Небо цвета памяти

Вечер начался с галстука. Сяо Чжань стоял перед высоким зеркалом в спальне и пытался завязать его уже в третий раз. Первый узел получился слишком тугим, второй — слишком небрежным, третий он распустил сам, не дождавшись комментариев Ибо. Ван Ибо сидел на краю кровати в уже застёгнутой рубашке и наблюдал за ним с тем выражением лица, которое Чжань обычно называл «не помогай, если не собираешься помогать». — Ты можешь просто сказать, что я красивый, — произнёс Чжань, не оборачиваясь. — Ты красивый. — Это не прозвучало как искренний комплимент. — Потому что ты сказал, что я могу «просто сказать». — Ибо. — Ты красивый, — повторил он мягче. Чжань встретился с ним взглядом в зеркале. На этот раз улыбнулся. Костюм на нём сидел безупречно: тёмный, почти чёрный, с мягким блеском ткани под светом спальни. Линия плеч была строгой, талия подчёркнута, ворот белой рубашки чуть приоткрыт. В этом образе было всё, что мир любил в Сяо Чжане: элегантность, сдержанность, лёгкая недосягаемость. Но Ибо видел другое. Как Чжань чуть хмурится, когда сосредоточен. Как прикусывает нижнюю губу, если узел не получается. Как у него за ухом осталась крошечная капля парфюма, потому что он всегда наносил его второпях и всегда в одно и то же место. Как на шее, почти скрытый воротником, ещё держался бледный след от вчерашнего вечера. Ибо поднялся. — Дай. Чжань без возражений опустил руки. Ибо встал перед ним и взял концы галстука. Несколько секунд они молчали. Чжань смотрел на него сверху вниз чуть насмешливо, но очень спокойно. Слишком спокойно для человека, которому через час должны вручать важную кинопремию или как минимум заставить сидеть в первом ряду под прицелом сотен камер. — Ты волнуешься? — спросил Ибо. — Нет. — Лжёшь. — Немного. — Из-за номинации? — Из-за туфель. Они неудобные. — Звучит слишком драматично. — Ты не представляешь, как тяжело быть иконой стиля. Ибо усмехнулся и затянул узел, не слишком туго: — Представляю. У меня был период с серебряными цепями и слишком тяжёлыми куртками. — Был? — Ты хочешь поссориться перед премией? — Нет. Хочу, чтобы ты признал очевидное. Ибо расправил галстук, затем провёл ладонями по лацканам пиджака, будто убирал невидимые складки. На самом деле просто не хотел сразу отнимать руки. Чжань заметил. — Мы опоздаем. — Нет. — Если ты продолжишь так смотреть, то да. — Как смотреть? — Как будто думаешь, что мы можем остаться дома. — Я думаю, что могу убедить тебя остаться дома. — Не можешь. Мне, возможно, дадут награду. — Я могу дать тебе награду прямо в этой спальне. Чжань медленно изогнул одну бровь: — Очень зрелое поведение для сопровождающего лица. — Я пример зрелых отношений двух артистов. Так говорили в новостях. — Вот именно, поэтому веди себя соответственно. Ибо наклонился и поцеловал его — коротко, в уголок губ, чтобы не испортить макияж, если лёгкий тон вообще можно было так назвать. Чжань вздохнул, но не отстранился. — После премии, — сказал он. — Обещаешь? — Если ты не будешь скучать и смотреть на часы. — Я никогда так не делаю. — У тебя лицо становится каменным уже на третьей благодарственной речи. — Потому что третья речь обычно не последняя. Чжань рассмеялся, и звук этот сделал комнату теплее. Ибо взял с тумбы две маленькие коробочки. В одной были запонки Чжаня, в другой — его собственное кольцо для выхода, чуть более заметное, чем домашнее. Обручальное он не снимал, просто иногда надевал рядом другое — украшение, которое стилисты одобрили бы как деталь образа, а Чжань однажды назвал «бронёй для тех, кто всё ещё думает, что может смотреть слишком внимательно». Ибо застегнул Чжаню запонки. На безымянном пальце Чжаня на секунду блеснуло кольцо. Простое. Матовый металл. Тот же оттенок, что у его собственного. Ибо коснулся его большим пальцем. — Всё ещё удобно? — Спрашиваешь после стольких лет? — усмехнулся Чжань. — Удобно. И мне нравится. Он произнес это просто, без паузы. Ибо кивнул, будто это был обычный ответ, хотя внутри опять что-то тихо сжалось. Они вышли вместе. Красная дорожка перед театром сияла так ярко, что казалась отдельным городом. Свет прожекторов отражался в стеклянных фасадах, в чёрных кузовах машин, в отполированных туфлях гостей, в объективе каждой камеры. Над входом висело название кинопремии — золотые буквы на глубоком синем фоне. Вдоль ограждений стояли люди: журналисты, фотографы, фанаты, сотрудники охраны. Всё двигалось, шумело, вспыхивало, но в этом шуме не было угрозы. Ибо вышел из машины первым. На мгновение его встретил привычный шквал света. Тело почти автоматически собрало себя: спина ровнее, подбородок чуть ниже, лицо спокойнее. Старая память публичных выходов проснулась быстрее мысли. Он знал, как не щуриться от вспышек. Как не смотреть слишком долго в одну камеру. Как повернуться, чтобы Чжаню было удобно выйти следом. Как улыбнуться так, чтобы не выглядеть ни слишком холодным, ни слишком открытым. Но потом дверь машины открылась, и Чжань подал ему руку. Нет. Ибо подал руку Чжаню. И Чжань взял её. Открыто, без резкого движения, без секунды сомнения, без того почти незаметного отдёргивания, которое когда-то было привычнее дыхания. Фотографы тут же оживились: — Сюда, пожалуйста! — Ван Ибо! Сяо Чжань! — Вместе! Посмотрите сюда! — Улыбнитесь! Имена звучали со всех сторон, но не как выстрелы. Не как обвинение. Не как попытка поймать их на преступлении. Просто имена. Чжань стоял рядом. Их пальцы переплелись. Кольца соприкоснулись едва слышно — маленький звук, потерявшийся в аплодисментах. Ибо почувствовал, как странно расслабляются его плечи. Он не сразу понял, что ждал напряжения. Ждал выкрика. Ждал шёпота, который станет громче. Ждал, что охрана насторожится, менеджер сделает резкий шаг вперёд, кто-то из команды посмотрит предупреждающе. Но никто не вмешался. Фотографы кричали их имена, просили повернуться, улыбнуться, задержаться. Чжань чуть сжал его руку, и Ибо повернул голову. — Не каменей, — сказал Чжань сквозь улыбку. — Я не каменею. — Ты выглядишь как памятник самому себе. — Достойный памятник, — Ибо усмехнулся, и вспышки сразу стали чаще. Они остановились у центральной отметки дорожки. Чжань отпустил его руку только для того, чтобы положить ладонь ему на спину. Ибо в ответ чуть наклонился к нему, позволяя камерам зафиксировать жест — простой, супружеский, почти будничный. От этого стало трудно дышать. Не от страха. От облегчения. Красная дорожка, которая когда-то была бы минным полем, теперь стала просто красной дорожкой. Местом, где он сопровождает человека, которого любит. Где Чжань — номинант, артист, звезда вечера — может стоять рядом с ним не как случайный коллега, не как старый партнёр по проекту, не как имя, которое нужно обходить осторожно, а как муж. Муж. Слово снова прозвучало в нём тихим ударом. Один из фотографов крикнул: — Поздравляем с номинацией! И с годовщиной! Чжань рассмеялся и поднял свободную руку в благодарность. Ибо посмотрел на него. Под светом прожекторов Чжань казался почти нереальным: профиль чёткий, глаза тёмные, улыбка уверенная, открытая. Но рука на спине Ибо была тёплой и настоящей. Большой палец едва заметно двигался по ткани пиджака, успокаивая его. Ибо внезапно понял, что Чжань делает это нарочно. Не для себя, для него. Он прикрыл глаза на полсекунды, потом снова посмотрел в камеры. Интервью-зона находилась практически у входа в театр. Журналисты стояли рядом друг с другом, микрофоны с логотипами каналов тянулись к гостям, операторы ловили удачные ракурсы. Всё было шумно, но организованно. Чжань уверенно и спокойно отвечал на вопросы. О фильме. О режиссёре. О партнёрах. О сложности роли. О том, что признание критиков — это приятно, но важнее зритель, который находит в истории что-то своё. Ибо стоял рядом и слушал. Он всегда любил, как Чжань говорит о работе. Без фальшивой скромности, но и без самодовольства. С уважением к каждому человеку в процессе. Он мог быть смешным, мог уйти в длинное рассуждение о персонаже, мог вдруг смутиться от комплимента, хотя слышал их тысячи раз. Одна журналистка, молодая, с серебряной заколкой в волосах, повернулась к ним обоим. — Вы оба много лет остаётесь в центре внимания. При этом ваши отношения, кажется, стали для многих примером того, как публичные люди могут сохранять личное пространство и при этом не скрываться. Как вы справляетесь с публичностью? Вопрос был мягким. Не ловушкой. Не попыткой вытащить признание, потому что признание уже давно было фактом. Просто вопросом, но Ибо всё равно ощутил старое напряжение под рёбрами. На долю секунды в памяти вспыхнули совсем другие интервью. Лица ведущих. Слишком весёлые вопросы. Смех в зале. Слова, которые нужно было выбирать так аккуратно, будто любое неверное ударение могло кого-то ранить. Чжань ответил не сразу. Он посмотрел на Ибо. Не для разрешения. Не с тревогой. Просто посмотрел — как человек, который говорит не только от себя. Потом повернулся к журналистке. — Наверное, мы просто научились отделять одно от другого, — сказал он. — Есть работа, есть сцена, есть кино, есть зрители. Мы благодарны людям, которые нас поддерживают. Но есть и жизнь, которую невозможно всё время превращать в доказательство или оправдание. Он сделал короткую паузу. Ибо заметил, как камеры слегка приблизились. А Чжань продолжил: — Мы больше не прячемся. Слова прозвучали спокойно. Не как вызов. Не как лозунг. Не как тщательно подготовленная фраза. Как правда. Ибо почувствовал, как что-то внутри него разжалось так резко, что почти стало больно. Горло перехватило. На секунду он перестал слышать шум вокруг — вспышки, вопросы, шаги, чужие голоса. Остались только эти четыре слова: «Мы больше не прячемся». Он ждал их когда-то. Или боялся. Или мечтал услышать. Сейчас они прозвучали так просто, что в груди стало пусто и светло одновременно. Журналистка улыбнулась: — Это очень сильные слова. Чжань слегка покачал головой: — Это обычные слова. Просто иногда на обычные вещи требуется слишком много времени. Ибо повернулся к нему. Чжань не смотрел в камеру. Он смотрел на него. Ибо не планировал говорить. Обычно на мероприятиях, на которых Чжань был в центре внимания, он оставлял пространство ему. Но сейчас микрофон оказался ближе, журналистка вопросительно посмотрела на него, и Ибо услышал собственный голос: — Когда ты находишь дом, в который хочешь возвращаться, рано или поздно перестаёшь делать вид, что заблудился. Чжань моргнул. Потом улыбнулся так, что Ибо понял: эта фраза будет ему припоминаться ещё долго. Возможно, годами. Возможно, уже сегодня ночью. Журналисты зашумели, кто-то восхищённо выдохнул, вспышки снова стали чаще. Ибо впервые за вечер не захотел исчезнуть из кадра. Дальше, у входа в театр стояли фанаты. За ограждениями — аккуратные ряды людей с плакатами, цветами, светящимися табличками. Охрана держалась спокойно. Никто не пытался прорваться. Никто не выкрикивал оскорблений. Голоса сливались в тёплую волну. — Чжань-Чжань, удачи! — Ибо, мы тебя любим! — Поздравляем! — Берегите друг друга! Ибо шёл рядом с Чжанем и чувствовал, как каждый такой возглас ложится на старые воспоминания, где раньше, кажется, были совсем другие слова. Он не хотел вспоминать, но тело помнило. Толпа всегда была толпой. Даже добрая. Даже улыбающаяся. В ней было слишком много глаз, слишком много ожиданий, слишком много права, которое люди сами себе выдавали. Чжань остановился, чтобы принять букет. На плакате у девушки в первом ряду было написано: «Спасибо, что выбрали быть счастливыми». Чжань прочитал и мягко улыбнулся. — Спасибо. Девушка счастливо расплылась в улыбке. Ибо смотрел на это и вдруг почувствовал почти неловкость. Так много поддержки. Так много тепла. Будто мир действительно изменился настолько, что теперь любовь не требовала от них ни оправданий, ни масок. Он поднял руку, приветствуя людей за ограждением. Толпа ответила радостным шумом. И среди этого шума он услышал: — Это неправильно. Ибо замер. Фраза была произнесена негромко, но отчётливо. Не криком. Не истерикой. Почти спокойно. От этого она прозвучала ещё страшнее. Он резко обернулся. Ряды улыбающихся лиц. Плакаты. Телефоны. Цветы. Девушки, машущие им. Парень в очках, снимающий видео. Женщина, которая держала табличку с именем Чжаня. Кто-то махал, кто-то смеялся, кто-то кричал от радости, что так близко к своим кумирам. Но все без исключения улыбались. — Ибо? — Чжань коснулся его локтя. — Ты слышал? — Что? Ибо всмотрелся в толпу. Ничего. Только свет, голоса, восторг. — Ничего, — сказал он. — Точно? — Да. Чжань задержал на нём взгляд. На мгновение его пальцы сильнее сжали локоть Ибо. — Пойдём? Ибо кивнул. Они вошли в театр под аплодисменты. Но фраза осталась с ним. «Это неправильно». Она была слишком знакомой. Он не знал откуда. Премия прошла красиво. «Слишком красиво», — подумал Ибо где-то между второй музыкальной паузой и четвёртой речью благодарности. Зал сиял золотом и тёмным деревом, камеры плавно скользили над рядами, ведущие шутили ровно настолько, чтобы никого не задеть. Чжань сидел рядом, спина прямая, руки спокойно сложены на коленях. Когда называли его номинацию, он чуть выдохнул, почти незаметно. Ибо накрыл его руку своей. Чжань посмотрел на него. — Не нервничай, — шепнул он. — Это ты номинирован. — Но нервничаешь ты. — Я нервничаю за двоих. Чжань улыбнулся. Когда объявили имя победителя, зал взорвался аплодисментами. Сяо Чжань выиграл. Ибо встал первым. Он не помнил, как оказался на ногах. Просто тело поднялось само, ладони уже хлопали, сердце билось слишком быстро. Чжань сидел ещё секунду, будто не сразу поверил, потом встал, обнял его коротко и крепко — настолько крепко, насколько позволял зал, камеры и чужие взгляды. Ибо наклонился к его уху. — Иди. — Я быстро. — Знаю. Чжань вышел на сцену. Свет поймал его сразу. Он взял статуэтку, поклонился, дождался, пока аплодисменты станут тише. Его речь была благодарной, тёплой, выверенной — и всё же живой. Он поблагодарил режиссёра, съёмочную группу, партнёров, зрителей. Пошутил о неудобных туфлях. Зал засмеялся. А потом он посмотрел туда, где сидел Ибо. — И спасибо человеку, который каждый раз напоминает мне, что домой можно возвращаться не только после работы, но и после долгого пути к самому себе. Камера тут же нашла Ибо. На большом экране сбоку появилось его лицо. Он увидел себя — немного растерянного, улыбающегося не для камер, а потому что иначе было невозможно. Зал снова зааплодировал. Ибо опустил взгляд. Не от стыда. От того, что счастье иногда тоже бывает слишком ярким. Дом встретил их тишиной. После премии, камер, поздравлений, банкета, фотографий, обязательных разговоров и ещё десятка людей, которые хотели украсть Чжаня «всего на минуту», квартира казалась почти нереальной. Свет в гостиной был приглушён. За окнами город сиял мягко и отдалённо, будто находился под водой. Небо всё ещё сохраняло свой сливочно-ванильный оттенок — но теперь ночной, более глубокий, кремовый, с золотом у горизонта. Чжань первым делом снял туфли у двери и выдохнул так драматично, что Ибо рассмеялся. — Икона стиля пала. — Икона стиля хочет сжечь эти туфли. — Нельзя. Они подходят к костюму. — Тогда сожгу костюм. — Его тоже нельзя. Чжань повернулся к нему. — Ты сегодня слишком много запрещаешь. Ибо медленно подошёл ближе. — Тогда разрешаю. — Что именно? — Снять костюм. Чжань посмотрел на него чуть дольше, чем требовал обычный разговор. — Поможешь? Ибо не ответил сразу. Он положил ключи на тумбу, снял свой пиджак и аккуратно повесил на вешалку. Потом подошёл к Чжаню вплотную. Между ними ещё оставался весь вечер: запах чужих духов из зала, слабый аромат шампанского, свет вспышек, усталость от улыбок. Ибо захотел снять всё это с него. Предмет за предметом. Слой за слоем. Вернуть Чжаня из публичного сияния домой. К себе. Он начал с галстука. Пальцы медленно потянули узел вниз. Чжань стоял неподвижно, только следил за его руками. Галстук скользнул с воротника и лёг на пол тёмной лентой. — Так нельзя обращаться с дорогими вещами, — прошептал Чжань. — Я осторожен. — Нет. — С тобой — да. Чжань замолчал. Ибо расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Потом вторую. Медленно, без спешки. Как днем застегивал, только сейчас все было наоборот. Тогда он помогал Чжаню собраться для мира. Теперь раздевал его от этого мира. Пиджак Чжаня лёг на диван. Запонки — на ладонь Ибо, затем на тумбу. Рубашка раскрывалась постепенно, открывая кожу, знакомые линии, тепло. Ибо наклонился и коснулся губами места у основания шеи. Чжань тихо вдохнул. — Ибо. — Мм? — Мы даже не выпили за мою награду. — Потом. — Ты нетерпеливый. — Я весь вечер был терпеливым. — Ты смотрел так, что ведущий сбился с текста. — Это не доказано. Чжань рассмеялся, но смех оборвался, когда Ибо поцеловал его ниже, у ключицы. Пальцы Чжаня легли ему на плечи. Не отталкивая. Удерживая. Ибо снял с него рубашку окончательно. Ткань упала рядом с галстуком. На коже Чжаня виднелся слабый след от поцелуя, едва заметный. Ибо провёл по нему губами, как будто пытаясь сделать ярче — Ты сегодня был великолепен, — сказал он тихо. — Это говорили все. — Я говорю иначе. — Да? Ибо поднял голову. — Я видел, как ты волновался. Как делал вид, что не волнуешься. Как сжал мою руку перед объявлением. Как посмотрел в зал перед последней фразой. Чжань смотрел на него уже без улыбки. — И на кого я смотрел? — На меня. Этого оказалось достаточно. Чжань сам потянулся к нему и поцеловал. Сначала медленно, почти осторожно, будто они действительно снова были в начале отношений — не мужья после долгого вечера, а молодожёны, впервые оставшиеся одни после всех чужих поздравлений. Потом поцелуй стал глубже. Горячее. Ибо почувствовал, как под пальцами дрожит кожа Чжаня, как он прижимается ближе, как его дыхание сбивается. Они двигались по квартире почти вслепую. Из прихожей в гостиную. От гостиной к дивану. Потом остановились у стены, потому что Чжань внезапно потянул его за рубашку, а Ибо не смог сделать ни шага дальше. Он расстегнул собственные пуговицы быстрее, чем собирался, но Чжань перехватил его руки. — Медленней, — сказал он. Ибо замер. Чжань улыбнулся — не сценически, не невинно. Тепло и опасно. — Ты сам начал. Ибо позволил ему. Теперь Чжань снимал с него вечер: пиджак уже был где-то позади, галстук ослаблен, рубашка открывалась под его пальцами. Каждый жест был неторопливым, почти торжественным. Ибо смотрел на него и думал, что медовый месяц не обязательно бывает сразу после свадьбы. Иногда он возвращается в случайный вечер после премии, когда весь мир аплодировал вам, а дома остаётся только тихий свет, чужое дыхание и невозможность отвести взгляд. Они целовались снова и снова. У стены. На диване. На ковре у окна. Чжань смеялся, когда Ибо неудачно задел коленом край столика. Ибо шептал, что это виноват дизайн интерьера. Чжань говорил, что дизайн интерьера не виноват в том, что его муж забывает смотреть под ноги. Ибо отвечал поцелуем, потому что спорить словами становилось бессмысленно. Статуэтка премии стояла на журнальном столике, куда Чжань машинально поставил её после входа. Золотая поверхность ловила свет и отражала их размытыми силуэтами. Ибо заметил это и вдруг ощутил странный укол. Как будто смотрел не на отражение, а на кадр из фильма. Слишком красивый. Слишком правильно освещённый. Слишком похожий на сцену, которую кто-то придумал заранее: награда, ночь, любимый человек, счастье после аплодисментов. Чжань коснулся его лица. — Ты куда ушёл? Ибо моргнул. — Никуда. — Неправда. Словно бросив последние слова в пустоту, он тут же наклонился и глубоко прижался к губам Чжаня. Он притянул его за талию, и их верхние части тела плотно прижались друг к другу. Под напором руки Чжаня, обхватившей затылок Ибо, тот приоткрыл губы сильнее и их языки мгновенно переплелись. Теперь их объятия сдавливали талию и грудь друг друга так сильно, что становилось трудно дышать. Чувствуя облегчение в этих тесных объятиях, без малейшего зазора, Ибо понял, что он счастлив. Чжань глухо застонал, когда головка резко вошла внутрь, насильно раздвигая сжимающееся кольцо мышц. Глядя в его расширенные зрачки, Ибо мягко обхватил его запястья. А затем с силой потянул их вверх. Затем он совершил ряд последовательных толчков, прицельно бьющих выступающей головкой прямо по простате. — Ха-ах. Ах! — тот час простонал Чжань. Ибо провел руками по ногам Чжаня, обхватил лодыжки и толкнул их к его груди. Колени согнулись, но уже в следующее мгновение его ноги, выпрямляясь, и легли на плечи Ибо. Из-за этой позы его пах еще плотнее прижался к ягодицам Чжаня. Поглаживая его бедра и икры, он медленно двигал тазом, дразня и стимулируя место соприкосновения. — Ха, еще. Чжань распахнул до этого полуприкрытые глаза, и пристально вгляделся в лицо Ибо. Его грудная клетка вздымалась, а сбивчивое дыхание создавало напряженный, неровный ритм. Ибо уперся руками по обе стороны от плеч Чжаня и наклонился, отчего нижняя часть тела подалась ему навстречу вслед за движением. Чжань обхватил ладонями его лицо, откинув назад влажные от пота волосы. Ибо наклонился и поцеловал, согнув руки и опустившись ниже, затем снова отстранился. Когда он вновь принялся медленно двигаться, Чжань прикусил губу, пытаясь сдержать стоны, но они все равно то и дело прорывались наружу. Обильно смазанная, широкая головка беспрепятственно раздвигала внутренние стенки, которые не успели сильно сузиться после вчерашнего. Чжань запрокинул голову и приоткрыл рот, явно наслаждаясь чувством наполненности, пока большой и горячий член Ибо медленно и неотвратимо пронзал и обжигал его изнутри. Внимательно наблюдая за каждой реакцией Чжаня, Ибо склонился ниже, захватил губами его нижнюю губу и начал посасывать и покусывать ее, вызывая у того острые волны удовольствия. Все это сопровождалось густым, терпким и бесстыдным ароматом, от которого мутился рассудок. — М-м… глубже… В тот момент, когда Ибо прижался к Чжаню так плотно, что его колени почти коснулись плеч, тот застонал особенно громко и впился пальцами в руки Ибо. Его лицо исказилось от удовольствия, в то время как Ибо старался не сорваться на бешенный ритм: он размеренно то почти полностью выходил, то врывался обратно еще глубже. Чжань выгнул шею и протяжно выдохнул. Они лежали на ковре у окна, прикрытые сброшенным пиджаком Чжаня, который Ибо стащил с дивана. Одежда была разбросана вокруг них: рубашки, галстук, ремень, носки, тёмная ткань брюк. Мир за окном сиял ровно и спокойно. Ибо повернулся на бок, и посмотрел на Чжаня. После страсти его лицо стало мягче, моложе. Волосы растрепались, губы припухли, на шее снова расцвели новые отметины — уже не случайные, не скрытые. Чжань не пытался их прикрыть. Просто лежал рядом, проводя пальцами по руке Ибо. — Сегодня всё было слишком хорошо, — сказал Ибо. — Это жалоба? — Нет. — Тогда что? Ибо не сразу ответил. Он слушал тишину квартиры. Далёкий город. Их дыхание. Собственное сердце. — Иногда я боюсь проснуться. Пальцы Чжаня замерли на его запястье. Ибо сам не понял, почему сказал это. Фраза вышла слишком легко, будто давно ждала подходящего момента. Сначала он хотел превратить её в шутку, добавить что-нибудь про тренировки, премии, неудобные туфли или слишком красивое небо. Но не смог. Чжань смотрел на него внимательно. Без удивления. Это почему-то испугало сильнее. — Почему? — спросил он тихо. Ибо отвёл взгляд к окну. — Потому что иногда мне кажется… — Он замолчал. — Не знаю. Что всё это не может быть настолько правильным. — Мы не идеальны. — Нет. Но мир вокруг нас — слишком добрый. Чжань слегка улыбнулся. — Тебе не нравится добрый мир? — Я ему не доверяю. — Ты всегда был упрямым. — Это не упрямство. — Тогда страх? Ибо хотел сказать «нет». Но Чжань уже знал. Он всегда знал. — Может быть, — признал Ибо. Чжань подвинулся ближе и положил ладонь ему на грудь — туда, где сердце билось слишком быстро для человека, который должен был быть счастлив. — Ты здесь, — сказал он. — Да. — Я здесь. — Да. — Мы дома. Ибо закрыл глаза. Слова были простыми. Почти теми же, что он сам повторял себе последние дни. Но из уст Чжаня они звучали убедительнее. — А если я проснусь? — спросил Ибо. Чжань наклонился и поцеловал его в плечо. — Тогда не просыпайся. Ибо открыл глаза. Чжань смотрел на него спокойно. Тепло. Почти нежно. Но в этой фразе было что-то странное — слишком точное, слишком гладкое, будто ответ был готов заранее. Ибо хотел спросить, что он имеет в виду. Хотел сказать про голос в толпе. Про экран на трассе. Про неправильную дату. Про небо. Но Чжань коснулся его губ своими, и мысли снова рассыпались. — Останься здесь, — прошептал он. Ибо обнял его. — Я здесь. — Тогда всё хорошо. Ибо кивнул, хотя Чжань не мог этого увидеть. За окном ванильное небо растекалось над городом мягким светом. Где-то далеко, на самой линии горизонта, оно на секунду стало чуть темнее, будто по нему прошла едва заметная волна. Ибо этого не увидел. Он держал Чжаня в руках и слушал, как постепенно успокаивается его дыхание. Страх отступал. Не исчезал полностью, но становился тише, растворяясь в тепле, коже, запахе парфюма и поздней ночи. «Тогда не просыпайся». Слова остались в темноте. Сначала — как обещание. Потом — как предупреждение.