the cure

But my head is full of poison, and my heart is full of doubt

I got toxins in my bloodstream, you tried hard to suck 'em out

And it feels like medication, and it's good for me, I'm sure

But it don't matter how your love feels anymore

It'll never be the cure

It'll nеver be the curе

Кевин просыпается с затекшей шеей. Он стареет? Через него перекинута пара ног с разных сторон кровати — громадной кровати, которую они покупали на заказ — а на груди покоится чья-то рука. Судя по росчерку шрамов на костяшках и поднимающихся по предплечью старых следов ожогов, рука принадлежит Нилу. С другой стороны кровати, наполовину оккупировав подушку Кевина, бесшумно сопит Эндрю, поджав под себя расслабленные ладони. На часах только семь утра, и Кевин ненавидит себя за то что сам проснулся в такую рань. Он думает о том, сколько времени им стоило то, что сейчас они могут спать вот так, втроём. Так обнажённо просто, доверяя свой сон в чужие пары рук безоговорочно, будто им это никогда ничего не стоило. Будто раньше Кевин не засыпал день за днём, прекрасно зная, чьё лицо, искаженное злобой и завистью, увидит первым после пробуждения. Будто он никогда не просыпался от невыносимо громкого в разрывающей перепонки тишине ночного Гнезда скрипа кроватных пружин, от стонов боли, жалобных завываний и всхлипов. Будто не было периода в его жизни, когда единственная возможность крепко уснуть и не просыпаться от рвущих душу кошмаров предоставлялась ему только после выглушенной бутылки водки, которую отец так великодушно ему иногда подсовывал. Кевин пытается размять шею после сна в неудачном положении и ловит взглядом лицо Эндрю. Ему редко удается рассмотреть спящего Эндрю, такого расслабленного и домашнего, с приоткрытым ртом и светлыми волосами, неровно растекшимися по подушке. Так он выглядит на пару лет моложе — без устоявшегося напряжения в плечах и челюсти, без залегшей между бровей усталости, без маски апатии, через которую так редко пробиваются отблески улыбки. Таким красивым. Иногда Кевин завидует тому, с какой легкостью Нил научился читать Эндрю. С какой невообразимой быстротой они выстроили свой собственный язык, который почти не предполагал слов — только взгляды, кивки и прикосновения. Научиться понимать Эндрю — это длинный путь, который так мало людей выбирали пройти, и почти все сдавались при первой же возникшей сложности. Кевин выбрал и продолжал выбирать этот путь каждый день, спотыкаясь и блуждая, зная, что это стоит всех проделанных усилий. Эндрю подарил ему свою первую улыбку — настоящую улыбку — после слезания с таблеток. В напоминание о том вечере теперь на его щеке всегда покоится фигурка королевы. Кевин хранит ту улыбку Эндрю в памяти, как дрожайшее сокровище. Он точно знает, что Нил делает то же самое. Будто чувствуя на себе взгляд, Эндрю медленно открывает глаза. У Кевина получается уловить момент, когда из них постепенно исчезает сонная поволока, как они фокусируются на лице напротив, а зрачки привыкают к свету, пробивающемуся в комнату через шторы. Он чувствует, как на мгновение напрягаются мышцы тела Эндрю, как пальцы подрагивают рефлекторно, готовясь к чему-то плохому. Потому что раньше было много плохого. Но напряжение быстро рассеивается, и его сменяет уже ставшая привычной ленивая сонливость. Глаза Эндрю улыбаются — кажется, сегодня один из хороших дней. Кевин прогоняет воспоминания о прошлом Эндрю — том, в котором тот заезжал любому человеку промеж ребер, если тот набрался смелости и глупости его разбудить и не отбежал достаточно далеко вовремя. Этот Эндрю никуда не ушел. Он все еще покоится глубоко внутри, колючий и израненный, но теперь ему не приходится проживать каждый новый день в ожидании боли. Теперь не нужно нападать раньше, чтобы не пришлось защищаться, и ему можно наконец отдохнуть. Ему хватило сил лишь на то, чтобы передать себя в пары чужих рук, и слепо надеяться, что они его примут. Кевин и Нил приняли. — Не спишь, — Эндрю произносит одними губами. Его давняя привычка всеми силами оберегать хрупкий сон Нила. — Вы облепили меня с обеих сторон, и теперь мне нужна новая шея. Я больше никогда не буду спать посередине. — Старик. — Мы одного года рождения. — Ты старше меня на девять месяцев. Кевин закатывает глаза настолько сильно, насколько у него получается. — Нил захочет пойти на пробежку, — он кивает на чужую руку, все еще покоящуюся у него на груди. — Ты пойдешь с ним? Кевин ненавидит бегать, но ему нужно делать это в любом случае, поэтому он соглашается. — Если ты сделаешь завтрак. И не съешь тот ужасающе большой кусок торта, который остался в холодильнике со вчерашнего дня, пока мы будем бегать. Эту мысль Кевин решает не озвучивать, иначе Эндрю сделает это специально ему назло. Он кивает и прикрывает глаза, поудобнее устраиваясь на плече Кевина. Они могут позволить себе ленивое утро. Кевин расслабляется под весом тел, такой приятной тяжестью придавивших его к кровати. Все трое вздрагивают, когда на кровать запрыгивает Король и начинает истошно орать. К нему тут же присоединяется Сэр, вторя его душераздирающей песне. Нил, уже распахнувший глаза, осоловело оглядывается. Кевин с тяжестью в сердце думает о временах, когда Джостен не спал почти совсем, вздрагивая от каждого шороха, скрипа половицы, стука кошачьих когтей по паркету или звука проезжающих мимо машин. От хронического недостатка сна он вырубался в случайных местах, достаточно ему было туда присесть и почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы закрыть глаза. В кругу Лисов он засыпал с неожиданной лёгкостью — начиная со второго курса Нила, Кевин все чаще находил его полулежащим на Мэтте или окруженным Элисон, Рене и Дэн, хищно защищающим его сон. Он отрубался в общей гостиной даже с трещащим на ухо Ники, на переднем сиденье автомобиля Эндрю после их ночных тренировок, дома у Ваймака, когда тот в очередной раз отчитывал монстров за какую-то выходку — где угодно, кроме его собственной кровати. Кевин никогда этого не понимал. Нил не старался им объяснить — он едва ли понимал сам, почему так происходит. С годами он так и не дошёл ни до Би, ни до любого другого психотерапевта. — Привет, — голос у Нила хриплый, но довольный, явно не расстроенный слишком резким пробуждением, — Я думаю, они откусят нам голову, если мы их сейчас не покормим. В подтверждение этих слов Король совершает злостное нападение на ногу Кевина, неаккуратно выглянувшую из-под одеяла, а затем переключается на Сэра, тут же сгоняя ее с кровати. — Я хочу побегать, — вываливает Нил, поднимая глаза на Кевина, удобно устраивая подбородок на втором его плече, пока первое все еще оккупировал Эндрю, — Ты пойдешь со мной? Такому Нилу — разнеженному, растрепанному и домашнему сложно отказать. Эндрю никогда не пытался, значит, и Кевин не станет. Когда они возвращаются с пробежки, Нил утягивает их обоих в душ — они долго-долго целуются под струями воды, а потом выползают на кухню, чтобы утянуть Эндрю в свои объятия. Эндрю на вкус как взбитые сливки и приторно сладкий крем. Кажется, торт все же не выжил. Кевин подумывает о том, чтобы в очередной раз напомнить о важности диеты и сбалансированного питания, о потенциальных проблемах с зубами и пищеварении, но все мысли улетучиваются, стоит языку Эндрю оказаться у него во рту, а губам Нила опуститься на заднюю сторону шеи. Эндрю жёсткой хваткой держит его за подбородок, а пальцы Нила запутались во влажных волосах на затылке, и у Кевина нет иного выхода, кроме как подчиниться им обоим. Кевин помнит, как Нил поцеловал его в первый раз. Как Эндрю смотрел на них, а потом оттащил от него Джостена, чтобы поцеловать сам. Как Кевин чувствовал, будто тонет, но совсем не хотел всплывать. Как под футболкой оказались две пары рук, настойчивых и горячих. Как поцелуи сползли ниже по ключицам и на грудь. Какие постыдные звуки вылетали из Кевина, заглушаемые чужими губами. Кевин удивлен, насколько сильно их излечили прикосновения. В Гнезде не существовало личных границ ни в каком их виде, но прикосновения редко были связаны с чем-то приятным, поэтому привыкать к хорошему приходилось слишком постепенно. Заново находить свои границы, строить отношения, не предполагающие под собой только нахождение на поле для экси, даже дружить приходилось учиться. Для Эндрю позволить себя коснуться было немыслимо. Это плохо. Это опасно. Это больно. Все старые раны нужно было залечивать и перелечивать раз за разом, так бережно, чтобы не свести весь прогресс на нет одним неосторожным взмахом. Каждый сантиметр доверия Эндрю нужно было отвоевывать у страшного прошлого, перед каждым новым шагом ожидать, что тот станет последним, что дальше их не пустят. Пускали. Это был не линейный процесс — он до сих пор остается таким. Есть хорошие дни, а есть плохие. В плохие дни Эндрю остаётся спать на диване или уходит из дома посреди ночи, громко хлопая дверью, возвращаясь под утро пахнущим холодом и сигаретным дымом. В такие дни любые касания невыносимы — даже ощущение одежды на коже это слишком, но это всё ещё лучше, чем быть без неё. В плохие дни он подолгу молчит и пропускает тренировки, но Кевин проглатывает недовольство и звонит начальству, чтобы выписать Эндрю выходной. Иногда он забирает Нила, и они катаются на машине по безлюдной трассе в полной тишине без всякого пункта назначения. Иногда он просит Кевина читать ему вслух, пока голос Дэя не станет достаточно настойчивым, чтобы перекричать голоса из прошлого в голове. Но хороших дней сейчас гораздо больше. В них Эндрю готовит, не подпуская Кевина к кухне ни на шаг, играет с котами, созванивается с Рене, чтобы долго выслушивать истории про новый открытый ею шелтер или скорую командировку по странам Латинской Америки. В хорошие дни он веселится на тренировке, швыряя мяч Кевину прямо под ноги, заставляя Дэя скакать по всему полю, чтобы за ним угнаться, и радуется выигранным матчам, хоть и совсем не собирается это признавать. Эндрю ходит с Аароном на совместную терапию, и оба прекращают притворяться, что их обоих это не устраивает. Би правда знает, как делать свою работу, потому что спустя время Аарон привозит к ним Кейтлин и их ребёнка на семейный ужин, а уже через пару месяцев это становится устоявшейся традицией. Эндрю никак не комментирует то, с какой радостью Кевин водится с их дочерью - маленькой копией близнецов с глазами Кейтлин. Для Нила коснуться кого-то означало безусловно ему доверять. Такой роскоши в его жизни очень долгое время не было. Коснуться его могла только мать и, судя по его немногочисленным рассказам о годах в бегах, это никогда не было чем-то нежным. Кевин помнит, как Нил шугался любого объятия Лисов, не давая себе возможности привыкнуть, размякнуть, позволить себе такую глупую слабость, как привязаться к кому-то. За такое его оттаскали бы за волосы, а потом вмазали пару раз по лицу, чтобы не дать заразиться такой опасной вещью, как семья. Но со временем удивительным образом оказалось, что прикосновения Нил на самом деле любит. Любит держаться с Эндрю за руку и будить Кевина россыпью поцелуев на спине или плече, любит прослеживать пальцами витиеватый шрам на левой руке Дэя, задумчиво разглядывая его и молча думая о чем-то своем, любит завалиться на Мэтта или Дэн или сидеть, по-кошачьи прикрыв глаза, пока Элисон ворошит его отросшую рыжую копну. Оказалось, что Нил совсем не против повиснуть на спине Кевина и висеть так хоть весь день, пока Дэю не надоест. Оказалось, что Нил очень любит тепло, хоть и всю жизнь был его лишён.

***

— Вы выиграли нас, ублюдки. Этот матч они сыграли против Нью-Йорка — команда Мэтта с треском провалилась. Их вратарь как будто сдался на середине второго тайма, никак не препятствуя Нилу и Кевину, раз за разом забивающим очки в его ворота. Нил умудрился ввязаться в крупную потасовку, переругиваясь с защитником, которого к нему приставили, по итогам которой тот подмял нападающего под себя в приступе неконтролируемой ярости. Кевин отчитал Джостена на французском, перекидывая обзывательства через половину корта, пока Нил с хитрой улыбкой забивал пенальти. В голосе Мэтта не слышно ни грамма злости или разочарования. Он ловит запрыгивающего на него Нила под звонкий смех Дэн, а тот цепляется вокруг него коалой. — Эй, Нил, не забирай хотя бы моего парня, тебе мало своих? Кевин сметает девушку в объятиях, окрыленный только что полученной победой. Этой эйфории ему хватит на ближайшие минут сорок, пока их всех не упакуют в командный автобус, чтобы отвезти в гостиницу переночевать. Там он начнет закатывать глаза и сучить, отчитывая полузащитника Джейсона, запутавшегося в своих ногах и пропустившего пас, защитников Линду и Роба, подпустивших нападающих противника так близко к Эндрю, что те едва не перелетели линию, огораживающую зону вратаря, а потом и Нила, язык которого когда-то сведет их троих в могилу. Кевин будет распыляться в замечаниях, пока на него не рявкнет кто-то из сокомандников, и Эндрю придется рывком усадить его на сиденье рядом с собой, спасая всех остальных в автобусе от продолжения лекции. Три недели спустя они играют против команды Джереми и Жана. Кевин борется с неприятными воспоминаниями с его четвёртого курса, когда он впервые играл против них двоих одновременно — Троянцы тогда втоптали Лисов в землю с присущим им дружелюбием, игнорируя все затевающиеся на поле драки и доводя всю команду до фолов и бесконечного парада красных и желтых карточек. Команда Кевина проигрывает, уступая противникам одно очко — их нападающая умудрилась забросить мяч в ворота Эндрю на последней секунде матча. Если они проиграют их следующую игру, то вылетят из чемпионата. Кевина тошнит. Нил со злости швыряет об землю свою клюшку — Дэй слышит его разочарованные выкрики на гремучей смеси из французского и немецкого, но слишком занят, чтобы напомнить ему беречь инвентарь. Кевин не может отвести глаз от ворот — Эндрю злится. Он не успевает даже прийти к какой-либо мысли, и ноги сами несут его к воротам. Кевин не видит его лица из-за шлема, но в этом и нет необходимости. Он может увидеть это в ссутуленных плечах и слишком напряженной хватке на древке клюшки, в показушном игнорировании Нила, рассыпающемся в собственном гневе, и таком же показушном игнорировании всех остальных членов команды. Кевин не может сдержать яд, который так и сыпется изо рта — он знает, что эти комментарии достигнут ушей Эндрю. Знает, что они не принесут никакого результата, но все равно их выплевывает, не желая мириться с их жалким положением. Они должны были тренироваться лучше. Они должны были отработать те моменты, которые могли предсказать по опыту предыдущих игр. Они должны были разобрать больше матчей, должны были меньше отдыхать, меньше тратить время на бесполезные упражнения, больше заниматься больше больше больше. Кевин захлебывается в вороньих злых замечаниях, пока не улавливает, что Нил уже давным-давно успокоился и теперь пялится на Эндрю с растерянной улыбкой. Кевин не может побороть нахлынувшую так не вовремя злость — вокруг куча репортеров — поэтому взрывается: — Ты улыбаешься?! Нил смотрит на него своими синими-синими глазами и, кажется, не может сдержать победный смешок. — Эндрю злится. — Я заметил, и я заметил это даже раньше тебя, так что ответь мне… Нил перебивает его: — Эндрю злится, потому что мы проиграли матч экси. Оу. Это что-то новое. — Заткнись, — отрезает Эндрю, позволяя Нилу притянуть его к себе за рукав формы и крепко стиснуть в объятиях. Их команда тактично не вмешивается в эту перепалку, на что Кевин благодарно щурится. Команда противников празднует свою победу посередине поля — все стащили свои шлемы, кто-то из защитников повалил свои клюшки на пол и подкидывал в воздух их нападающую. Ту самую, которая умудрилась вырвать им победу в самый решающий момент. Кевин злостно хмыкает и решает, что недооценил её. Они с командой медленно подтягиваются к середине поля, чтобы пожать руки соперников и с позором уйти, но не успевают — на их глазах в Жана на огромной скорости врезается Джереми, только что вылетевший на поле из-за ограждения — Нокс не участвовал в последнем тайме игры, а кис на скамейке запасных. Джереми стаскивает шлем Жана, улыбается так широко, будто у него вот-вот треснет лицо, говорит что-то близко-близко, что могут слышать только они двое, пока Жан неловко кладёт ему руки на талию. В следующее мгновение Нокс встаёт на цыпочки, обхватывает лицо напротив и глубоко целует его под рев толпы. У Кевина в голове взрывается сверхновая. Он отпустил Жана уже давным-давно. Не отпустил — его из груди пришлось вырвать с корнем, иначе из Гнезда сбежать бы у него не получилось. Он знает, что Жан никогда это ему не простил. Но образовавшуюся внутри пустоту не получалось ничем закрыть очень долго. Кевин не представляет, каково пришлось Жану. Видеть Дэя на поле и на этих ебаных банкетах, улыбающегося журналистам, скользко избегающего любые вопросы про Воронов. Любые вопросы про Жана. Они бы не смогли сделать друг друга счастливыми. Чтобы сбежать из Гнезда, недостаточно просто уйти — оно будет держать тебя годами, свяжет тебя по рукам и ногам, пока ты будешь делать вид, что нашел способ жить дальше. Чтобы сбежать из Гнезда, нужно кроваво отрезать все, что тебя когда-то с ним связывало. Кевин и Жан собирали себя по кускам годами, постоянно сокрушаясь тому, что каких-то частей вечно не хватает. Мама говорила ему, что все люди рождаются с недостающим куском пазла, чтобы найти кого-то, кто сможет закрыть потерянную часть. У них не получилось бы сделать это друг для друга — они нашли свои пазлы в ком-то другом. Дыра в груди Жана была такой большой, что ему пришлось найти целое солнце, чтобы закрыть ее. Для Кевина любить кого-то настоящего, постоянного, кого-то, кто не являлся призраком прошлого или смутным детским воспоминанием, было так же сложно, как отказаться от вороньего образа жизни. Это так глупо и бессмысленно — тратить время жизни не на самосовершенствование, не на соревнование с вечным видением или вчерашним собой, не ощущать подъем в груди и огромную волну жара в животе только на поле, слыша сигнальный гудок датчиков, зафиксировавших новый гол в ворота соперников. Отказаться от постоянных ночных тренировок, потому что кто-то попросил, завести домашних животных с абсурдными именами, оставляющих после себя горы шерсти и беспорядка, лишь потому что Рене притащила двух последних жалких брошенных котят из закрывающегося приюта, пересмотреть строгую диету, постоянно делить с кем-то постель, скучать, будучи в отъезде, позволить отбирать у себя бутылку водки, даже когда руки трясутся в бесконтрольной панике, а из легких, кажется, выкачали весь кислород. Все это казалось бесполезной тратой времени, так что даже задуматься о такой жизни ощущалось преступным безрассудством. Но он старается. Выстроить отношения с отцом, балансирующие на хрупкой грани между родителем и тренером, смириться с тем, что вынужден делить Ваймака с Дэн и всеми остальными лисами — сердце этого человека было настолько огромным, что смогло вместить в себя их всех. Он тянется к нежности Эбби, как бы ни старался себя в этом одергивать, видит в ней мать, под каким светом ни посмотри. Он старается бросить пить, хоть и получается далеко не с первого, не со второго и даже не с третьего раза. Для него всё ещё кажется удивительным то, что в каждый из этих разов его подхватывали, не давая упасть окончательно, не комментируя и не нагоняя стыд за очередной срыв, не стесняясь того, какой Кевин в тот момент мерзкий даже сам для себя, не то, что для другого человека — для Нила и Эндрю это не имело никакого значения. Для Кевина слишком естественно получилось отдать себя в чьи-то сильные руки, признать своё желание быть слабым и беспомощным, бьющимся в истерике на чьих-то коленях, вывернутым наизнанку, до костей, сжимающим чьи-то пальцы, а не горлышко бутылки водки, подчинённым чьим-то бесстрастным спокойным взглядом. Конечно, он никогда это не признает. Безусловно, для всех остальных он строгая непоколебимая скала, извергающая тирады об экси, дисциплине и здоровье, вежливо кивающая журналистам на их очередной глупейший и абсолютно бестактный вопрос, уклоняющаяся от комментариев про его личную жизнь и ориентацию. Но гораздо проще жизнь стала, когда у него получилось довериться двум неразделимо связанным психам. Эндрю, о чьё невозмутимое холодное спокойствие разбивалась вся его тревога. Нил, не закрывающий рот даже перед лицом мафии, каким-то образом раз за разом спасающим Кевину жизнь. До сих пор ощущается странно и неправильно - жить без дробящей кости тревожности, без паники, так давно осевшей на дне желудка, что иногда приходится выхаркивать её вместе с желчью, склонившись над унитазом. Странно жить с мафией, дышащей им в спину, и не ощущать из-за этого страха. А всё из-за какого-то рыжего придурка, который умудрился бы заговорить самого дьявола, не дрогнув ни одним мускулом на лице. — Знаешь, мы могли бы сделать то же самое, — Нил стучит своей клюшкой по клюшке Кевина, возвращая его в реальность своим присутствием, — Все втроём. — Это их момент, мы не должны его красть, — Кевин мотает головой. От острого взгляда Эндрю не ускользает тоска, которую он прослеживает в глазах Кевина. Она вьется скользкой змеей через всё поле и упирается в… Жана? Джереми? Их обоих? — Королева драмы, — Эндрю констатирует факт, и почему-то с груди Кевина спадает тяжесть. Он улыбается? Они только что проиграли важный матч, а Кевин улыбается, глядя на счастливого раскрасневшегося Жана, одной рукой обнимающего прижимающегося к нему Джереми, другой рукой обхватывая за плечи кого-то из сокомандников. Они стоят этой улыбки. Кевин правда рад видеть, что Жан наконец-то выбрался из вороньего гнезда. Эндрю больше не говорит ничего, только быстрее тянет к выходу с корта, когда их команда наконец жмёт руки победителям. В их общем номере они налетают друг на друга, не сговариваясь. Очень много рук, губ и кожи, много зубов и пальцев, жадно тянущих за волосы. Много сбитых простыней, подушек, неудобно подложенных то под голову, то под поясницу, много влажных стонов Нила и поскуливаний Кевина, много немецкого и французского. Нежности почти нет, но это и не то, что им сейчас нужно. Нужна кожа к коже, нужны вздохи в самые губы, нужны сплетенные руки, сталкивающиеся колени, мозолистые пальцы и отрывистые слова. Быстрее. Подвинься. Эндрю. Боже, да. Нил. Да. Да. Да. Кевин повторяет их по кругу, пока перед глазами не рассыпаются звезды. В конце дня он засыпает, придавленный весом с двух сторон, сквозь сон успевая подумать, что зарекся спать посередине. Нил выводит у него на груди замысловатые фигуры, а Эндрю уже успел засопеть, уткнувшись носом в шею Дэя, и Кевин решает, что не собирается ничего менять.