Алекс

      В мае 2001 меня отправили в Испанию, к тёте Терезе. Туда позже должна была приехать Соня и забрать меня с собой в Амстердам. Хотя летом мне должен был бы исполниться двадцать один год, меня продолжали принимать за тинэйджера, потому что я выгляжу младше своего возраста. Тётя, как обычно, не стала встречать меня в аэропорту «Эль-Прат», а прислала очередного своего секретаря. Он стоял с табличкой, на которой была написана моя фамилия и изображал, что ему совершенно всё равно, смотрит на него кто-нибудь или нет. Соня как-то упоминала, что секретари меняются у её матери раз в несколько месяцев — странно, на мой взгляд, ведь такая текучка не способствует сохранности данных. Этот был испанцем лет двадцати семи или около того, с синими глазами и смуглой кожей, высокий, широкоплечий, в хорошем костюме и сияющих ботинках, с приглаженными волосами, а лицо того типа, какие обычно помещают на бутылках с шампунем — красивое и не запоминающееся. Лоск человека, который хочет, чтобы его считали элитой — такое было моё первое впечатление. Я подошёл к нему, он заулыбался, сказал, что его зовут Луис, стал расспрашивать, как я долетел и всё такое. По-английски он говорил очень хорошо, хотя и с некоторым акцентом. Я пытался отвечать на вопросы, помня про «социализацию», но получалось так себе. Мы забрали багаж, вышли из аэропорта и пошли к тётиной машине, она осталась прежней, шофёр тоже.       Я не смотрел в окно, у меня была с собой книга, но и не читал тоже — только делал вид. Мне не хотелось разговаривать с Луисом, хотя я чувствовал, что по натуре он очень общительный. В Барселоне я был несколько раз, однажды даже провёл у тёти полгода, когда мне было двенадцать, но город знаю плохо. Он всё время кажется мне каким-то ненастоящим, словно декорации на съёмочной площадке. Соня пыталась мне объяснить про Гауди, но его архитектура вызывает у меня головокружение и тошноту. К тому же в Испании слишком солнечно. Я успел задремать по дороге, Луис разбудил меня уже когда мы приехали. Он сделал виноватое лицо и объяснил, что госпожа Тереза уехала за город по важным делам. На самом деле ей просто не хотелось видеться со мной. Впервые мне пришло в голову, что я её пугаю.       Эта мысль не могла возникнуть раньше, но после того случая в клубе — да-да, с исчезновениями, убийствами или что там было — я подумал, что, может быть, во мне тоже есть что-то чудовищное. А вот Луис не боялся. Так что моя теория могла потерпеть крах просто по причине несносного характера моей тётушки.       Шофёр ушёл, мы остались с Луисом одни. Наверняка тётя наказала ему развлекать меня, потому что, убедившись, что я больше не сплю, Луис то и дело пытался затеять разговор. Моё молчание или редкие ответы его не смущали — похоже, ему просто нравилось слушать звук собственного голоса. В конце концов, сообразив, что у меня джетлаг, он оставил меня в покое. Я принял душ и лёг спать. Всё это я запомнил очень хорошо. Я, конечно, не возьмусь слово в слово передавать всё то, что болтал Луис, или описывать обстановку своей комнаты (описывать там особо было нечего, она напоминала дорогой гостиничный номер в «домашнем» стиле), но хочу показать, что находился в здравом уме и твёрдой памяти. То есть — внимание! — в Барселоне всё ещё было о’кей.       Моя привычка существовать преимущественно по ночам сыграла со мной злую шутку: разница между моим родным городом и Барселоной составляла шесть часов, так что здесь я из злостной «совы» превратился в бодрого «жаворонка». Прекрасно выспавшись, я поднялся в шесть утра, за полчаса до восхода солнца. Это было ужасно. Я не мог заснуть, потому что мой организм ещё не успел перестроиться на европейское время, и я точно знал, что днём мне станет плохо, потому что так обычно и происходило. Это качество у нас было общее с отцом и давало серьёзные опасения, что я мог унаследовать его болезнь, ведь в моём возрасте он тоже не подозревал о грядущих осложнениях. В детстве я нормально переносил день, но постепенно солнечный свет стал меня угнетать, поэтому я обычно искал себе какую-нибудь ночную работу. Вернее, я бы с огромным удовольствием просиживал бы у себя в комнате, читая книги и слушая музыку, но кто-то из маминых «продвинутых» знакомых сказал, что таким образом я могу превратиться в асоциальное чудовище, а потом все психологи тоже в один голос твердили, что мне нужна социализация, так что от работы было не убежать. Как я учился в школе? Честно говоря, я плохо помню этот период. Для меня он не ознаменовался никакими радужными воспоминаниями.       В общем, в тот день я встал слишком рано по всем меркам, умылся, позавтракал тем, что приготовила для меня экономка (или кто она там была? очень милая женщина), и пошёл погулять по городу.       Наверное, я не очень хочу рассказывать о том, что со мной было в Барселоне, поскольку самым интересным (и новым) оказался этот тётушкин Луис, а всё остальное было для меня уже знакомо. В тот день за обедом Луис слегка пожурил меня за то, что я ушёл гулять один (хотя я уже давно не ребёнок — не знаю, что там про меня ему тётя рассказывала), а потом сообщил, что у него заготовлена целая программа для меня.       Я даже раздумал есть ложку супа, которую уже было поднёс ко рту. Луис выглядел хитрым и интригующим. Он сказал, что программа мне непременно понравится, но что первым делом надо отправиться в Рим. Мне расхотелось есть суп окончательно. Я уже был в Риме, но очень давно, и толком его не запомнил. Госпожа — Луис имел в виду тётю Терезу — всё знает и ничего против не имеет, а Соне тоже будет удобнее забрать меня именно из Рима. Всё решено.       Так как мне в любом случае не особенно-то хотелось оставаться у тёти, то я подумал — почему нет? — и согласился. А в Риме можно будет, при случае, изменить план. Отлично, сказал Луис, значит, сегодня вечером мы вылетаем в Рим, места в самолёте уже есть. И продолжил наконец собственный обед. А я в смятении ушёл в свою комнату, чтобы уложить вещи — хотя они пока что даже и распакованы не были.       К 18:00 по местному времени мы приехали на аэродром, но почему-то сразу же отправились в частный сектор, где нас ждал маленький самолёт. Я удивился и спросил, чей это, а Луис ответил, что его предоставили партнёры. Так что мы погрузились без всякого досмотра и просто взяли и полетели в Рим, это не заняло много времени. Во время этого путешествия я думал о том, что Луис на самом деле может оказаться подставным секретарём. Он мог каким-то образом обмануть или даже ликвидировать тётушку, а меня похитить, чтобы потом потребовать выкуп. Я пытался возбудить в себе жалость к тёте Терезе, но получалось не очень хорошо, и от этого я чувствовал себя тоже не очень хорошо — всё-таки нельзя желать кому-то ликвидации только за то, что ты ему не нравишься. С другой стороны, Луис меня не неволил, да и вообще всё было, вроде бы, вполне дружелюбно.       Из иллюминатора самолёта Италия была видна насквозь: вот тут море, вот тут суша, а дальше снова море. Когда мы приземлились, уже темнело и темнело очень быстро. Запахи напоминали Барселону и вместе с тем были другими. Хотя я был в Риме совсем маленьким — мне, наверное, было года два или три, — я отчего-то почувствовал, будто вернулся домой, и даже дышать стало легче. Может быть, ещё и оттого, что больше не угнетало присутствие-отсутствие тёти Терезы.       После самолёта нас уже ожидала машина, я подумал, что в таких, наверное, ездит итальянская мафия — машина была немного старомодная, но шикарная, чёрная и блестящая. Шофёр был в форме. Пока мы шли к машине, Луис сказал, что её тоже предоставили партнёры, а сейчас мы поедем на виллу. Мы поехали в город, потом по улицам, поднялись на холм, покрытый лесом, и наконец доехали до виллы, это оказался старинный дом (примерно такого же размера, как и наш, в два этажа) с огромным садом и фонтаном во дворе. Из дома вышел мужчина, я решил, что это дворецкий или управляющий; они поговорили с Луисом по-итальянски, затем Луис пригласил меня в дом, сказав, что вещи занесут. Дом изнутри оказался таким же старинным, как и снаружи, хотя было видно, что не все вещи настолько уж старые. Например, картины в холле напомнили мне те, которыми обычно занималась Соня — большие такие абстракции. Комната, где меня поселили, находилась на первом этаже, у неё был отдельный выход в сад. Стены в ней на одну треть снизу были обиты деревом, а выше — просто побеленные, пол деревянный, потолок сводчатый. В комнате была огромная двуспальная кровать с резными столбиками, старинный (и пустой) платяной шкаф с зеркалами на внутренней стороне створок, маленький стол и небольшая табуретка в одном углу и высокий антикварный стул в другом. Светильник был в форме канделябра, но с лампочками вместо свеч. На стенах висело несколько картин — акварели с итальянскими пейзажами, выглядели они тоже старыми. Ванная здесь была собственная и преогромная, полная зеркал и итальянской плитки, с новой, но «под винтаж» сантехникой. Тот же самый итальянец, которого я уже видел, занёс мои вещи, потом забежал Луис и сказал, что ужин через полчаса. Я подумал, что всё это похоже на внезапный хулиганский побег от тётушки.       За ужином кроме меня и Луиса была ещё пожилая пара, Луис представил их как хозяев виллы, и ещё двое молодых парней, одному на вид лет двадцать пять, другой, должно быть, был моим ровесником. Все были очень дружелюбны, говорили по-итальянски, и если обращались ко мне, то Луис переводил. Моё молчание их не смущало. Я гадал, знают ли они тётю или родителей, или, быть может, Соню. Звали их (пожилую пару) Луиджи и Аличе, а парней — Бруно (старшего) и Маттео. Я так и не понял, были ли все четверо близкими родственниками, на мой взгляд, молодые люди не слишком походили на старших. Сеньор Луиджи и сеньора Аличе выглядели лет за шестьдесят, загорелые, сухощавые, с чёрными глазами и сильной проседью в волосах. Бруно был настоящий брутальный здоровяк с короткой стрижкой, хотя голос его был мягким, а Маттео показался мне немного на взводе. Я подумал, что он тоже может не любить социализироваться. Или, может быть, он что-то принял. Он то и дело прятался за падающей на глаза длинной кудрявой чёлкой и всё время кидал в мою сторону любопытные настороженные взгляды. Так или иначе, но ужин прошёл хорошо, Луис шутил и смеялся за всех сразу, иногда ему вторили сеньор Луиджи (пусть и не так громогласно) и сеньора Аличе (ещё тише), оба они прикрывали во время смеха рот салфетками. Парни улыбались и переглядывались, как будто у них был собственный язык, причём улыбка Маттео была какой-то ассиметрично-кривой и немного портила его в общем красивое, но нервное лицо.       После ужина я спросил, можно ли отсюда позвонить домой, в Штаты. Я собирался сделать это за счёт моей семьи, но Луис категорически отказался и сказал, что всё оплатит «фирма». Так что я позвонил маме и сказал, что уехал ненадолго в Рим, и что Соня заберёт меня отсюда. Я спросил адрес виллы, и Луис, широко улыбаясь, продиктовал мне не только адрес, но и телефон. Мои фантазии о похищении это изрядно пошатнуло.       Я вернулся в комнату, разобрал вещи, а затем решил выйти на улицу — было уже совсем темно. Так как за ужином Луис перевёл мне слова сеньора Луиджи — «мой дом — это твой дом», то я подумал, что ничего страшного не случится, если я немного погуляю вокруг виллы.       С холма, из-за кустов, доходящих до балюстрады, открывался прекрасный вид на город, который напоминал разлившееся море огоньков. У виллы за моей спиной светилось несколько окон да горел фонарь во дворе — не слишком много света. Что-то прошуршало в кустах, и я невольно сделал шаг назад.       Почти сразу же передо мной выросла фигура, которую я сперва испугался, пока не узнал Маттео. Он ухмыльнулся и, подойдя, протянул мне сигаретную пачку. Я покачал головой, показывая, что не курю. Маттео пожал плечами и закурил сам. Запах от этого табака был очень приятным, немного напомнил мне запах марихуаны (хотя марихуану я не курю, но запах её знаю, поскольку на своих ночных работах с чем только не сталкивался).       Куря, Маттео всё время присматривался ко мне из-под полуопущенных век, чему-то улыбался и поплёвывал. Я был бы рад отойти, но мне казалось это невежливым. Так что я торчал рядом с ним возле кустов, переводя взгляд с его странного улыбающегося лица на городские огни и обратно.       Неожиданно промчавшаяся почти на уровне глаз стайка летучих мышей заставила меня вздрогнуть. Мыши неистово пищали, охотясь на насекомых в тёплом воздухе.       Маттео хмыкнул.       — Ты один? — спросил он. Акцент был довольно сильный, но слова я понимал.       — Прости?       — Ты здесь один?       — Вообще-то мы, вроде как, стоим тут вдвоём.       Маттео мотнул головой.       — Нет. Я имею в виду… здесь, в городе.       — А-а… Да, наверное. Я немного знаю Луиса…       — «Немного знаю Луиса», — передразнил меня Маттео.       — А это что, проблема?       — Ты — это проблема.       Я почувствовал, как сжалось горло. Ненавижу оказываться в подобных ситуациях. С другой стороны, хорошо, если кто-то говорит тебе об этом сразу (почти) и напрямую. Я заставил себя улыбнуться. Мне не хотелось оправдываться.       — Я могу уйти. Найду гостиницу. Позволь мне позвонить моим родителям…       — Ты не понял. — Маттео затянулся в последний раз и метнул окурок за кусты и балюстраду. Он продолжал смотреть исподлобья, но больше уже не улыбался. — Ты всегда проблема. Доброй ночи.       Он резко развернулся и скоро исчез в темноте.       Некоторое время я продолжал стоять на месте, пытаясь успокоиться. Мысли у меня расползались в разные стороны. Выражал ли Маттео точку зрения всей семьи или это был его личный взгляд? И почему я «всегда проблема»?       Здесь было около десяти часов вечера, в моём родном городе — на шесть часов меньше, то есть, мой «день» ещё только начинался. Я ещё немного побродил по тёмному парку, потом вернулся в комнату и решил почитать, но читал недолго. Около полуночи кто-то по-кошачьи поскрёбся в стеклянную дверь. Я оторвался от книги и увидел Луиса. На нём уже не было костюма, он переоделся в джинсы и футболку (из-под рукава на левом плече выглядывала татуировка) и сразу стал похож на франтоватого преступника. Через руку у него была перекинула кожаная куртка.       — Проходил мимо и увидел, что ты не спишь, — сказал он, жизнерадостно улыбаясь, когда я впустил его внутрь.       — Я вообще не сплю по ночам обычно, — признался я. Потом решил на всякий случай рассказать о беседе с Маттео — все психологи дома уверяли, что именно так и следует поступать: прояснять любые недоговорённости как можно скорее. Луис, выслушав мой рассказ, к моему удивлению, расхохотался.       — Малыш любит корчить из себя крутого парня, — пояснил Луис, отсмеявшись. — Бруно уже вырос из этого возраста.       — Но то, что я здесь…       — Ты слышал, что сказал дон Луиджи? Его дом — это твой дом.       Луис назвал сеньора Луиджи «доном», и я сразу ощутил привкус спагетти-вестернов, которые так любил отец (и мама тоже, но только если в них был Клинт Иствуд и не слишком много насилия — что, по-моему, невозможно одно без другого). Видимо, воспоминание отразилось на моём лице, поскольку Луис вздёрнул брови и сказал:       — Смотри-ка, ты умеешь улыбаться! — и похлопал меня по плечу. Потом поднялся и, уже направляясь к двери, словно бы спохватился:       — Ты ведь всё равно не собирался спать, так?       Я кивнул.       — Тогда, может быть, составишь мне компанию?       Вероятно, с самого начала он именно за этим и приходил — чтобы всё-таки навязать своё общество. Возможно, Луис просто исполнял наказ тёти Терезы (хотя ей, наверное, вообще было на меня плевать) или даже моих родителей. Такое ведь вполне было бы в их духе. Сказать, что у меня был недавно плохой период и всё такое. С одной стороны, мне от этой мысли стало тошно (сплошной контроль), но с другой — я ведь и правда не собирался спать. Несмотря на все перелёты последних дней я чувствовал себя очень даже неплохо. На всякий случай я всё же спросил:       — В чём именно нужно составить компанию?       Луис широко улыбнулся, продемонстрировав в очередной раз все свои белоснежные зубы.       — В небольшой прогулке по Риму. Тебе это будет полезно.       Психологи и родители встали перед моими глазами как наяву и дружно проартикулировали слово «социализация».       — Хорошо, — сказал я.              До полнолуния ещё оставалось несколько дней, но луна светила ярко. И лунный свет, и темнота были совсем не такими, как в Вашингтоне — свет казался маслянистым и чуть-чуть оливковым, а темнота — гуще и мягче. Луис надел свою куртку, а я остался, как был — чёрные, немного дырявые джинсы, чёрная футболка, чёрные кеды, чёрная бейсболка, которую я повернул козырьком назад, чтобы не мешал. Луис сел на мотороллер, я устроился позади него. (Позже я узнал, что мотороллеры в этом городе — основной способ передвижения, как велосипеды в Амстердаме.) Пока мы катили с холма, а потом проезжали по улицам и улочкам — некоторые были ярко освещены, на них попадались люди, по отдельности и группами, другие тонули в темноте и безмолвии — я почти забыл о том, что «составляю компанию» Луису. Поездка сама по себе оказалась приятным времяпрепровождением. К тому же, Луис на удивление мало говорил, и это тоже было хорошо. Я мог погрузиться в свои мысли и наблюдать римскую ночь. Мы петляли по разным улочкам, не останавливаясь, уже, наверное, больше часа, спать мне не хотелось абсолютно. Я немного удивлялся тому, что Луис как будто нарочно старался избегать достопримечательностей — совсем этого ему, конечно, не удалось, потому что в Риме почти везде торчит что-нибудь древнее, но до Колизея мы так и не доехали.       Наконец, заехав в узкий тёмный переулок, Луис остановился и слез с мотороллера. Я последовал его примеру. Высоко над нашими головами между домами были протянуты верёвки, на которых сушилось бельё, ещё выше было видно небо, усыпанное звёздами. Окна домов были темны. Мысль о том, что сейчас может произойти что-нибудь неприятное — например, Луис убьёт меня (если предположить, что он ликвидировал тётю Терезу) — мелькнула у меня в голове, но я постарался её отогнать. Это было бы слишком просто. Луис подошёл ко мне, обнял меня за плечи и повёл к одному из чернеющих подъездов.       — Куда мы идём? — спросил я его и тут же вспомнил эпизод из фильма «Интервью с вампиром».       — Это часть прогулки, — уклончиво ответил Луис.       Он нажал на кнопку звонка возле двери, звука я не услышал. Мы прождали несколько минут, и наконец дверь открыла очень маленькая старая женщина в чёрном платье и белом переднике, похожая на горничную. Увидев нас, она заулыбалась, показывая золотые зубы, и заговорила по-итальянски. Луис, тоже улыбаясь, ответил ей, и мы вошли внутрь. В подъезде было почти совсем темно, только возле статуи Девы Марии в нише напротив входа горела лампадка. Мы вместе направились туда, потом женщина попрощалась, откланялась, и ушла по коридору налево, а мы с Луисом пошли направо. За нашими спинами хлопнула дверь и проскрежетал засов — старая горничная заперлась в своей квартире.       Луис так и продолжал обнимать меня за плечи, и где-то я даже был этому рад, потому что мной овладело чувство неловкости: я-то, конечно, спать не хотел, но остальные жильцы дома, наверное, всё-таки уже спали. Мои глаза обычно быстро привыкали к темноте, но я думал о том, видит ли Луис так же хорошо или просто знает дорогу. Коридор был очень, очень тёмным.              

***

             Когда я проснулся, день уже клонился к вечеру — это было понятно по освещению и общему ощущению. Я лежал в комнате, которую только вчера занял на вилле, в своей кровати. На стуле рядом была сложена моя одежда, под стулом — кеды. Некоторое время я лежал, вспоминая прошедшую ночь. То, как мы с Луисом отправились на мотороллерную прогулку по Риму, я помнил хорошо, но всё, произошедшее потом, было каким-то неясным. Должно быть, я заснул по дороге. Может быть, я выпил? Я вообще отвратительно переношу спиртное, а после того, что случилось со мной осенью двухтысячного года, я боялся выпивки как огня. Но если я всё-таки выпил, то это должны были быть какие-то исключительные обстоятельства… Тут же я подумал, что если бы я действительно выпил, то это бы чувствовалось. Но никакой головной боли, никакой тяжести в желудке — вообще ничего, что при этом полагается — не было. Тогда я решил, что, должно быть, по-настоящему устал вчера.       Я встал с кровати и, только зайдя в ванную, обнаружил, что полностью обнажён, хотя привычки спать голым у меня тоже не было. Мне это показалось странным. Не мог же я впасть в беспамятство настолько…       Что-то тёмное и таинственное произошло вчера ночью после поездки с Луисом (в реальности которой я уже тоже начинал сомневаться). Я понял, что мне нужно будет непременно посидеть и постараться вспомнить, что именно случилось, но сперва надо было что-нибудь съесть — я чувствовал сильный голод. Я оделся и прошёл в холл, затем в столовую (где мы ужинали накануне), но никого не встретил. С улицы мне послышались голоса, и я решил выйти. Двор тоже был пуст, голоса доносились из сада, я последовал туда. Издали я увидел Маттео, Бруно и Луиса, они ссорились. Вернее, ссорился только Маттео — сразу с обоими — а старшие как будто пытались что-то ему доказать. Разговор происходил на итальянском, так что я ничего не понимал, оставалось только надеяться, что речь идёт не обо мне (но я тут же подумал, что, во-первых, не такая уж я важная птица, а, во-вторых, Луис мне накануне, кажется, что-то говорил насчёт того, чтобы я не беспокоился). Маттео заметил меня первым и прервал свою речь на полуслове, сохранив на лице свою немного презрительную однобокую улыбку.       — Доброе утро! — громко сказал он мне, когда я подошёл ближе.       — Добрый вечер! — тут же подхватил Луис, заулыбавшись.       — Доброй ночи! — сказал Бруно, и все три расхохотались, как будто и не ругались до этого.       — Как спалось? — спросил Маттео.       Я пожал плечами.       — Нормально.       Солнце заходило где-то за моей спиной, освещая троицу оранжевым светом.       — В доме никого нет. — Я махнул рукой в сторону виллы.       — А, они уехали. — Маттео уже достал сигарету и раскуривал её.       — Ты голоден? — повернулся ко мне Луис.       Я кивнул.       — Сейчас всё организуем…       Маттео фыркнул, развернулся и пошёл прочь.       Бруно жестом показал, что брат у него уже поперёк горла и быстрым шагом пустился за ним. Они снова принялись спорить о чём-то, но уже не так громко, как до этого.       — Я точно не помешал? — на всякий случай спросил я у Луиса.       — Абсолютно точно! — К моему удивлению, он выглядел чрезвычайно довольным. Он обнял меня за плечи и повёл к вилле. Наверное, надо было бы поинтересоваться, куда уехали Луиджи и Аличе (не туда ли, куда и тётя Тереза?), или хотя бы спросить, о чём Маттео спорил с Луисом и Бруно, или даже почему Луис так хорошо говорит по-итальянски и распоряжается в этом месте, словно хозяин, но на самом деле мне куда приятнее было просто помолчать, поскольку и сам Луис молчал тоже, только продолжал таинственно улыбаться. Сегодня на нём были светлые слаксы и рубашка-поло, Маттео и Бруно тоже были одеты подобным образом.       Вечер был душным, с восточной стороны небо затянуло тёмной пеленой, да и солнце довольно скоро утонуло в тучах; быстро темнело. Луис провёл меня на просторную кухню, там тоже было пусто, и, усмехаясь, указал на стол, где, накрытый полотенцем, меня дожидался завтрак (или обед, или ужин).       — Сеньоры летом обычно уезжают за город, прислуга вместе с ними, — объяснил Луис, и я ничего не сказал ему в ответ, хотя здесь явно повторялась ситуация Барселоны. Оставленная мне еда — овощной салат и панини с ветчиной и сыром — была очень вкусной. Кофе Луис сварил мне сам. Он действовал так, будто всё здесь принадлежит ему. Хотя, откуда мне знать, может быть, так оно и было? Может быть, его мать была какой-нибудь итальянской графиней или наоборот, графом был его отец, а мать Луиса — строптивой испанской красавицей, которую этот граф силой женил на себе?       Я спросил только одно, почему тогда остались Маттео и Бруно, на что Луис ответил:       — О, они тоже уедут, но позже. Они захотели провести это время с тобой.       Ну да, конечно. Я оглядел пустую кухню. В моей голове уже рождались десятки предположений о том, что вообще здесь происходит, и далеко не всегда мне в этих предположениях отводилась блистательная роль.       После того, как я поел, Луис вымыл посуду и поинтересовался, какие у меня планы на вечер. В этот момент сильно стемнело, а в окна ударил дождь. Я сказал, что, наверное, почитаю в своей комнате, он ответил «конечно», и я ушёл с кухни.       В доме было темно и тихо, слышно было только, как барабанят капли по подоконникам. Я не был уверен, что Маттео и Бруно вернулись, хотя на улице дождь перешёл в ливень. Но это были их дела, а у меня были свои.       Вернувшись в комнату, я не стал включать свет, а попробовал сосредоточиться и всё-таки вспомнить, что произошло вчера. Свет бы только помешал.       Поэтому я сидел в темноте и вспоминал.       Мы ехали с Луисом на мотороллере, завернули в тёмную подворотню, он позвонил в звонок возле тёмной двери, открыла маленькая пожилая женщина, потом был коридор с лампадкой у статуи Девы Марии, мы пошли направо, Луис обнимал меня за плечи (как сегодня, кстати)…       Мне никак не удавалось вспомнить, что было потом. Последнее, что осталось в памяти — это тёмный коридор. Может быть, я потерял сознание?..       — Эй.       Я распахнул глаза и едва не подпрыгнул на месте. Совсем рядом со мной в темноте стоял Маттео.       — Напугал? — Он присел на кровать. От него не пахло дождём, одежда и волосы были сухими, значит, он не пришёл с улицы. Сколько же времени он находился в этой комнате? Поджидал он меня здесь заранее или вошёл только что?       — Напугал? — повторил Маттео. Я помотал головой.       — Просто не ожидал тебя увидеть.       Сверкнула молния, с опозданием в несколько секунд прогрохотал гром. Драматично, ничего не скажешь. Маттео улыбнулся, как всегда, на одну сторону.       — Луис принёс тебя сюда прошлой ночью, я видел. Это он раздел тебя. Ты ему понравился. — Он хихикнул. — А тебе это тоже понравилось?       — Я этого не помню.       — О, в самом деле?       — Я спал или был без сознания…       — Мне так не показалось.       — Ты что, ревнуешь?       — Может быть, — раздельно произнёс он с какой-то придурковатой интонацией, но в очередной вспышке света его лицо выглядело серьёзным. Снова загрохотал гром, уже гораздо ближе и сильнее. Внезапно Маттео приблизил своё лицо к моему, как будто принюхиваясь, а потом неожиданно поцеловал меня в губы. Это не было противно, но я отшатнулся и непроизвольно оттолкнул его. Тогда он набросился на меня, завязалась драка. Молнии сверкали одна за другой, гром гремел почти без перерыва. Мы катались по кровати, затем рухнули на пол. Сперва я только отбивался, думал, он перестанет, но нет, Маттео не переставал. Дрался он очень быстро и хаотично, но как будто не в полную силу, да ещё и принялся то ли хохотать, то ли подвывать — не знаю, как назвать те странные звуки, которые он издавал, это было похоже на сумасшедшую гиену. Неожиданно в комнату ворвался поток холодного воздуха и шум дождя — открылась дверь на улицу — Бруно и Луис вдвоём оттащили от меня Маттео, Бруно увёл его прямо в дождь, а Луис помог мне встать.       — Он тебя не укусил? — серьёзно поинтересовался Луис.       — Нет… Он… — Я не знал, стоит ли упоминать поцелуй. — Ты намекаешь, что у Маттео бешенство? — (Мне стало не по себе.) — Что с ним не так?       Луис стоял совсем близко, и я вспомнил, что мне совсем недавно говорил Маттео — «это он раздел тебя». Мне стало неловко.       — С ним всё так, просто…       — Ага, проблема во мне, — перебил я его, стараясь иронией прогнать неловкость, ведь что-то такое сказал мне Маттео в другом разговоре. Про то, что я проблема. Луис молчал, только смотрел на меня, как будто пытался взглядом проникнуть ко мне в мозг и понять мои мысли. Может быть, он думал, что я помню вчерашнюю ночь, но я не помнил.       — Хочешь, я останусь здесь? — вдруг спросил он.       — Будешь охранять меня от бешеного Маттео?       Снова прогремел гром, но уже не так близко. Дождь постепенно кончался.       — Или мы можем уйти в другое место… уехать… — Говоря это, Луис легонько дотронулся рукой до моей руки, и меня как будто ударило током: я понял, что он подразумевает под этим нечто, связанное с прошлой ночью. Нечто, что я должен был запомнить, но я не запомнил ровным счётом ничего действительно важного. Меня как будто оглушило, я не знал, что ему ответить. Луис широко улыбнулся, сбрасывая наваждение:       — Я знаю отличную пиццерию! Маттео будет в порядке, Бруно о нём позаботится. У него случаются временами припадки, особенно ближе к полнолунию. А тут ещё гроза. Считай, что это родовое проклятие! — Он даже подмигнул.       — Конечно, — сказал я. — Конечно, поехали в пиццерию.       Может быть, не у меня одного здесь странные гены?              Больше в тот день ничего примечательного не произошло, и в несколько последующих тоже. Я никак не мог приноровиться к европейскому времени; шесть часов дня, когда я обычно вставал дома, здесь были полночью, поэтому я начал вставать раньше вечером и от этого у меня постоянно было ощущение недосыпа. Луиса это как будто не смущало, я иногда думал, а спит ли он вообще? Он всегда был на ногах, бодрый и полный сил. Иногда он готовил мне мой завтрак/обед/ужин на кухне, иногда мы сразу же ехали перекусить в город. Луис отлично знал Рим и был ловким водителем, его мотороллер, словно стрекоза, проскальзывал в любую возможную прореху среди машин, домов, а иногда и людей.       Рим мне запомнился тёплым, обдающим душным жаром прогретых за день камней, а ещё тёмным, освещённым зелёно-жёлто-оранжевыми огнями городских фонарей, что высвечивали листья деревьев и фасады домов, некоторые из которых были построены ещё во времена великой Империи.       Однажды Луис всё-таки выпытал, чем мне нравится заниматься дома, и явился с добытым невесть где лонгбордом. Он отвёз меня в скейт-парк, чтобы я мог покататься, и я долго не мог донести до него, что трюков я не выполняю — только совсем чуть-чуть — и что мне просто нравится ездить на доске как можно быстрее. При этом на нас глазели местные скейтбордисты, но вскоре им надоели наши препирательства, и они занялись своим делом. Скорее всего, Луис хотел заслужить моё доверие своим поступком, но вышло как-то по-дурацки, хотя я и не обиделся на него — откуда же ему знать все нюансы? За лонгборд я его поблагодарил и отлично покатался потом по улицам в районе виллы — там вокруг сплошные холмы, надо обладать хорошими навыками, чтобы, набрав огромную скорость, не упасть и не получить травмы. Это был хороший лонгборд.       Вернувшись с прогулки, мы обычно смотрели какое-нибудь кино по видику или музыкальный канал в гостиной. В кабинете сеньора Луиджи было много книг, и я их листал, хотя не понимаю итальянский. Кое-что было также на греческом и латыни. Иллюстрации в некоторых были потрясающие. Имя «Гюстав Доре» вам что-нибудь говорит? Ещё у него была большая коллекция классической музыки, здесь, в этом старом доме, она звучала совсем не так, как у моих деда и бабушки во Флориде.       Бруно и Маттео в эти дни я почти не видел. Думаю, Бруно приглядывал за братом, чтобы тот не досаждал мне. Но один раз Маттео меня всё-таки подкараулил в саду — Луис, который, словно телохранитель, постоянно обретался где-то рядом, отошёл к телефону в вилле, и из-за кустов вынырнул Маттео. За прошедшие дни он как будто осунулся и побледнел, его лоб был покрыт испариной, он тяжело дышал. Может быть, он и правда болел.       Я остановился, ожидая, что он опять нападёт на меня, но Маттео поднял руки, попытался улыбнуться как будто через боль и прошептал:       — Не бойся. Я ничего тебе не сделаю.       Я повторил то же, что говорил ему и раньше, что если я его напрягаю, то могу уехать (на самом деле я не раз уже спрашивал себя, почему Луис вообще привёз меня в это место), но Маттео покачал головой.       — Я был неправ, — сказал он. — Ты тот самый.       И, прежде чем я успел ему что-либо ответить, он снова юркнул в кусты и исчез.       «Тот самый». Это повергло меня в очередной омут раздумий. Наверное, Маттео просто догадался, кто мои родители — к такому выводу я в конце концов пришёл. Наверное, Луис не рассказывал здесь о моей семье, и вот Маттео догадался сам. Хотя я не увидел среди собрания пластинок дона Луиджи «платинового» альбома моей мамы, но во времена её популярности её песни звучали по всему земному шару, наверное. Кроме разве что СССР и Китая. Да и папа был всё-таки очень известным, он даже был связан с компанией «Феррари» — она же итальянская всё-таки. Может быть, поэтому…       Вот так проходили мои дни в Риме и постоянно, постоянно, тёмным пятном на моей памяти оставалась загадка моей первой ночи здесь. Каждый раз, ложась спать, — в моей комнате, как и везде в этом доме, были ставни, прекрасно защищавшие от солнечного света, — я снова и снова шёл по тёмному коридору и каждый раз упирался в стену мрака, которую не мог преодолеть. Каждый чёртов раз.              

***

             На следующий вечер после короткого разговора с Маттео я, стоя у балюстрады, наблюдал за тем, как восходит огромная полная луна. Сперва она была почти красной, затем стала оранжевой, цвета червонного золота и, наконец, превратилась в идеально ровный сияющий латунный поднос. Плоские облака, замершие в небе, теперь, когда луна была уже высоко, поделили её на неравные рваные части, а затем скрыли вовсе.       Я медленно шёл по тёмном саду, уже не обращая внимания на стайки летучих мышей, к которым успел привыкнуть, и думал. Я опять думал о том, зачем Луис привёз меня сюда. В Барселоне он сказал, что у него приготовлена для меня целая программа, но пока что ничего особенно выдающегося здесь не произошло. Если не считать провала в памяти, о котором я не прекращал вспоминать, пытаясь проникнуть за неподдающуюся завесу, и странностей на вилле (неожиданный отъезд сеньора Луиджи и сеньоры Аличе, исчезновение прислуги и поведения Маттео). Или, может быть, всё это вовсе не было странным, просто казалось таким мне — пришельцу со стороны, не понимающему местного языка.       Из раздумий меня вывел вой.       На вилле не было собак, кошек, хомяков или канареек — вообще никаких домашних животных, даже аквариумных рыбок — и услышать довольно близко громкий и тоскливый вой было для меня неожиданностью. Я остановился и попытался успокоить себя, определить, откуда донёсся звук — может быть, это в каком-нибудь соседнем доме или саду, но чувства, как обычно, обостряющиеся с приходом темноты, говорили мне, что вой прозвучал именно из этого сада. Какая-то бродячая собака проникла на территорию… кто-то привёл с собой пса…       Что-то накинулось на меня сзади, я охнул от неожиданности и едва не потерял равновесие, но это был всего лишь Луис, который положил свои руки мне на плечи.       — Пожалуй, пора в дом, — нарочито (как мне показалось) спокойно сказал он, разворачивая меня и направляя к вилле. Своих рук он не убирал.       Кусты потрескивали и шелестели листьями, как будто кто-то крался за ними, я подумал, что это — и вой тоже — мог быть очередной розыгрыш Маттео, но у Луиса было слишком серьёзное лицо. По-настоящему серьёзное, даже брови чуть сдвинуты к переносице. Мы шли, не ускоряя шаг, и я вспомнил, как мама меня учила проходить мимо больших собак, когда я был совсем маленьким: «Не смотри на них, Алекс, не ускоряй шаг, иди спокойно. Не показывай, что тебе страшно. Эта собака — всего лишь пустое место». Сейчас я чувствовал себя точно так же. Как будто мы шли мимо целой вереницы больших собак и старательно не смотрели на них, притворяясь, что это пустое место. Вот так спокойно мы дошли до виллы, и так же спокойно Луис запер дверь. И, чёрт возьми, он запер её на засов. Все ставни уже были закрыты, я не видел, что происходит на улице, а в самом холле горели только маленькие светильники.       И вдруг снова раздался вой. Совсем близко. Мы всё ещё стояли в холле, и я готов был поклясться, что то, что выло, находилось на крыльце виллы. Какая-то очень большая собака.       Луис прижал палец к губам, показывая, что нужно молчать, но у меня и так слов не было.       То, что выло на крыльце, тоже замолчало — может быть, прислушивалось — а затем начало скрестись в дверь. Сперва легонько, а затем всё более остервенело, с недовольным повизгиванием, так что дверь даже подрагивала. Луис жестом указал идти тихо, и мы вместе на цыпочках отправились на кухню, которая находилась в полуподвальном помещении. Зачем-то он ещё взял меня за руку, как ребёнка, но я решил, что он сделал это непроизвольно.       Я впервые заметил, что небольшие кухонные окна помимо того, что прикрыты ставнями, были забраны решётками и, признаться, меня это порадовало. Дверь здесь тоже была толстая, дубовая, и Луис также запер её на засов изнутри. К моему счастью, он не стал включать яркое освещение, ограничился только небольшими настенными светильниками в виде свечек, так было уютнее. Мы сели за стол и некоторое время не произносили ни слова, как будто ожидая чего-то. И правда — почти сразу же снова раздался вой, и длился долго, муторно, то отходя в сторону, то возвращаясь вправо (к крыльцу). Мне даже показалось, будто в этом вое был какой-то зашифрованный язык, как будто то, что выло, досадовало и громко жаловалось. Внутри у меня всё холодело, а в глазах, наоборот, чувствовалось жжение. Луис же — по крайней мере, внешне — был вполне спокоен. Или он привык к таким вещам или хорошо знал их причину и потому не нервничал. Постепенно вой переместился куда-то подальше и, наконец, прозвучал уже издали. Если это была одна и та же огромная собака, а не две или три.       — Что это было? — спросил я. — Шутки Маттео?       Хотя вой — несмотря на то, что мне чудилось в нём какое-то послание — звучал не по-человечески.       Луис медленно покачал головой.       — Нет, — ответил он. — Это не Маттео.       Не знаю, почему, но мне его тон показался каким-то снисходительным или, может быть, издевательским. Потом-то я понял, что это было не так. Но в тот момент эффект был такой, будто кто-то поднёс горящую спичку к запальному шнуру. Наверное, я просто перенервничал. Мне было обидно, что я и правда испугался, а Луис — нет.       — Ага, значит, у вас в округе живут… оборотни! — Я вспомнил, что сегодня полнолуние. Первый страх уже отпустил, и мне пришло в голову, что это какой-то дурацкий розыгрыш, а Луис ещё и один из участников. — Очень смешно! В округе живут оборотни, поэтому каждый раз ближе к полнолунию хозяева виллы уезжают за город, чтобы не слушать этот дурацкий вой… А Маттео и Бруно просто прячутся где-то здесь, потому что им хочется посмотреть на мою реакцию! Это и есть твоя прекрасная развлекательная программа! Чёрт возьми! — Я начинал по-настоящему злиться, даже вскочил со своего места, причём настолько резко, что стул с грохотом упал. — Кто-то рассказал тебе, что со мной было в прошлом году, и вы все решили посмеяться!       — Самая длинная речь, которую я слышал от тебя, — пробормотал Луис, тоже вставая.       Это окончательно вывело меня из себя. Мне дико захотелось драться, наверное, так же, как Маттео в ту грозовую ночь.       Что и говорить, Луис был сильнее. И больше. И куда ловчее в драке. Сам не знаю, как, но я оказался лежащим на столе, а поверх меня, прижимая своим весом, уселся Луис. Я помню, это был очень напряжённый момент… Мы глядели друг другу прямо в глаза, я всё ещё пытался вырваться, Луис сдавливал мои запястья, и тут что-то бухнуло прямо в кухонную дверь, да так, что посуда на полках зазвенела.       Луис выругался по-испански. Я замер. Злость мигом вылетела из меня, как будто её и не было. Даже странно, что на меня нашла такая агрессия.       Я уже собирался поинтересоваться, что это был за шум, но Луис зажал мне рот. Теперь мы оба замерли, прислушиваясь. Всё было тихо.       — Я сейчас тебя отпущу, — тихо сказал Луис, наклонившись к самому моему уху и щекоча падающими волосами, — но ради бога, не шуми.       Он отнял ладонь, зажимавшую мне рот, слез с меня и даже помог спуститься со стола.       — Что это было? — прошептал я.       Неожиданно за окнами послышались крики; кричали на неизвестном мне языке, это уж точно не был итальянский, испанский, немецкий или французский, но, как ни странно, он показался мне знакомым. А звучало так, как будто человек десять (а то и больше) мужчин перекрикивались или раздавали друг другу команды, делая какое-то общее дело. Мы с Луисом продолжали молчать, только теперь он ещё обхватил меня за плечи, удерживая, как будто я мог снова решить затеять драку, но я стоял, не шелохнувшись. Голоса на улице переместились, а через некоторое время, к моему удивлению, зазвучали — приглушённо — из-за толстой кухонной двери. Раздался громкий звериный взвизг и скулёж, от которого у меня мороз пробежал по коже, снова всплеск команд, а потом всё стало удаляться, пока не наступила тишина. Луис ослабил свою хватку и опустил голову мне на плечо. Так мы простояли ещё немного, наконец я дотронулся до его растрепавшихся волос, и он дёрнулся, словно просыпаясь.       — Что это было? — только и смог повторить я.       Луис опять развернул меня к себе лицом и посмотрел так, как уже смотрел в ту грозовую ночь — будто пытался понять, что у меня в голове и как будто не верил тому, что я действительно чего-то не знаю или не помню.       — Ты правда не помнишь? — спросил он наконец. Я покачал головой.       — Если ты о той первой ночи, но я правда не помню, прости. Я пытался… но ничего не вышло.       — Ты ведь не притворяешься? — на всякий случай переспросил Луис. Я снова только покачал головой. — Ну и дела…       Он отошёл от меня и принялся разглядывать кухонные полки.       — Хочешь есть?       Я кивнул. Желание говорить временно отшибло, а вот голод и правда ощущался сильный.       Пока Луис готовил какую-то итальянскую штуковину из пасты с ветчиной, сыром и овощами, я забрался на один из тяжёлых стульев с ногами и погрузился в размышления. Я чувствовал себя не слишком хорошо из-за всего прошедшего. Даже если это действительно был розыгрыш, он сильно потрепал мне нервы, я был словно выжатый лимон.       — Из кухни уже можно выходить? — спросил я.       Луис с сомнением посмотрел в сторону двери.       — Думаю, лучше подождать.       — Подождать чего?       — Пока я приготовлю еду… Эй! — Он подошёл и положил руку мне на плечо. — Всё будет хорошо!       — Как же, — пробормотал я.       — Если тебе нужно… здесь есть собственный туалет.       Он и правда был, маленький, но свой. Я восхитился. На этой кухне можно было бы жить, не выходя наружу. А спать на столе…              Уже после того, как мы поели, Луис спросил:       — А что было в прошлом году?       Теперь я посмотрел на него с недоверием. Неужели он не знает?       — Если не хочешь, можешь не рассказывать, — пожал плечами Луис. — Но мы могли бы договориться — история за историю. Ты расскажешь, что произошло с тобой в прошлом году, а я помогу тебе… вспомнить, что было той ночью.       Я понимал, что он может блефовать. Что он может всё выдумать, что он…       Но по-настоящему этот Луис не очень походил на того, которого я встретил чуть больше недели назад. Тот Луис был словно фотография из глянцевого журнала, костюм с иголочки, уложенные волосы, а этот… растрёпанный, в джинсах и рубашке с закатанными рукавами. И в кедах, как я. Если даже он решит меня убить… Я отогнал эту мысль. Возможностей было уже много, и раз я до сих пор жив, это означает, что я для чего-то всё-таки нужен.       И тогда я рассказал.       Не буду снова повторять эту историю — вы её и так уже знаете, а у меня до сих пор от неё мурашки по коже. До сих пор — это я имею в виду, что буквально до сих пор.       Луис слушал внимательно, только в некоторых местах просил объяснить подробнее (я всё время забывал, что английский для него неродной язык).       Один раз мне пришлось прервать рассказ, потому что в кухонную дверь постучали, и женский голос что-то сказал по-итальянски. Луис тут же откликнулся, а потом обратился ко мне:       — Можно выходить. Если хочешь.       Я предпочёл пока что остаться на кухне. Луис опять что-то крикнул в сторону двери, получил ответный отклик и попросил меня продолжать рассказ.       Пока я рассказывал, он хмурился всё больше и больше и наконец стал мрачнее тучи, а когда заговорил, его акцент усилился, было заметно, что он тщательно подбирает слова.       — Это… то, что случилось… это очень плохо…       Вот и всё, что он сказал. Я подождал ещё немного, внутри меня всё дрожало, как будто я заново пережил то, о чём рассказывал, но Луис не произнёс больше ни слова, только отвернулся, словно погрузившись в свои мысли, и играл желваками.       — И что? — не выдержал я наконец. — Я рассказал свою историю, теперь твоя очередь!       Луис поднялся, подошёл ко мне и протянул руку.       — Идём.       — Зачем? — уходить с уютной и (как мне казалось) безопасной кухни не хотелось.       — Мне надо будет показать. Идём.       Я взял его руку, он помог мне встать (хотя я мог бы сделать это сам), и мы направились к двери.       Перед тем, как отпереть её, Луис остановился, посмотрел на меня очень серьёзно и сказал:       — Я не знаю точно, что мы там увидим. Имей в виду, что это может показаться… странным.       Я только пожал плечами. Взглянул на часы. Было уже почти три часа ночи. Ну что же.              Когда мы вышли за дверь и поднялись по ступенькам в коридор, ведущий к холлу, я едва не сбежал обратно, но Луис удержал меня — он ведь держал мою руку.       И коридор, и холл за ним были полны людей. Люди стояли вдоль стен совершенно безмолвно и, когда мы проходили мимо, склоняли свои головы.       Если это был розыгрыш, в него действительно сильно вложились. Или, может быть, всё это готовилось намного дольше, чем я думал… Или…       …Было темно — все огни погашены — но я видел происходящее вполне отчётливо (я ведь уже упоминал, что в темноте вижу лучше, как и мой отец?). Люди, стоящие возле стен, вроде бы, были вполне обычными людьми, ну, вы понимаете: никаких балахонов, ку-клукс-клановских капюшонов, мантий со знаками Зодиака или масок на лицах (и в этот момент я вспомнил фильм «С широко закрытыми глазами», а ещё «Девятые врата»). И вдруг я увидел маленькую старушку-горничную, ту самую, из нашей с Луисом первой поездки по городу! Эта женщина стояла среди прочих, и так же молчаливо склонив голову. Чуть дальше я увидел сеньора Луиджи и сеньора Аличе (которые должны были быть за городом, не так ли?), а с другой стороны — Бруно и Маттео… Кажется, паренька с банданой на голове я видел в скейтборд-парке, куда меня привозил Луис… А вот тот мужчина, вроде бы, был похож на хозяина одной из пиццерий, где мы ужинали… Женщина, которая предлагала купить цветы возле кладбища… Я стал вглядываться внимательней и с удивлением обнаружил, что почти всех где-то видел. Эти люди постоянно были рядом в наших с Луисом вылазках.       И всё же я до сих пор ничего не понимал и просто шёл, как последний идиот, а Луис вёл меня за руку, и ладонь его становилась всё горячее и горячее. Так мы прошествовали через коридор и холл, затем вышли на крыльцо (я поймал себя на том, что внимательно всматриваюсь во тьму — не мелькнёт ли собака. Или кто это там выл).       — Ну что? — Луис отпустил наконец мою руку. Голос у него как будто сел, пришлось прокашляться. — Вспомнил?       — Что? Что я должен был вспомнить?       Спиной я ощущал, как толпа в холле смотрит на меня.       Луна вышла из-за облаков, стало заметно светлее, звёзды сияли как-то особенно ярко и колюче.       Я не выдержал и оглянулся. Дверной проём был тёмен. Чувствуя, что происходит действительно нечто странное (хотя Луис меня об этом предупреждал!), я вбежал обратно в холл. Включил свет, резанувший по глазам.       Никого.       Я, как безумный, бегал по вилле, включая все светильники, что попадались мне на пути, но дом был пуст.       В конце концов Луис догнал меня. Кажется, я что-то кричал и пытался отбиваться — этого я толком не помню; не исключаю (хотя не совсем уверен в этом), что меня стошнило — по крайней мере, ощущение чего-то горячего, подскакивающего наверх как будто прямо из желудка, было вполне явным.       Пришёл в себя уже в своей комнате, на кровати. Было тихо, за окном стало чуть светлее — где-то на востоке уже занимался рассвет. Кожа ощущалась холодной и липкой, будто после подскочившей температуры, да и чувствовал я себя совершенно разбитым.       Конечно, верный рыцарь Луис был тут же, я увидел его силуэт на стуле возле окна.       Долго смотрел на него, пока не заснул снова.              

***

             Я опять проспал весь день — таков уж мой ритм — и проснулся вечером, на этот раз позже, чем в предыдущие дни, и ужасно, просто зверски голодным.       Теперь к тёмному пятну произошедшего неделю назад прибавилось ещё одно пятно — вчерашняя ночь. Подумав немного, я решил, что оба раза мне что-то подмешивали в еду или питьё, возможно, какой-то галлюциноген. Может быть, в этом и заключалась пресловутая Луисовская «программа», ага. Только вместо Волшебного Таинственного Путешествия оба раза случился Плохой Трип. Подальше от тётиных глаз — она бы этого точно не одобрила… И, к слову…       Я обнаружил, что снова полностью обнажён.       Опять дело рук Луиса?       (И, кстати, если уж совсем честно, то тёте было бы, наверное, всё равно.)              Я долго отмывался под душем и придирчиво осматривал своё тело, но никаких подозрительных следов на нём не заметил.       Тем не менее я постепенно проваливался в трясины чёрной паранойи и уже начал думать, что наркотики мне успели каким-то образом дать ещё при перелёте из США в Европу… что вокруг меня зреет Вселенский Заговор… что меня заперли на таинственной итальянской вилле и непременно продолжат применять психологические атаки, добиваясь полного паралича воли…       В тот момент я совершенно забыл, что сам дал своим родителям телефон и адрес этого места. Что в последний раз я звонил маме два дня назад — узнать, как там отец («Ничего, не волнуйся, Алекс»). Что никто меня не терзает и даже не удерживает здесь силой. Что мне, в общем, даже нравится быть здесь…              Прерывая мои малодушные мысли, Луис на этот раз зашёл ко мне не через дверь в сад, а через обычную дверь, да ещё и постучал. Как обычно, он выглядел так, словно прекрасно выспался и посетил спа-салон (хотя, возможно, так оно и было), и, к тому же, в руках держал поднос с завтраком, который поставил на маленький столик в углу.       Как раз в это время мои паранойяльные мысли захлестнули меня с головой и, видимо, это стало заметно, потому что сияющая улыбка Луиса исчезла, сменившись несколько озадаченным выражением.       — Всё хорошо? — спросил он.       Я думал о том, что мне делать, но больше всего, к моему ужасу, мне хотелось есть, поэтому я молча сел на табурет у столика и присмотрелся к еде. По крайней мере, выглядела она вполне достойно. Падать в пропасть вместе с земляникой и при удаче приземлиться на тигра верхом — вот что я решил, отрезая кусочки вкуснейшего сочного стейка и отправляя их в рот.       С одной стороны, мне очень хотелось расспросить Луиса о том, что здесь происходит, с другой — мне было неловко. Попав в наш дом в Вашингтоне, он мог бы задать тот же вопрос — для посторонних у нас может показаться странно. Я не привык оказываться в центре событий, произошедшее несколько месяцев назад оставило на мне глубокий след. Меньше всего мне хотелось сейчас опять привлекать к себе внимание. Я просто наблюдатель, повторял я сам себе, как будто одно это могло меня вырвать из водоворота, в который я то ли угодил сам, то ли был втянут.       — Алекс? Всё хорошо? — Интересно, в который раз уже Луис произносил эти слова?       Я проглотил последний кусочек мяса и налил себе кофе из кофейника.       — Если ты хочешь что-нибудь спросить, спрашивай.       Намекать ему надоело.       Я помедлил. После еды мне стало лучше, голова прояснилась, тягостные мысли отступили.       — Все эти люди вчера… в коридоре и холле… куда они делись? — Этот вопрос действительно волновал меня ночью.       — Их не было, — покачал головой Луис. Он взял антикварный стул, и поставив рядом с моим табуретом, опустился на него.       — Ты издеваешься? — Кофе оказал на меня поистине волшебное воздействие. Если там и был наркотик, то не такой, от которого мне стало бы хуже.       — Нет, — просто ответил Луис. Я никак не мог понять этого человека. Он казался таким простым внешне — подумаешь, модель для рекламы шампуня — но внутри оставался для меня непроницаемым, словно…       …словно тёмный коридор.       — А то, что выло… Этого тоже не было?       — Это было.       — Но что это было?       — Мне показалось, что ты знаешь.       Остатки кофе мне захотелось выплеснуть ему в лицо, я с трудом сдержался. Не зря я всё-таки общался со всеми этими психологами дома. Пора было прояснять ситуацию.       — Нет, Луис. Я не знаю. Я вообще не понимаю, что здесь происходит, с самого начала. Если это входило в твой план — прекрасно, он сработал. Тебе удалось удивить дикого иностранца.       — Тише, Алекс, тише. — Он успокаивающе положил руку мне на плечо. Почему он вообще постоянно меня трогает?.. — Не волнуйся… Говоришь, ты видел вчера людей?       Думаю, моё молчание было достаточно красноречивым, потому что Луис продолжил:       — Их не было там, Алекс.       Газлайтинг?       — Но ты их видел, потому что ты можешь их видеть. Потому что они хотели, чтобы ты их увидел. Ты очень впечатлил всех в ту первую ночь…       — Которую я не помню.       — Ты обязательно вспомнишь её, Алекс. Когда придёт время. И тогда ты всё поймёшь. Я правда считал, что ты помнишь… и понимаешь.       — Что ж, ты ошибался.       Он потрепал меня по плечу. Я покосился на его руку.       — Маттео сказал, что это ты меня раздел… тогда. И сегодня, наверное, тоже? — Я не собирался этого спрашивать, но слова как-то сами собой сорвались с языка. Я опять начинал волноваться и ощущал лёгкую дрожь внутри.       — Да.       — Чёрт возьми… зачем?       Он не ответил. Мне захотелось, чтобы он сделал что-нибудь странное — например, с грохотом смахнул поднос с посудой на пол или поцеловал меня (как Маттео; и тогда бы я мог с ним подраться невзирая на свою несостоятельность против него), но Луис только улыбнулся, совсем не так широко, как обычно, встал и, забрав поднос, направился к дверям.       — Что дальше? — крикнул я ему в спину. Луис остановился.       — Твоя кузина приезжает через десять дней. Я думаю, мы придумаем, чем заняться. Достопримечательностей здесь хватит на несколько лет.       Я догнал его и сам выбил поднос.       И даже попытался подраться — жалкое зрелище.              

***

      

      Не могу сказать, что на этом странности моего пребывания в Риме закончились, хотя никакого воя или призрачных людей в темноте больше не было и память меня тоже не подводила.       Исчезли Маттео и Бруно, мы с Луисом остались на вилле вдвоём.       Мы ездили в город на его мотороллере, как и раньше, иногда я катался на лонгборде. Я слонялся по вилле, попутно пытаясь понять, в какой из комнат живёт Луис, но так и не понял. Все комнаты были в идеально прибранном состоянии; кроме кабинета сеньора Луиджи, выделявшегося своей библиотекой и коллекцией виниловых пластинок, ни в одном помещении не было индивидуальных особенностей, каких-то характерных черт. Впрочем, даже в кабинете я уже начал сомневаться. Действительно ли вилла принадлежала людям, с которыми я ужинал в свой первый день? Действительно ли они были мужем и женой, а молодые люди — их родственниками и братьями между собой?       На третий день после полнолуния я спросил Луиса, где его комната, в ответ он расхохотался.       — Ты хочешь знать, где я живу? Ты правда хочешь знать? Может быть, ты хочешь увидеть мою спальню?       От его шуток мне временами становилось тошно.       — Хорошо, я покажу тебе. Идём.       Он отвёл меня в сад, к маленькому домику (раньше там, наверное, жил садовник).       — Это мои апартаменты. Хочешь заглянуть?       В голове пронеслись видения мёртвых тел, аккуратно уложенных в подвале среди кускового льда.       Словно прочитав мои мысли, Луис сказал:       — Не бойся.       Он отпер дверь и зажёг свет.       В домике была только одна комната, обставленная примерно так же, как моя на вилле — кровать, шкаф, столик, — только вместо табурета и антикварного стула два простых складных стула. В углу, выложенным кафелем, была раковина, рядом — узкая дверь в уборную. Побеленные стены, тёмный деревянный пол и потолочные балки, ковёр посередине комнаты (я подумал, что как раз под ним может оказаться люк в подвал). И всё. Скучно и просто.       — Почему ты живёшь здесь? — спросил я. Мне впервые пришло в голову, что все эти дни я был в большом доме один — ведь по-настоящему я не видел там ни Маттео, ни Бруно.       — Мне так удобнее, — ответил Луис.       Я подошёл к окну. Луис щёлкнул выключателем, стало темно. Из окна сквозь деревья хорошо была видна стеклянная дверь в мою комнату — уходя, я оставил там свет.       — Удобнее наблюдать. — На плечи мне знакомо опустились руки Луиса.       Я вздрогнул. Не из-за Луиса, а из-за того, что увидел: тёмная фигура, вынырнув из-за дерева, крадучись приблизилась к освещённому падающим из моей комнаты светом участку, замерла, затем как будто сложилась или скрутилась — внезапно оказалась у самой земли, проползла по обочине светлого прямоугольника, приподняв голову, повертела ею, заглянула внутрь, и, странно извиваясь, исчезла среди кустов.       — Что это было? — прошептал я.       — Это — причина, по которой сегодня ты здесь, — так же тихо, почти касаясь губами моего уха, отозвался Луис.       — Ты не мог знать, что я спрошу… что я буду здесь…       — Я бы привёл тебя в любом случае… Алекс, зачем тебе эти огромные дыры в ушах?       Происходит невесть что, а он именно сейчас решил задать вопрос о моих тоннелях?       — Это мода такая.       — Больно было?       — Да.       — И кольцо в губе. Ты настоящий варвар.       — Может быть. Луис, эта ползущая штука…       — Это не опасно. Просто на тебя многие хотят посмотреть. Помнишь вой на полнолуние? То же самое.       — И сколько их таких?       — Много. Не беспокойся, я рядом. Я всегда буду рядом.       — Я заметил. Луис… — Это было сложно сказать вслух, но темнота помогала. — То, что ты меня раздевал… это потому, что… что кому-то хотелось на меня посмотреть?       Он сжал мои плечи.       — Они должны были увидеть… понять, поверить… Я не хотел беспокоить, но кое-кто требовал доказательств… — Впервые я услышал в его голосе грозные интонации. — Чёртовы еретики, неверующие…       В это мгновение я понял, что могу им управлять. Реальность превратилась в бурлящий ведьминским зельем котёл, хаос, крутящийся смерч. Это слишком напоминало мне состояние, в котором я находился несколько месяцев назад, только тогда я был совсем один. А теперь рядом со мной был такой же… безумец? Прóклятый? Благословенный? Но мне надо было знать точно. Поэтому я сказал — очень тихо, тише шёпота:       — Поцелуй меня.       Ничего не произошло. А затем его губы коснулись моего уха. Сперва невесомо, потом более ощутимо. Язык пощекотал козелок, дыхание обожгло ушную раковину, отозвавшись щекоткой в пояснице, зубы прикусили мочку, клацнув о стенки металлической втулки тоннеля. Я ещё думал, стоит ли давать отбой, а его руки уже забрались ко мне под футболку и гладили живот.       Я остановил его ненадолго — сказать, что у меня никогда никого не было. Никогда. Никого. Думал, что это что-то поменяет.       Он только кивнул, приложил палец к моим губам, заставляя молчать. Он тоже управлял мной.       Мы кое-как добрались до кровати.              

***

      

      У нас оставалась ещё неделя. Хотя я до сих пор пребывал в неведении относительно тех ночей, тех непонятных «тёмных пятен» на моей памяти, это больше не сводило меня с ума.       Я словно погрузился в воды тёмной реки и позволил течению увлечь меня.       Как и прежде, Луис брал меня за руку или обнимал за плечи, но теперь это воспринималось иначе. В его жестах чувствовалась гордость, как будто он был фаворитом, не сомневающимся в благосклонности своего сюзерена.       Я уже догадался, что большинство наших вылазок в город были устроены затем, чтобы показать меня, не мог только понять — зачем, но решил не заморачиваться по этому поводу.       Всегда можно найти какое-то логичное объяснение. Или придумать сколько угодно нелогичных. А вот имеют ли они отношение к правде — это уже другой вопрос.       Я узнал, что вытатуировано у него на левом плече — это была оскаленная морда то ли волка, то ли волкоподобной собаки и надпись DOMINE CANES. Очень красивая татуировка. Я спросил, что это значит, а он — как всегда лаконично — ответил, что это значит именно то, что изображено и написано.       Не знаю, продолжали ли невидимые соглядатаи наблюдать за мной. Иногда я как будто видел краем глаза какие-то тени, но уверенности не было. А Луису было на это плевать, он, как всегда, был бодр и весел. Впрочем, я заметил, что он никогда не целует меня на открытых пространствах, только там, где нас вряд ли могли увидеть. Было это связано с моей или его безопасностью — я не знаю. Мне доставляло определённое удовольствие видеть, какими глазами он смотрит на меня и как не смеет показать своего отношения ничем, кроме вполне невинных прикосновений.       Другое дело — домик садовника. Ставни на окнах в нём теперь были всегда заперты, свет нам был ни к чему — мы находили друг друга в темноте. Это были дикие часы, но они доставляли мне гораздо больше удовольствия, нежели прежние, наполненные беспокойством и сумрачным просмотром телевизора. Так что, можно сказать, остаток своего пребывания в Риме я проводил неплохо и мне заранее было грустно, что всё это так скоро закончится.              Накануне приезда Сони Луис наконец отвёз меня к Колизею.       Разумеется, я видел это строение на фотографиях, но вблизи оно произвело на меня потрясающее впечатление.       Луис знал нужных людей, нам открыли доступ поздно вечером. Конечно, там была подсветка — для красоты, но некоторые галереи оставались тёмными. Мы шагали, взявшись за руки, по древним плитам или по настилам, их скрывающим, и я думал о миллионах людей, которые успели пройти здесь до нас. Камни как будто впитали их тени. У одной из арок Луис остановился, привлёк меня к себе и указал на арену.       — Что ты видишь? — спросил он.       Арена была непонятной — какие-то коридоры с обвалившимися крышами, узкие проходы.       Я описал это, Луис фыркнул.       — Это подвальные помещения. Я спрашивал в целом… Впечатление… Не глазами… — Он как будто не мог подобрать подходящего слова.       Я зажмурился.       Видения — или что там ждал от меня Луис — не приходили, какие-то слабые всполохи метались внизу, и только. Я признался, что толком ничего не вижу, но…       Откуда-то донёсся далёкий отголосок воя. Воя, похожего на тот, что я уже слышал на вилле. Он звучал как будто в самой моей голове, изнутри, а не снаружи. Яростный вой, потом жалобный, потом тоскливый.       — Здесь что, тоже были большие собаки? — пробормотал я больше для себя, но Луис услышал.       — Это были не собаки, — тихо отозвался он. — Это были… мы.       Он так и сказал. Я открыл глаза, повернул голову, чтобы взглянуть на него. Луис смотрел на арену и на лице его была горечь.       — «Мы»? — переспросил я.       Он не ответил. Мы стояли так довольно долго, но мне нравилось, как он меня держит — осторожно и крепко.              

***

             На следующий день меня, всё ещё сонного, буквально передали из рук в руки — Соня, как обычно, накинулась с объятиями. Я уже говорил, что мы с ней в очень хороших отношениях, как настоящие родные брат с сестрой. Луис, словно ничего не произошло, сиял, улыбался, шутил и говорил тысячи комплиментов. Снова в своём шикарном костюме, начищенных ботинках и с уложенными волосами. Соня сказала, что тётя (её мать) готова дать ему наилучшие рекомендации. Я удивился.       — Разве Луис увольняется?       Соня рассмеялась, а Луис пожал плечами.       — Семейные обстоятельства.       «Я всегда буду рядом», сказал он. Как же.              Соня уже успела уладить свои дела в Риме, и мы этим же вечером улетели в Амстердам.       Конечно, я много думал о том, что произошло, обо всех непонятных событиях и о Луисе, которого мне теперь так не хватало. Эти каникулы были лучшим, что со мной произошло в тот год.       В тот момент я был уверен, что больше никогда не увижу Луиса.