Год тишины в одном звуке

Флэшбэк. Бангкок, съёмочный период. I В первый раз Юнь Ци проснулся от того, что ему было тепло. Не душно и не жарко, как бывало в Бангкоке по утрам, когда кондиционер сдавался ещё до рассвета и простыня липла к коже. Тепло, ровно, глубоко — чужим телом за спиной, чужой рукой поперёк его груди и чужим дыханием у затылка. Он не сразу открыл глаза. Сначала лежал неподвижно, пытаясь понять, что именно произошло с миром, пока он спал. Мир был тот же: за плотными шторами шумел город, где-то далеко, внизу, коротко просигналил мотобайк, кондиционер гудел слабее, чем должен был, и телефон на тумбочке лежал экраном вниз, как будто тоже спал. Но в этом мире теперь была рука Хао Ижаня у него на груди — расслабленная, тяжёлая, сонная, не контролирующая ничего, — и нос Хао Ижаня, уткнувшийся ему в плечо, и тихое дыхание, которое щекотало кожу у воротника. Юнь Ци подумал, что если сейчас пошевелится, всё исчезнет. Не Ижань. Ижань, наверное, просто проснётся, моргнёт, улыбнётся или не улыбнётся, скажет что-нибудь своим хриплым утренним голосом, потянется к телефону, вспомнит график. Исчезнет другое: это редкое, почти невозможное ощущение, будто его не держат, не ждут от него никакого движения, не смотрят, не оценивают, не просят быть ярче, легче, сильнее, смешнее, собраннее. Будто можно просто лежать рядом со спящим человеком, и этого уже достаточно. Это было так хорошо, что у него защипало глаза, и он разозлился на себя за эту глупость. Потом Ижань во сне шевельнулся, подтянул руку чуть выше, ладонью лёг ему под ключицу и тихо, совсем невнятно выдохнул ему в плечо. Юнь Ци закрыл глаза обратно. Ладно, подумал он. Можно ещё минуту. Минут получилось двадцать. Ижань проснулся, не открывая глаз. Сознание возвращалось медленно: сперва чужое тепло под рукой, потом ровное дыхание рядом, потом запах гостиничного шампуня, кожи, ночи, которая ещё не успела стать воспоминанием. Он лежал, не двигаясь, и несколько секунд не понимал, почему у него в груди так тихо. Так, будто весь обычный внутренний шум впервые отступил и не требовал немедленно встать, одеться, стать правильным. Под его ладонью была грудь Юнь Ци. Живая, тёплая, с едва заметным движением дыхания. Ижань мог убрать руку. Это было бы разумно, осторожно, почти автоматически. Он не убрал. Позволил себе ещё одно дыхание, потом ещё. Под ладонью у него ровно билось чужое сердце — медленно, спокойно, по-сонному ровно. Ижань приоткрыл глаза и увидел перед собой плечо Юнь Ци, линию шеи, короткие чёрные волосы у затылка. На коже у Юнь Ци был тонкий след от подушки. Ижань смотрел на этот след и не сразу отвёл взгляд, и почувствовал такую нелепую нежность, что ему пришлось на секунду закрыть глаза обратно. Он не знал, как это назвать. Знал только, что рука всё ещё лежит у Юнь Ци на груди, что под ладонью бьётся его сердце, и что он сам её не убирает. Юнь Ци чуть повернул голову. — Проснулся? Ижань поднялся на локте. Сон ещё держался у него в лице: в тяжёлых веках, в сбившейся пряди у лба, в голосе. — Кажется. — У тебя футболка на полу. Ижань моргнул, посмотрел в сторону пола. Футболка действительно лежала у кресла, наполовину под ним, как упавший флаг. — Очень важная утренняя информация. — Я держу тебя в курсе. — Спасибо, лаоши. На слове «лаоши» Юнь Ци улыбнулся в подушку. Ижань опустился обратно, уткнулся лбом ему в плечо и полежал так ещё несколько секунд, слишком коротких, чтобы назвать их объятием, и слишком длинных, чтобы назвать случайностью. Через полчаса им нужно было выходить. Они собирались бестолково, как люди, которые впервые оказались в одном утре и ещё не знают, как в нём двигаться. Юнь Ци не мог найти второй носок. Ижань надел свою футболку наизнанку и заметил это только у двери, когда Юнь Ци, уже застёгивая часы на запястье, замер и посмотрел на него так, что Ижань остановился. — Что? Юнь Ци подошёл, взял его за плечи и развернул к зеркалу. — Хао-лаоши, ты весь швами наружу. Ижань посмотрел на отражение, потом на Юнь Ци через зеркало. — Это, наверное, метод. — Какой? — Быть честным хотя бы одеждой. Юнь Ци фыркнул, но не сразу отпустил его плечи. Ижань сам стащил футболку, вывернул, надел правильно. Волосы у него от этого растрепались снова, и Юнь Ци, не подумав, протянул руку, чтобы убрать прядь со лба. Ижань позволил, стоял спокойно, чуть опустив глаза, пока пальцы Юнь Ци касались его волос. Потом сказал: — Пошли. Опоздаем. Юнь Ци убрал руку. — Ты всегда такой скучный утром? — Я практичный. — Ужасное качество. — Оно спасает жизни. Ижань взял карту-ключ со стола, открыл дверь и, уже выходя, обернулся, потянулся и коротко, почти на ходу, поцеловал Юнь Ци в висок. — Пошли, Бубу. И в этом «Бубу», сказанном при дневном свете, среди разбросанных носков, недозастёгнутых часов и риска опоздать на общий трансфер, было столько невозможной, смешной, непрошеной нежности, что Юнь Ци на секунду забыл, куда они идут. Ижань уже был в коридоре. Юнь Ци вышел за ним и закрыл дверь. II На читке Ижань сел через два места от него. Это было правильно: слишком близко нельзя, слишком далеко — заметно, а через два места — ровно та дистанция, которую никто не считал дистанцией. Между ними сидел второй режиссёр с планшетом, напротив — сценаристка, ассистент с маркерами, двое актёров второго плана, у всех стаканы чая, распечатки, телефоны, ручки. Всё было рабочим, утренним, немного липким от жары, которая пробивалась даже через кондиционер. Юнь Ци отвечал на реплики, делал пометки на полях, спорил с режиссёром о темпе сцены и почти не смотрел на Ижаня. Почти. Ижань тоже почти не смотрел на него. Потом, где-то на втором часу, когда режиссёр начал долго объяснять мотивацию героя в середине серии и вся комната немного осела в креслах, Ижань под столом нашёл его руку. Просто нашёл. Его пальцы легли поверх пальцев Юнь Ци, чуть сбоку, осторожно, без права на движение, без возможности показать кому-то. Тёплые, спокойные. Большим пальцем Ижань на секунду провёл по запястью Юнь Ци, ровно там, где был тонкий бугристый шрам. Юнь Ци не сразу понял, что перестал слышать режиссёра. Он смотрел в сценарий, где была подчёркнута реплика Фань Сяо, и видел только руку Ижаня под столом. Не глазами — руками видел. Каждую точку касания. Косточку среднего пальца. Тепло между их ладонями. Смешную, почти абсурдную невозможность отреагировать, потому что вокруг сидели двенадцать человек, а режиссёр как раз повернулся к нему. — Юнь Ци, ты согласен? — Да, — сказал Юнь Ци. — С чем? В комнате засмеялись. Юнь Ци улыбнулся, быстро посмотрел в текст, нашёл, где они были. — С тем, что Фань Сяо здесь не злится. Он защищается. Режиссёр довольно кивнул. Под столом пальцы Ижаня не дрогнули, но Юнь Ци почувствовал, что тот улыбается. Не видел — почувствовал. Уже тогда, оказывается, умел. Когда читка закончилась, Ижань убрал руку первым. Не резко, не испуганно. Просто снял пальцы, положил ладонь на свой сценарий, закрыл папку, встал и спокойно поблагодарил режиссёра за правки. Всё было сделано безупречно. Никто ничего не заметил. Даже человек, сидевший между ними, не понял, что только что под столом происходила отдельная жизнь. Юнь Ци тоже встал, сказал кому-то «да, увидимся на площадке», кому-то «сейчас пришлю». Они вышли в коридор уже вместе. Ижань, проходя мимо, сказал негромко, почти не двигая губами: — Ты хорошо ответил. — Я не слышал вопрос. — Я понял. — И всё равно держал руку? — А что мне оставалось, — сказал Ижань тем же спокойным голосом. — Надо было спасать ситуацию. Юнь Ци посмотрел на него. Ижань шёл рядом, с папкой под мышкой, совершенно деловой, только уголки глаз выдавали смех. — Ты опасный человек, Хао Ижань. — Поздно заметил. И они пошли дальше по коридору так, будто говорили о расписании. III Юнь Ци зашёл в смежную гримёрку за своим телефоном. Он оставил его там утром, перед началом смены, рядом с зеркалом, и теперь, в перерыве, вернулся забрать. Дверь была приоткрыта. Внутри сидел Ижань — на высоком гримёрском стуле, лицом к зеркалу, с расстёгнутым воротом рубашки, потому что на следующую сцену ему был нужен другой костюм. Над ним стояла Сяо Линь с тонкой кисточкой в руке. Юнь Ци остановился в дверях. Сяо Линь его не видела — спиной была к двери. Ижань сидел прямо, с закрытыми глазами, как сидят на гриме, давая работать. Сяо Линь склонилась чуть ниже, провела кисточкой по тону у его ключицы — раз, второй, более тщательно, чем требовала просто кожа, и Юнь Ци вдруг увидел в зеркале, что именно она замазывает. Маленькое розоватое пятно, не похожее на синяк или ссадину. Слишком ровного, слишком живого цвета, чтобы быть случайностью. Сразу под ключицей, где утром, перед тем как Ижань вышел из его номера, Юнь Ци касался губами. Ижань про этот след, видимо, не знал. Или знал и забыл. Или знал и поэтому в этот раз застегнулся бы выше, если бы стилист дал другую рубашку. Юнь Ци смотрел в зеркало. Сяо Линь работала молча, аккуратно, профессионально. Кисточка прошла ещё раз. Тон взял почти весь след. Сяо Линь чуть склонила голову набок, оценила, добавила одну точку. Готово. И в этот момент она подняла глаза — в зеркало, не на Ижаня, а в зеркало, и увидела там Юнь Ци, стоящего в дверях. Они посмотрели друг на друга через стекло. Ровно две секунды. Сяо Линь не моргнула. Юнь Ци тоже. Никто ничего не сказал. Потом Сяо Линь, не меняя выражения, чуть кивнула — почти незаметно, как кивают, когда хотят сказать «я поняла». И вернулась к работе. Ижань так и сидел с закрытыми глазами. Юнь Ци, не входя, тихо отступил, забрал свой телефон уже из соседней гримёрки и вышел в коридор. У него внутри было одновременно жарко и тихо. Тихо — от того, что Сяо Линь увидела и не сказала. Жарко — от другого. От того, что его след сейчас замазывали, и что Ижань скоро выйдет на площадку чистый, безупречный, с готовой шеей, и что никто из съёмочной группы не узнает, что эта шея уже не вполне чистая, а уже его. «Мой», — подумал он отчётливо, в первый раз за все эти недели позволив себе это слово вслух у себя в голове. От него у Юнь Ци в груди стало тепло и тихо. IV Через несколько дней у них был дубль со сценой. По раскадровке Фань Сяо должен был опрокинуть Ю Шулана на кровать, упереться коленом между его ног, зафиксировать ему запястья над головой и поцеловать — грубо, настойчиво, без права отказа. Это была одна из самых физических сцен сценария. Снимали в павильоне, в декорации спальни, под белыми софитами, в окружении пятнадцати человек съёмочной группы. Юнь Ци был в чёрной рубашке Фань Сяо, расстёгнутой на верхние пуговицы. Ижань — в простой светлой футболке Ю Шулана. Они отрепетировали хореографию заранее. Знали, куда колено, куда руки, под каким углом голова. Знали, что между «начали» и «снято» нет ни одного лишнего сантиметра — всё прописано, всё для камеры. Между ними была только эта одна тонкая полоса служебных пауз: когда камеру выставляли заново, когда оператор спорил со светом, когда режиссёр просил всех замереть на пять минут, чтобы перенастроить рельсу. В эти паузы актёрам разрешали оставаться в мизансцене, чтобы не сбивать положения. То есть Ижань всё это время продолжал лежать на спине на казённом матрасе, под софитами, а Юнь Ци продолжал находиться сверху — на коленях, упёршись одной рукой в матрас у его плеча, второй держа Ижаневское запястье. В первый такой перерыв, минут пять, Юнь Ци держал положение строго. По раскадровке. Не двигался. Дышал ровно. Ижань под ним тоже не двигался, только закрыл глаза. Во второй перерыв, минут десять, ассистент по свету ушёл за каким-то фильтром, и Юнь Ци услышал, как Ижань под ним коротко, едва различимо выдохнул. И почувствовал, как тёплые ладони Ижаня — которые по сценарию должны были оставаться прижатыми к матрасу над головой — медленно соскользнули по простыне вниз и легли ему на бёдра. Юнь Ци застыл. Ижань на него не смотрел. Лежал, прикрыв глаза, как будто отдыхал. Лицо у него было абсолютно рабочее, спокойное, никакое. А ладони на бёдрах Юнь Ци — большие пальцы у его тазовых косточек, остальные пальцы по бокам, не сжимая, просто держа, — эти ладони были не рабочие совершенно. Они ласкали. Очень тихо, очень медленно, через ткань. Большой палец Ижаня очертил полукруг у косточки и вернулся. Ещё раз. И ещё раз. Юнь Ци смотрел на Ижаня и понимал, что видит впервые: Ижань тоже умеет брать. Уже несколько недель у них есть всё это — общие ночи, общие утра, его рука под чужим столом, чужой след у чужой ключицы, который замазывает Сяо Линь, — и весь этот месяц Юнь Ци про себя считал, что инициатива в их паре одна, его. Он приходит. Он первый. Он ведёт. Ижань позволяет. И вдруг в этой служебной паузе, на двух чужих ладонях у себя на бёдрах, выяснилось другое. Ижань тоже умеет. Просто Ижань умеет это в очень узких границах, в очень коротких окнах, которые сам себе разрешает: между «снято» и «начали», между ночью и утром, в служебных паузах, которые можно держать рабочим лицом. Юнь Ци очень тихо положил свою свободную ладонь поверх его руки. На секунду. Только чтобы Ижань понял, что он понял. Ижань под ним чуть приоткрыл глаза — самую малость, на одну долю секунды, — и снова закрыл. — На местах! — крикнул помощник режиссёра. — Через минуту начинаем! ладони Ижаня ушли с бёдер Юнь Ци мгновенно, без рывка, точно так же тихо, как пришли. Они скользнули обратно по простыне вверх и легли в правильное положение — кисти к подушке, ладонями вверх, как будто их там кто-то фиксировал. — Камера! Звук! Начали! Юнь Ци склонился к губам Ижаня по раскадровке. Прижал его запястья, как было прописано. Поцеловал, как было прописано, грубо, без подготовки. Никто из съёмочной группы ничего не понял. Ижань под ним отыграл Ю Шулана идеально: сначала сопротивление, потом сдача, потом тот самый момент, на котором режиссёр настаивал. Дубль вышел чистый. Режиссёр был доволен. Когда крикнули «снято», Юнь Ци поднялся, помог Ижаню встать и пошёл переодеваться. Он теперь видел: Ижань умеет хотеть. Просто Ижань умеет это в подсобных проёмах работы, в минутах между делом, в коротких разрешённых паузах. А утром, на людях, после смены у него такого проёма нет, и он не делает. V На ночной рынок они выбрались в пятницу. Ижань сказал, что Стару нужно гулять. Юнь Ци сказал, что Стару нужно спать, как всем нормальным людям и собакам после смены. Стар в этот момент радостно прыгнул на Юнь Ци лапами и лизнул его в подбородок. — Предатель. Стар вилял хвостом так, будто был полностью согласен со всеми обвинениями. На рынке было шумно и влажно. Жар от сковородок смешивался с запахом жареного чеснока, рыбы, сладких фруктов, мокрого асфальта и бензина от мопедов. Над прилавками висели гирлянды, где-то играла музыка, продавцы кричали друг другу, туристы стояли в очередях, Стар пытался сунуть нос в каждый пакет. Юнь Ци держал поводок коротко. Ижань шёл рядом, в очках, потому что забыл линзы в номере, и эти очки делали его каким-то невыносимо домашним. Не Хао-лаоши с плакатов, не Ю Шулан, не человек с безупречной улыбкой для интервью, а просто Ижань, который щурится на меню, потому что не понимает, что там написано, и морщит нос от слишком резкого запаха соуса. — Тебе идёт. — Что? — Не понимать меню. Ижань посмотрел на него поверх очков. — Спасибо. Всегда мечтал, чтобы мне это шло. — Ещё очки. — Очки мне идут больше, чем незнание меню? — Спорный вопрос. Ижань тихо засмеялся. У него был совсем другой смех, когда он не боялся, что его услышат. Ниже, свободнее, грудью. Стар на этот смех немедленно отозвался радостным коротким лаем и подпрыгнул так, что чуть не вырвал поводок. — Видишь, — сказал Юнь Ци, — даже собака согласна. — С чем? — Что тебе идёт. — Что именно? — Всё это. Ижань не ответил. Он мог бы пошутить. Мог бы сказать, что Юнь Ци опять несёт ерунду от недосыпа. Вместо этого стоял у ограждения канала, с пластиковым меню в одной руке и поводком Стара в другой, и смотрел на него поверх запотевших очков. И впервые за весь этот месяц подумал, что и эта секунда тоже его. Не украденная между «камера» и «мотор», не вырванная в служебной паузе у павильонной кровати, а другая — шумная, мокрая, пахнущая чесноком и бензином, и никем не учтённая. У него в руке поводок своей собаки. На носу запотевшие очки. Рядом стоит Юнь Ци и говорит «тебе идёт всё это» так, будто предлагает ему не комплимент, а место в мире. Он позволил себе не спрятать улыбку. — Тогда води, — сказал он. — Что? — На рынок. Ты же сказал — чаще. Юнь Ци посмотрел на него несколько секунд, а потом улыбнулся так широко, что Ижань понял: эту улыбку уже поздно было не заслуживать. — Буду. Регулярно. По графику. Для здоровья. — Моего или Стара? — Обоих. Но Стар проще поддаётся воспитанию. — Бубу. — Что? — Осторожнее. — С чем? — С тем, как ты смотришь. Юнь Ци не отвёл глаз. — А как я смотрю? Ижань мог бы отшутиться. Время ещё было, секунда ещё не закрылась. Он вместо этого протянул палочку с жареным рисом Юнь Ци прямо к губам. — Ешь. Юнь Ци откусил. Медленно, не переставая смотреть. Ижань держал палочку ровно. Рис был острый, с чем-то солёным, масло блестело на деревянной шпажке, от соседнего прилавка тянуло дымом. Стар сел у их ног и тяжело вздохнул, как взрослый человек, уставший ждать, пока люди разберутся со своими странностями. — Лаоши. — Мм? — Ты сейчас тоже. — Что тоже? — Смотришь. Ижань почувствовал, что очки опять запотели. На этот раз, может быть, не от супа. Он опустил взгляд первым — не от стыда, а чтобы удержать это внутри, не расплескать перед шумным рынком, перед Старом, перед продавщицей, которая улыбалась им, ничего не понимая, но явно одобряя сам факт их существования рядом. Потом Юнь Ци забрал у него палочку, отломил другой кусок риса и поднёс ему. — Теперь ты. Ижань наклонился и откусил. Со стороны это было ничем. Двое актёров после смены едят на ночном рынке, выгуливают собаку, смеются над непонятным меню. Никакой сцены, никакой драмы, никакой причины, по которой это должно было потом остаться в памяти. А Ижань уже знал, что останется. Останется вот это: Юнь Ци с пластиковым контейнером манго в одной руке и поводком в другой; Стар, который тянет к ближайшему пакету; очки, запотевшие от супа; рис на палочке; и ощущение, что между ними на несколько минут открылось что-то такое простое, что нельзя ни сыграть, ни объяснить. Просто жизнь, не обещанная, не разрешённая, не названная. Но на несколько минут — их. VI Утром после рынка Ижань снова встал первым. Юнь Ци проснулся не от прикосновения, а от щелчка двери ванной. Лежал в постели один, в смятом тёплом гнезде, лицом к подушке, где ещё оставался след чужой головы. За шторами уже светало, кондиционер гудел неровно, телефон на тумбочке показывал что-то около шести. Он не сразу открыл глаза. Сначала улыбнулся в подушку, потому что помнил рынок — очки, рис на палочке, Стара, который облаял собственное отражение в витрине, Ижаня, смеющегося так, что у него дрожали плечи. И ещё — то, как уже в номере Ижань долго снимал очки одной рукой, второй удерживая Юнь Ци за край футболки, будто боялся, что тот исчезнет, если его не держать. Дверь ванной открылась. Юнь Ци повернул голову. Ижань вышел уже одетый. Не в той мятой домашней футболке, в которой ночью ел манго на кровати. Не в рубашке Юнь Ци, как иногда бывало, когда они не успевали разбирать вещи. В своей. Тёмной, застёгнутой, аккуратно заправленной. Волосы влажные, зачёсаны назад. В руке телефон. На лице ещё не полная рабочая улыбка, но уже её утренняя основа — собранность, мягкость, готовность быть разумным. — Тебе к семи на радио, — сказал Ижань, глядя в экран. — Машина внизу в шесть сорок. Я встречу тебя там, у входа. Юнь Ци смотрел на него из постели. — Доброе утро и тебе. Ижань поднял глаза. На секунду лицо у него изменилось. Тепло пробилось сквозь собранность так быстро, что почти сразу ушло, но Юнь Ци успел увидеть. Всегда успевал. Может быть, в этом и была проблема. — Доброе утро, — сказал Ижань тише. Юнь Ци сел, простыня съехала с плеча. — Ты уже уходишь? — У меня созвон с агентом. Потом грим. Потом радио. — Ижань чуть помолчал. — Поспи ещё. У тебя есть минут сорок. Поспи ещё. Те же слова, заботливые, тёплые, почти нежные, если не прислушиваться к тому, как быстро они ставят всё на место. — Угу, — сказал Юнь Ци хрипло. — Посплю. Ижань подошёл к кровати. Юнь Ци почему-то решил, что он сейчас наклонится и поцелует его. Может быть, в висок, как тогда. Может быть, в губы. Любой маленькой глупости хватило бы. Ижань наклонился и поправил ему одеяло у плеча. Аккуратно, почти машинально, так, как поправляют человеку, о котором заботятся, но которого уже оставляют. Пальцы задержались на краю одеяла на одну лишнюю секунду. Потом ушли. — До встречи на площадке, Бубу. И в этом «Бубу» было всё ещё столько тепла, что Юнь Ци не имел права обижаться. Дверь закрылась тихо. Юнь Ци остался сидеть в постели, в комнате, где ещё пахло жареным чесноком, манго, их кожей и дешёвым гостиничным шампунем. Смотрел на дверь. Потом на подушку. Потом на одеяло у своего плеча, поправленное так аккуратно, будто это и было самое главное, что Ижань мог сделать утром. Он опять, подумал Юнь Ци. Без злости, почти спокойно. Не ушёл, не оттолкнул, не передумал, не сделал вид, что ночи не было совсем. Это было бы проще, и на это можно было бы обидеться честно. Ижань сделал другое. Он оставил тепло. И убрал из него главное. Юнь Ци провёл ладонью по лицу, лёг обратно, повернулся на бок и обнял подушку, на которой спал Ижань. Ткань ещё держала его запах. Это было нечестно: запах оставался дольше, чем сам человек. На тумбочке у кровати лежало кольцо. Ижань опять снял его вчера и забыл. Это случалось часто — кольцо мешало в гриме, и Ижань привык снимать его перед сменой; половину этого месяца оно жило у Юнь Ци на тумбочке, и Юнь Ци возвращал его вечером, иногда уже на площадке, незаметно сунув Ижаню в карман пиджака. Сейчас он протянул руку и взял кольцо себе в ладонь. Тонкое, потёртое, тёплое от дерева. Он сказал себе, что всё нормально. Что Ижань такой. Что утром у него в голове график, машины, созвоны, агент, площадка. Что он заботится — правда заботится. Что ночью смеялся, держал его за футболку, кормил рисом с палочки, называл Бубу так, что у Юнь Ци внутри становилось светло. Что сейчас, если подумать, тоже назвал. Просто уже у двери, просто уже с телефоном в руке, просто уже одной ногой в день, где они снова коллеги. Юнь Ци закрыл глаза. Сон не шёл. Окно, подумал он, сам не зная, почему именно это слово пришло первым. Просто окно. Между двух стен. В него можно было дышать, пока оно открыто. Можно было смеяться, путать одежду, держать руки под столом, кормить друг друга с палочки, видеть свой собственный след у чужой ключицы. Можно было думать, что это похоже на жизнь. Но у окна всегда есть рама. Ижань умел закрывать её по утрам очень тихо. Юнь Ци уснул только ближе к семи, за десять минут до будильника. На радио они встретились у служебного входа. Ижань уже был там, свежий, собранный, с двумя стаканами кофе в руках. — Доброе утро. — Доброе, Хао-лаоши. Ижань протянул ему кофе. На секунду их пальцы коснулись. Окно ещё было открыто. Просто теперь Юнь Ци знал, что к утру его всегда немного закрывают.