизу, требовала большего. А именно эти слова. Простые, почти глупые. Хотел посмотреть. Будто Ибо был не образом, не гонщиком, не бывшим актёром, не человеком из новостей, не половиной известного брака, а просто тем, на кого Чжаню хотелось смотреть в прихожей их дома. Ибо наклонился и поцеловал его медленнее. Теперь — с нежностью. С благодарностью. С тем самым всепоглощающим чувством, от которого становилось страшно, потому что оно было больше тела, больше желания, больше любой уверенности. Он любил этого человека так, будто вся жизнь до него была только долгим способом добраться сюда. Чжань ответил иначе — мягче, глубже. Его руки перестали торопиться, легли на лицо Ибо, большие пальцы скользнули по скулам. Плащ окончательно сполз с одного плеча. Ибо поймал край, но Чжань покачал головой. — Пусть. — На полу холодно. — Тогда не на полу. — До спальни далеко. Чжань рассмеялся. — У нас большая квартира. Твоя вина. — Наша. — Наша, — поправился Чжань. Ибо снова поцеловал его. Дальше всё стало обрывками: кожа плаща под пальцами, холод стены за спиной Чжаня, его тихий стон, когда Ибо поцеловал отметину на шее; собственная футболка, оказавшаяся где-то у двери; ладони, смех, сбитое дыхание, попытка сделать шаг к дивану и немедленный отказ от этой идеи. Они действительно не дошли до спальни. Кажется, добрались только до мягкого ковра у края гостиной, где свет из окна ложился на пол длинной бледной полосой. Чжань тянул его вниз, Ибо пытался не навалиться всем весом, Чжань ворчал, что он слишком осторожен, потом сам же цеплялся за него так, будто осторожность была последним, что ему нужно. Ибо целовал его плечи, ключицы, губы, закрытые веки. Не спешил сразу заходить дальше, хотя тело требовало. Ему вдруг захотелось запомнить каждую секунду: как Чжань дышит, как улыбается, когда Ибо касается носом его щеки, как шепчет его имя не для сцены и не для песни, а только здесь, в их доме. Ибо. Одно слово. Достаточное, чтобы мир снова стал правильным. Где-то на диване мигнул экран телефона. Заметка осталась открытой. 1. Небо дрогнуло. 2. Дата свадьбы. 3. Интервью на экране автодрома. 4. Фраза про брак. Экран мигнул еще раз, после чего заметка исчезла, телефон вновь погас. Ибо не заметил. Он держал Чжаня в руках, чувствовал его тепло, слышал его дыхание, и всё странное, что случилось за день, распалось без следа. Тревога, экран, старое интервью, неправильная дата — всё это стало чем-то неважным, далёким, случайным. Просто шумом за пределами дома. А дом был здесь. На ковре под сливочным ночным небом. В кольце на пальце. В кожаном плаще, брошенном оставленном на полу коридора. В смехе Чжаня. В возможности любить открыто, без страха и без объяснений. В момент наивысшего наслаждения Ибо прижался лбом к плечу Чжаня. — Я люблю тебя, — прошептал он тихо, почти одними губами. Чжань провёл пальцами по его волосам. — Я знаю. — Нет, — Ибо покачал головой. — Скажи иначе. Чжань посмотрел на него внимательно, нежность в его глазах стала такой глубокой, что Ибо на мгновение стало трудно дышать. — Тогда, я тоже тебя люби, — прошептал Чжань. Ибо снова поцеловал его. За окном город сиял мягко и спокойно. Небо оставалось кремово-ванильным, гладким, без единой трещины. Если оно и дрогнуло где-то далеко, в самой своей глубине, никто из них этого не увидел.