Алекс

      Двенадцатого июня в квартире Сони раздался звонок. Было часа четыре утра, в это время я ещё не спал и решил поднять трубку — вдруг что-то важное. Это была мама. Она плакала, и я всё понял ещё до того, как она успела сказать.       Я разбудил Соню.       Билеты на самолёт было сложно достать, но мне повезло — каким-то образом освободилось место в утреннем рейсе Амстердам—Нью-Йорк, я быстро собрался, Соня отвезла меня в аэропорт. Уже скоро я летел обратно в Штаты. В Нью-Йорке сел на скоростной поезд и около пяти часов вечера того же дня (меня не устаёт поражать феномен временных поясов) был дома. Мама не спрашивала о моей поездке в Европу, и я не стал ей рассказывать.       Через два дня прилетели Соня и тётя Тереза, собралась прочая родня и самые близкие друзья папы.       Мама не переставала повторять: «Теперь это окончательно».              То, что осталось от папиного тела, перенесли в фамильный склеп на старом кладбище: у нас в семье по отцовской линии всегда поступали так. Стоял прекрасный солнечный день, от яркого света и от остаточного джетлага у меня болела голова. Священник, знакомый с делами моей семьи, прочитал особую молитву. Долго решали, стоит ли вбивать традиционный серебряный гвоздь в сердце — всё-таки от папы не так много осталось — и кому это делать, в итоге эта привилегия досталась мне. Бабушка подала мне гвоздь — дюйма два, на круглой шляпке узор, дед — специальный молоток. Я приставил гвоздь напротив папиного сердца и ударил молотком, гвоздь с хрустом провалился, как будто вместо сердца была пустая коробка. Вот и всё. Я произнёс ритуальное «да будет свет», но дальше не знал, что сказать от себя, и шёпотом пожелал папе спокойных снов. У мамы из-под тёмных очков текли дорожки слёз, перемешанных с тушью.       Потом всё как-то смешалось и закрутилось — разговоры, поминки и прочее.       Больше всего меня поразила тётя Тереза. Она как будто впервые увидела мою маму такой, какой она всегда была для меня — готовой быть с папой в любви и горести. Тётя сказала, что останется пока что здесь и позаботится о маме. Они сидели на диване, обнявшись. Не думал, что увижу это когда-нибудь.       Через неделю Соня спросила, не хочу ли я вернуться в Европу, я сказал: «Да, наверное» — мама с тётей Терезой собирались ехать в Мэн к бабушке (кошку Сони они взяли с собой). Наш дом оставался под присмотром экономки. Сейчас он казался куда мрачнее, чем когда отец был жив.       И вот снова самолёт над Атлантикой и снова джетлаг. Я опомнился уже в машине, которую вёл Сонин бойфренд Даниэль. У них этим летом должна была быть свадьба после пяти лет отношений, но из-за папиных похорон пришлось её перенести на осень. Соня, нахохлившись, глядела в окно и грызла ноготь, мимо проплывали индустриальные амстердамские пригороды.       После этого я проспал, кажется, двое суток подряд.       

      

***

             Я не знал, как описать то, что я чувствовал, как рассказать об этом, но Соня всегда хорошо меня понимала. Она дала мне время — не слишком много, но и не слишком мало — прийти в себя.       Соня и Даниэль собирались провести медовый месяц где-нибудь на севере — в Норвегии или на Фарерских островах (они всегда делали что-нибудь нестандартное), но из-за того, что свадьба сорвалась и теперь с ними был я, а на севере летом для меня слишком светло (Соня хорошо знала о моей непереносимости света), решено было всем вместе поехать в Грецию, любоваться античными развалинами под луной.              В Афинах было ужасно. Ужасно жарко, даже ночами, когда я просыпался и выходил гулять. Чувствовал я себя тоже ужасно — у меня ведь только что умер отец, но куда больше я страдал из-за того, что кончилась та история с Римом и Луисом, которая теперь казалась мне особенно волшебной и недостижимо прекрасной, и что чувствовал вину перед отцом из-за этого. Мысленно я постоянно разговаривал с папой, рассказывал ему о Луисе, просил понять меня. Я вёл внутри себя бесконечные диалоги, которые на самом деле были монологами. Я не мог рассказать этого Соне. Старался не досаждать ей и Даниэлю, они тоже страдали от жары. Звонил бабушке в Мэн и говорил с ней или с мамой. Мама держалась молодцом, каждый раз благодарила тётю Терезу и Соню за поддержку. Мы с трудом выдержали две недели и вернулись в Амстердам.              После Афин Соня взбодрилась, заявила, что ничего хуже уже быть не может, а, значит, будет только лучше. В этом вся Соня, за это я её и люблю.       Она придумала для меня работу — помогать ей в галерейном деле; сказала, что у меня цепкая память, внимание к деталям и хороший вкус и для начала попросила описать картины, которые висели на той римской вилле. К моему удивлению, я и правда смог всё вспомнить и описать — две больших черно-белых абстракции маслом в холле, три маленькие акварельные картинки в моей спальне, мозаику на кухне, гравюры под стеклом в кабинете.       Соня тоже удивилась и обрадовалась, побежала за прошлогодним каталогом своей галереи и показала мне фотографии абстракций:       — Эти?       Я кивнул. Соня сказала, что продала их человеку по фамилии Рэйвенвуд и понятия не имела, что они окажутся в Риме; у Рэйвенвуда есть какая-то собственность в Амстердаме, и он намеревался покупать для неё картины.       — Не знаю почему, но его имя ассоциируется у меня с таблетками, — сказал я. Точно. Белые баночки, полные белых таблеток на белом подносе… откуда это воспоминание?       — Про эту часть жизни меня можно не спрашивать, я всего лишь галерист! — развеселилась Соня. — Но он немного странный…       Словно по волшебству в тот же день секретарь этого самого Рэйвенвуда позвонил Соне, и она уехала на встречу с ним. Я уговорил её не брать меня с собой — не люблю все эти официальные переговоры, к тому же было моё время спать.       Вернулась Соня в ещё более приподнятом настроении.       — Рэйвенвуд собирается открыть бутик-отель и хочет, чтобы я подобрала картины! Мы встретимся послезавтра уже лично и всё обсудим хорошенько!              Через два дня, когда она это рассказывала нам о том, как всё прошло, Даниэль спросил:       — Какой он из себя, этот таинственный Рэйвенвуд?       Соня задумалась, потом на её лице появилась мечтательная улыбка.       — Он вроде как альбинос… Похож на Дэвида Боуи в фильме «Баския»… в роли Энди Уорхолла.       Отчего-то нам всем стало смешно. Наверное при мысли об уорхолловском парике. Это был первый раз, когда я засмеялся после папиных похорон.              

***

             Получив указания от Рэйвенвуда, Соня пустилась на поиски нужных работ с азартом охотника. Меня, почти всё время сонного, она тоже таскала с собой для практики и социализации. Мы совершили несколько поездок в разные города и, в итоге, оказались в Берлине на биеннале молодых художников. Там Соня наконец нашла то, что ей было нужно — полуабстрактные работы гамбургской художницы Бригитты Штайнер.       — Это оно, — выдыхала Соня, то подходя ближе, то отходя на несколько шагов назад. — Это оно, Алекс! Ты видишь? Какая текстура! По-моему, это школа Белезиаса…       Я был согласен. Картины были хороши и вполне соответствовали тому, что — по рассказам Сони — хотел Рэйвенвуд.       Пока Соня бегала вокруг картин, фотографируя их, ко мне подошла девушка и что-то спросила по-немецки. Не очень высокая, стройная, с растрёпанными рыжеватыми волосами, подвязанными банданой, в джинсовом комбинезоне, майке и кедах. В качестве серёжек у неё в ушах болтались блоки «Лего» на проволочках, красный в одном ухе, жёлтый в другом. Симпатичная. Мне понадобилось время, чтобы сообразить — она спрашивает, почему я в тёмных очках.       — Я плохо переношу солнечный свет, — ответил я.       — Но мы же в помещении, — удивилась она. По-английски она говорила с приятным акцентом, голос был чуть хрипловатый.       — Любой свет, — поправился я.       — Вашей подруге нравятся картины?       — О, она от них в восторге! Мне они нравятся тоже. Это моя кузина Соня.       Девушка сощурилась от удовольствия и представилась, подавая руку мне:       — Бригитта Штайнер.       — Алекс. — Я пожал ей руку. — Так вы художник!       На неё налетела Соня, тут же взявшая быка за рога:       — Великолепно! Вы ещё где-нибудь выставлялись? Где учились? — и всё в том же духе.       Оказалось, что Бригитта и правда была последней ученицей Отто Белезиаса. Одна картина была продана в Нью-Йорке, ещё одна — в Венеции. Очень неплохо для молодого художника. Соня пригласила её поужинать и обсудить возможности продажи картин с выставки — если заказчика они устроят.       Рэйвенвуда всё устроило.              

***

             Для того, чтобы перейти к следующей части моей истории, мне придётся рассказать о сентябре 2001 года, хотя рассказывать об этом мне совершенно не хочется.       Я успел вернуться в Штаты, отпраздновать свой двадцать первый день рождения в компании мамы и кошки Весты (мне не хотелось никого видеть больше), и опять прилететь в Европу, на свадьбу Сони и Даниэля, которая была назначена на седьмое сентября.       Свадьба была очень красивой, и мне было радостно видеть счастливую Соню. Мама улыбалась и от души поздравляла молодых, она даже исполнила свои главные хиты, вызвав бурю восторга со стороны гостей (особенно Даниэлевских родственников), но под конец нам с тётей Терезой пришлось её утешать, потому что она слишком сильно расстроилась.       Я помню, мы сидели на скамейке под зелёной изгородью, чуть дальше горели фонарики, а ещё дальше было шумное веселье, но здесь был тёмный уголок, и мама высказывала мне всё, что она думала о своей жизни с папой, о том, что пожертвовала ради него всем, а он просто взял и бросил её. Я пытался объяснить, что он не бросил, а умер после долгой болезни, но мама не хотела меня слушать.       — Ты ничего не знаешь, Алекс! Ты просто ничего не знаешь! Ты не знал своего собственного отца! — И всё прочее, по накатанной. Я понимал, что она успела выпить шампанского и говорит это не на трезвую голову, но всё равно слышать это было больно и горько. Вот тут мне на помощь пришла тётя Тереза, которая вызвалась проводить маму до гостиницы, где мы остановились, дать ей успокоительное и посидеть с ней, пока она не заснёт.       На следующий день мама пришла в себя и просила у меня прощения, а я сделал вид, будто ничего страшного и не произошло. Соня и Даниэль уехали на север, «ходить тропами викингов», а мы со всей американской роднёй должны были в конце недели возвращаться обратно, но во вторник случилось 11 сентября. Хотя никто из родных не погиб, все были потрясены и подавлены.       Не знаю, как объяснить. На меня это произвело совершенно жуткое впечатление. Как будто в твой родной дом ворвался великан и всё разломал, разрушил… Я не мог вернуться. Просто не мог. Столько всего произошло за последний год… Мне снова начало казаться, будто меня затягивает в бездонное болото и я вот-вот захлебнусь вязкой чёрной жижей…       И тогда я совершил один из самых дурацких поступков в своей жизни: я сбежал.       Я оставил записку маме, что не могу вернуться в Америку и что еду по пятам Сони и Даниэля (я действительно собирался так поступить), но на самом деле я зачем-то поехал на поезде в Берлин. Меня всего колотило изнутри. Почему в Берлин? Наверное, потому, что мы там были уже с Соней. И потому что там когда-то была эта большая стена. Иных причин я не вижу.       На вокзале я понял, что совершил ошибку. Я не знал, куда мне идти, что делать. Немецкий я лучше воспринимаю на слух (но только не берлинский немецкий!), чем говорю на нём. Я стоял как столб, люди вокруг текли толкучей массой. Я уже собирался искать телефон и звонить кому-нибудь из родных, но тут меня окликнули. Я не сразу сообразил, что зовут именно меня, но в поле зрения внезапно показалась Бригитта Штайнер, теперь волосы у неё были синие, в ушах вместо блоков «Лего» болтались игрушечные пластиковые автомобильчики, а вместо джинсового комбинезона она была одета в мешковатые бордовые штаны и голубой балахон. Она была с каким-то высоким худым кудрявым молодым человеком в очках, джинсах, кедах и узкой клетчатой рубашке, которого представила как своего бойфренда Ксавье Ренара из Парижа.       Они возвращались в Гамбург.       Спросили, какие у меня планы. Я сказал, что планов нет абсолютно никаких. С собой у меня был только рюкзак с вещами и лонгборд. Бригитта предложила поехать в Гамбург вместе с ними.       Мы едва успели купить билет — моё место оказалось через несколько вагонов от них — и вот я снова в дороге. У меня было около двух часов, чтобы решить, что мне делать дальше, но всё, что я смог придумать, — это хотя бы успокоить родных. Жизнь закладывала слишком крутые виражи. Я скучал по своим ночным работам, по папе, по Луису. Я всё ещё не понимал, что произошло со мной в Риме. Что я понимал — это то, что как раньше больше не будет никогда и что я не имею никакого права держать своих близких в неведении относительно меня.       Из Гамбурга, прямо с вокзала, я позвонил в амстердамскую гостиницу, где мы останавливались, и попытался объяснить маме, где я и с кем. Сказал, что с друзьями Сони (во всяком случае, у Сони должен был быть телефон Бригитты — так я рассудил). Мама устроила мне взбучку, потом просила вернуться, потом заплакала, но вернуться я не мог.       Пока что не мог.       Я услышал, как на заднем плане дед говорит: «Господи, Эми, он ведь совершеннолетний! Я в его возрасте…» Звонок завершился, я не стал продлевать время.       Да, дед бы меня понял. Может быть, он даже был горд тем, что я наконец проявил самостоятельность (хотя это было просто паническое бегство). Я представил себе его острое серое лицо, кустистые брови и длинные крепкие зубы. Отец мог бы стать таким же, если бы дожил до его лет. И не болел.       Когда я вышел из кабинки, Бригитта спросила:       — Всё хорошо?       — Всё хорошо, — ответил я.              

***

             По дороге с вокзала (мы пошли пешком) я молчал, Бригитта и Ксавье разговаривали между собой на смеси немецкого и французского с использованием отдельных английских слов, но я не вслушивался в их беседу. В какой-то момент я поймал себя на мысли — а была ли встреча с Бригиттой на вокзале случайной, или же… Но ведь я сам купил билет до Берлина на ближайший поезд… И почему она так легко пригласила меня с собой…       Мне стало чуть легче от звонка родным, но на сердце всё равно оставалась тяжесть.       Мы шагали по вечерним улицам, зажигались фонари, было тепло. Бригитта, кажется, что-то рассказывала о городе, но я не был в состоянии понимать её английский. Наконец она помахала перед моим лицом рукой:       — Мы на месте!       Я задрал голову, оглядывая снизу высокий мрачноватый дом на пересечении двух улиц. На первом этаже — пыльные витрины пустующего магазина. Мы вошли в арку, прямо оттуда — в подъезд, поднялись на старом лифте на последний этаж.       — Студия Отто Белезиаса! — сказала Бригитта. Она достала связку ключей и начала отпирать замки, но что-то мешало открыть дверь. Мы мялись в коридоре. Ксавье предлагал помощь, Бригитта отмахивалась. Наконец дверь открылась сама — изнутри.       Я успел заметить нечто огромное, прежде чем Бригитта с визгом набросилась на это нечто.       Ксавье ухмыльнулся и поманил меня рукой внутрь.       — Это её брат, — шепнул он мне.       Брат? Мне показалось, что я видел кусок мохнатого шкафа…       В длинном коридоре Бригитта молотила кулаками… нет, вовсе не мохнатый шкаф, но изрядно смахивающего на шкаф длинноволосого молодого человека в чёрных джинсах и футболке «Металлика». Тот покорно переносил атаку и что-то тихо бубнил в ответ.       — Это Фабиан! — Бригитта отскочила, яростно сдувая упавшие на глаза растрепавшиеся волосы. — Фабиан, мой брат! А это Алекс! — Она махнула рукой в мою сторону, едва не задев мой нос.       Фабиан подал мне свою огромную лапу, я пожал её. Самое удивительное заключалось в том, что при взгляде на столь непохожих брата и сестру глаза замечали родовое сходство: разрез глаз, форму губ, подбородка…       Ксавье еле сдерживал смех.       Бригитта, всё ещё сердитая на брата, отрывочно поясняла:       — Отто Белезиас оставил меня… ээ… сторожем в этой студии… хранителем… Здесь можно жить… А Фабиана никто не приглашал, он сам пришёл! — Она сново стукнула его кулачком в грудь.       Я подумал, что меня тоже никто не приглашал, и почувствовал определённую симпатию к Фабиану.       Кинув вещи, Бригитта быстрым шагом прошла по коридору вперёд, открывая двери, и вскоре опять разразилась потоком возмущённой немецкой речи.       Ксавье, пряча улыбку, пояснил мне, что её брат самовольно въехал сюда, но ничего, Бригитта скоро остынет.       Я чувствовал себя неловко, но деваться всё равно было некуда. Ксавье предложил пока сходить за продуктами. Я оставил рюкзак и лонгборд в уголке коридора, достал только бумажник. Ксавье прокричал по-немецки, что мы за едой, скоро вернёмся.       Универмаг обнаружился через квартал, минутах в семи от дома. Я был ужасно голоден — успел только перекусить с утра перед побегом — но сейчас не знал, что мне взять, как будто еда больше не имела значения. Ксавье, по-видимому, хорошо представлял, что именно нужно, потому что уверенно выбирал продукты, так что вернулись мы довольно скоро. Я боялся, что Ксавье начнёт задавать вопросы, но он так ничего обо мне не спросил, только улыбался ободряюще, когда смотрел на меня.       Бригитта и правда уже остыла, хотя продолжала дуться на Фабиана, который куда-то исчез. Ксавье принялся готовить ужин — положил лазанью в микроволновку. Мне тут же вспомнился Луис (который никогда не готовил из полуфабрикатов), и я опять подумал о том, как же меня занесло сюда и не лучше ли будет завтра уйти.       Перехватив мой взгляд, Бригитта неожиданно улыбнулась.       — Не обращай внимания. Фабиан неплохой. Я просто… его здесь не ожидала. Он конструктор, строит модели самолётов. Он принёс их сюда.       По маленькой кухне разлился великолепный аромат еды, в животе у меня заурчало.       Бригитта громко позвала Фабиана, тот бочком проник на кухню и занял табурет у стены. Сейчас, когда я его разглядел получше, я подумал, что он больше (чем на шкаф) похож на какую-нибудь крупную собаку вроде сенбернара — и тут же почувствовал хлюпанье опасной ментальной трясины под ногами: «Здесь что, тоже были большие собаки?» — «Это были не собаки. Это были мы».       Наваждение.              После еды я почувствовал себя значительно лучше. Ребята предложили мне вина, но я отказался, потому что крайне плохо переношу алкоголь. Мне выдали бутылку персикового сока.       Наконец я набрался храбрости и спросил:       — Почему вы решили взять меня с собой?       Бригитта и Ксавье переглянулись.       — Ты выглядел таким потерянным, — сказала Бригитта задумчиво. — Как будто тебе нужны друзья. Соня очень хорошо о тебе отзывалась.       Вот тут-то меня и прорвало. Я хотел сдержаться, но не смог.       Луис, отец, похороны, свадьба, теракт, побег…       Я сидел на маленькой кухне и рыдал, не в силах ничего объяснить.       Так началась моя жизнь в Свободной Студии имени Отто Белезиаса.              

***

             Когда-то это была, наверное, квартира для большой семьи и прислуги, но впоследствии помещение подверглось перепланировке — например, огромную кухню разделили перегородкой, так что от неё остался совсем небольшой закуток. Белезиасу квартира досталась от родственников после Второй мировой войны.       Всего комнат было десять — три очень больших, три средних (в том числе отгороженный от кухни кусок), четыре маленьких (одна из них, совсем крошечная, — в маленькой башенке, куда можно было подняться по винтовой лестнице в конце коридора), две ванных. Комнатка в башне была непригодна для жилья в холодное время и использовалась только летом.       Бригитта объяснила, что раньше здесь были мастерские и студии под одной крышей. Со временем количество учеников уменьшилось, а в последние годы мастер работал только с одной Бригиттой. Детей у него не было, близких родственников — тоже. В своём завещании Отто Белезиас назначил Бригитту хранителем студии с организацией новой школы живописи в течение пяти лет. Если в этот срок школа не будет организована, студия перейдёт городу. Полтора года уже прошло, Бригитта преподавала живопись, но новая школа так и не появилась.       Наблюдая за Бригиттой во время этого рассказа, я думал, что понимаю её чувства. В том, как она оглядывала лепнину под потолком, развешанные по стенам незаконченные полотна самого Белезиаса, старую мебель, я видел желание удержать это пространство в неприкосновенности ещё какое-то время. Новые люди неизменно начинают привносить что-то своё.       Поэтому её вывело из себя появление Фабиана. В некотором роде он один стоил дюжины.              Так как квартира — или студия — была очень большая, места хватало всем. Мне выдали раскладушку и сказали, что я могу спать, где угодно. Я облюбовал себе комнату с окнами на теневую сторону, там вдоль стен были сложены старые деревянные мольберты и заляпанные краской табуреты, в одном из углов громоздились тумбы и учебные гипсовые скульптуры. Меня завораживал этот хаос, особенно в сумерках. Я мог подолгу смотреть на причудливые сочетания голов, рук, торсов, ваз, капителей и тому подобного. У фигуры коня из отбитой ноги торчал кусок металлического каркаса, как будто протез.       Фабиан жил в комнате по соседству. Хотя он появился здесь — по его словам — буквально в день приезда Бригитты, его комната успела превратиться в настоящее логово, заполненное моделями самолётов и дельтапланов, а также разнообразного материала, зачастую — просто мусора, из которого он всё это конструировал. В логове пахло горячим клеем, который заправлялся в специальный пистолет, а из маленькой магнитолы бухал неизменный мéтал, больше для фона и антуража.       Я узнал, что Фабиану восемнадцать (для своего возраста он был редкостный здоровяк). Бригитте было двадцать пять, Ксавье — двадцать семь.       Ксавье был музыкантом, он действительно профессионально играл на акустической гитаре и фортепиано и неплохо пел, хотя и своеобразно. Очень скоро выяснилось, что музыка — это наш с ним камень преткновения. Сколько Ксавье не пытался меня уверить в том, что то, что он играет — это рок, я категорически с ним не соглашался. По-моему, во Франции вообще не может быть рок-музыки. Или может, но точно не в исполнении Ксавье. Ксавье во время этих разговоров начинал горячиться, его английский становился совершенно непонятным, я разбирал только что-то про «американ». На самом деле я не хотел его злить, потому что Ксавье в целом был мне симпатичен. В Гамбург он приехал, чтобы «быть с Бригиттой».       Как я уже сказал, Бригитта преподавала живопись в местном колледже искусств; в Берлин посреди недели она выбралась, чтобы встретить Ксавье (и заодно — меня). Ксавье временами давал уроки музыки — тем, кто понимал его французский немецкий. Фабиан собирал свои модели. Я был в бегах и без работы. Бригитта отдувалась за нас всех, да и место это было фактически её.       Как ни странно, мне было приятно жить вместе со всеми этими людьми, я чувствовал себя в безопасности. Особенно меня успокаивало почему-то присутствие Фабиана. Он редко говорил, но если даже говорил, то не очень внятно, как будто себе под нос, я едва его понимал. Зато он хорошо понимал меня. Думаю, здесь тоже сыграла свою роль музыка — Фабиан знал тексты многих «тяжёлых» команд наизусть. Он почти никогда не смотрел прямо в лицо, а как будто бросал взгляды украдкой, исподлобья, занавесившись длинными курчавыми волосами — неизменным атрибутом любого металлиста.       Фабиан стал моим гидом и переводчиком в городе (в Студии мы все общались на каком-то странном цитатном пиджине).       На четвёртый день, в воскресенье, я встал как можно раньше, и мы с Фабианом вместе отправились в отделение связи. Я позвонил домой, сперва маме (она была в Мэне), потом деду. Как я и предполагал, мама опять просила меня вернуться, а дед — наоборот, похвалил за предприимчивость и спросил, чем я собираюсь заняться полезным в Германии, ведь карманные деньги рано или поздно кончатся. Я сказал, что не знаю пока, чем, но обязательно чем-нибудь займусь.       Работать я не боюсь, главное, чтобы это было не днём.              Однако всё оказалось не так просто, как я мог бы подумать. Летний сезон студенческих подработок закончился, и хотя моя виза была в порядке, я не говорил по-немецки. Да и выглядел я тоже не по-немецки. В чём разница — я не знаю, ведь на улицах я видел представителей самых разных субкультур, однако постоянно ощущал себя чужаком и другие как будто чувствовали это тоже. Думаю, главная проблема заключалась в том, что больше всего мне хотелось забиться в нору и не показывать оттуда носа. Плевать мне было на социализацию, социализации мне хватало в Студии. Я понимал, что веду паразитический образ жизни, но никак не мог решиться что-либо поменять. Единственное, чем я занимался, — это гонял на лонгборде по ночному городу (что тоже требовало сноровки, ведь мне нельзя было привлекать к себе внимания полиции).               В конце сентября Бригитта отвела меня в одну из пустых комнат и спросила, как я смотрю на то, чтобы поработать натурщиком. Обнажённым. Я почти подумал, что это шутка — ничего подобного мне никто ещё не предлагал. Почему-то вспомнился Луис, хотя там было по-другому. Если бы я не знал, что Бригитта действительно художник и преподаватель и что у неё есть бойфренд (да ещё такой, как Ксавье), я бы решил, что она таким образом со мной заигрывает. Бригитта тоже смутилась, сказала, что у меня очень «штруктурирт» внешность, очень необычная. Кроме того, за это платят. Но если я не хочу, она не настаивает и очень извиняется, если обидела.       — Но ты же не видела моего тела, — наконец сумел выдавить я.       — А что, там что-то не так? — удивилась Бригитта. — Мне нужно знать?       — Не знаю. Вроде бы, всё так.       (Хотя для чего-то Луис стремился меня демонстрировать каким-то «еретикам» и «неверующим». Или это просто была отговорка? Почему я вообще ему верил?)       Бригитта дала мне время подумать до конца недели, и у меня что-то щёлкнуло в голове — ещё бы, ведь я здесь живу, меня никто не гонит, и, наверное, надо всё-таки вносить уже свой вклад… Так что тем же самым вечером я сказал Бригитте, что согласен.       Наверное, Ксавье уже знал, о чём речь, потому что радостно захлопал в ладоши, а Фабиан сверкнул глазом из-за своих длинных, падающих на лицо волос. Я подумал, что Ксавье и Бригитта могли поспорить, соглашусь я или нет, но кто выиграл, было непонятно.       Конечно же, в течение последующих дней я много раз был готов пойти на попятную. Я, который больше всего на свете любит оставаться сторонним наблюдателем, должен был позировать перед толпой студентов. В дневное время. Обнажённым. Меня бросало то в жар, то в холод, живот подводило от волнения. Но с другой стороны я понимал, что Бригитта может требовать от меня… почти чего угодно. Потому что она действительно хорошо ко мне относилась, и даже если только делала вид, что хорошо. К тому же я уже согласился.       В один из вечеров Ксавье, прочитав по моему лицу мои метания, подмигнул и сказал, что он сам когда-то работал натурщиком. Именно так и познакомился с Бригиттой. Бригитта закатила глаза, потом рассмеялась и поцеловала его. Мне стало чуть легче. На шажок от долгих миль волнения.       Позировать надо было весь октябрь, и это означало, что весь октябрь я могу оставаться здесь.              Работа оказалась труднее, чем я предполагал, и даже не по тем причинам, о которых я упоминал, а потому, что надо было выдерживать одну и ту же позу. Через равные промежутки времени можно было отдохнуть — я накидывал на себя рабочий халат — а потом приходилось снова становиться в определённое положение. Самым сложным было выйти без одежды в самый первый раз, хотя Бригитта и объясняла мне, что в Германии к этому отношение более спокойное. Я представлял себе, что чувствовали мои папа и мама, становясь жертвами таблоидов (это было в те времена, когда я был ещё совсем маленьким) — наверное, ощущения были похожие. Я жалел, что нельзя было пользоваться плеером — с музыкой мне было бы легче. Немного помогало присутствие Бригитты, она постоянно ободряла меня. Студенты-третьекурсники сидели за мольбертами, вглядывались в меня с прищуром. К кому-то Бригитта подходила чаще — поправить, что-то тихо прокомментировать, к кому-то реже.       Я старался не встречаться со студентами глазами. К своему обучению большинство относилось очень серьёзно, и мне не хотелось никого отвлекать.              На второй неделе я всё-таки заметил нечто странное. Один из студентов, по которому я случайно скользнул взглядом, показался мне необычным. Я даже не сразу понял, что с ним не так. Когда вся эта орава входила в класс, сложно было сказать, кто из них более странный — все были очень разными. Но здесь меня что-то зацепило. Этот человек находился не на самой удобной для моего обзора позиции, сбоку и довольно далеко, так что видеть я его мог только краем глаза — наверное, поэтому так долго и не замечал вовсе. (Во время перерывов я обычно старался держаться в стороне, чтобы минимизировать контакты — внимания мне и так хватало, даже чересчур.) В первый же перерыв, едва повернув голову, я сразу же наткнулся на его взгляд и тут меня осенило: он смотрел по-другому. Не как на натурщика, модель или даже предмет обстановки. Он смотрел на меня. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь — слишком прямо, слишком откровенно. Моя кожа покрылась мурашками. Я мгновенно ощутил себя голым (хотя на мне был халат), в ушах застучало. Мне захотелось сбежать, я едва удержался, чтобы не сделать этого тут же — босиком, в одном халате на голое тело. Отвернувшись, я прислонился к стене, пытаясь успокоить дыхание.       Ко мне подошла Бригитта.       — Что случилось? — тихо спросила она.       — Мне нехорошо, — ответил я правдиво. Бригитта заглянула мне в лицо.       — Ты белый как мел! Садись, отдохни!       Она повернулась к классу:       — Дорабатывайте свои рисунки пока что, мы продолжим на следующем занятии.       Бригитта помогла мне добраться до подсобки, где были сложены лишние мольберты, планшеты, подрамники, а также всевозможный инвентарь для учебных занятий вроде кусков ткани, посуды, муляжей фруктов и чучел птиц — там же я обычно переодевался. Спросила, не помочь ли мне добраться до дома. Я покачал головой.       — Мне нужен воздух. Наверное, слишком много света… — брякнул я наобум, хотя мысль была и дельной.       Одевшись, я проскользнул, не поднимая глаз, в коридор и пошёл прочь. Может быть, и правда в последнее время было слишком много света… Надо было остаться в подсобке…       Я уже собирался поехать домой, как мне пришло в голову, что я должен понять, каким образом один взгляд какого-то студента мог настолько вывести меня из равновесия. Наверное, армия домашних психологов бы это одобрила. А дед-то уж точно.       Поэтому вместо того, чтобы бежать, поджав хвост, я решил дождаться окончания занятий группы Бригитты — у них оставалась ещё одна пара, вместе с занятием, которое я сорвал, где-то около двух часов.       Затаившись на полусломанном стуле под одной из лестниц — там было потемнее — главное, чтобы на меня случайно не наткнулся кто-нибудь из персонала, а то начнутся вопросы — а я пока что не в силах был говорить по-немецки — я ждал. К счастью, никто меня не нашёл. На перерыве туда же было сунулась какая-то парочка, но, увидев меня, сбежала.       Наконец звонок возвестил окончание занятий. У меня при мысли о том, что сейчас придётся встретиться со своим страхом, вспотели ладони. Я осторожно выбрался и принялся высматривать нужного мне человека в потоке студентов. Кое-кто меня узнавал, мне кивали головой, махали руками, улыбались. В тот момент, когда я уже подумал, что жду не у той лестницы, показался возмутитель моего спокойствия — высокий, чуть сутуловатый парень со светлыми волосами, собранными в небрежный хвост, узким лицом и фактурным хищным носом. На нём были мешковатые джинсы, кроссовки и растянутая серая кофта на молнии, на плече висела папка для больших работ. Спускаясь, он разговаривал с красивой девушкой-мулаткой с пушистыми волосами, в штанах-комбатах, военных ботинках и чёрной водолазке. Я собрал своё мужество и сделал несколько шагов им навстречу.       Девушка, заметив меня первой, улыбнулась и тут же покинула своего спутника. Мы остались на лестнице вдвоём. Я сжал кулаки.       Он сфокусировал на мне взгляд. Глаза у него были жёлтые.              

***

             — Алекс, ты расскажешь, что у вас там произошло?       Это был вечер субботы, я проспал весь день, радуясь тому, что нет занятий.       Мы с Бригиттой сидели на диване в комнате с большим камином, вокруг которого суетился Ксавье, утверждающий (если я ничего не напутал), что может привести его в порядок. По крайней мере, Ксавье был достаточно худой для трубочиста и уже совершенно по-трубочистски измазан сажей.       Бригитта принесла журнальный столик, на котором разложила еду, так что мы могли одновременно ужинать (или завтракать) и наслаждаться зрелищем работающего Ксавье. Фабиан таинственно мастерил что-то в своей комнате и показывался редко.       — Что произошло? — переспросил я.       Бригитта вздохнула и потрепала меня по волосам.       — Ты и Ласло. Что-то произошло.       Теперь настала моя очередь вздохнуть.       — Он не говорит по-английски.       — О. Но я… Я правильно понимаю, что из-за него ты почувствовал… плохо?       — Как я могу почувствовать плохо из-за кого-то, кто сидит так далеко от меня?       Бригитта шлёпнула меня по руке.       — Я вас видела вместе. На лестнице.       — Ничего важного…       — И потом тоже. Вы вместе ушли куда-то. Может быть, это не моё дело, но Ласло…       — Что с ним не так?       — …с ним что-то не так.       Последние две фразы мы произнесли одновременно и замолчали, глядя друг другу в глаза, как будто выжидая, кто первым заговорит дальше.       Заговорил Ксавье, издавший восторженный вопль, тут же перешедший в чертыхания — откуда-то сверху из дымохода прямо на него сорвался здоровенный ком сажи. Нам оставалось только покинуть зрительские места и начать наконец помогать ему.       Часа через три, успев вымазаться с ног до головы, наследить, устроить уборку и вымыться, мы снова оказались на диване, но уже перед уютно горящими в камине дровами. Ксавье мурлыкал, как довольный кот.       — Теперь у нас есть, что смотреть, — объявил он (на телевизор в этой квартире был наложен запрет).       В густых сумерках в комнату прокрался Фабиан и, пристроившись на полу возле моих ног, начал методично таскать бутерброды с блюда. Я погладил его по волосам (представляя себе что это большая собака), Бригитта только фыркнула.              Мы с Ласло и правда не разговаривали. Тогда, на лестнице, скрестив взгляды, словно шпаги, мы молчаливо установили перемирие.       — Ласло, — сказал он пару мгновений спустя.       — Алекс, — сказал я.       Ласло сделал шаг вниз, и я тоже. Спустившись первым, я подождал его. Он мотнул головой, приглашая идти за ним, и я пошёл.       Чем-то это напомнило мне то, что произошло со мной год назад, когда я так же безрассудно или доверчиво отправился из бара вслед за чудовищем. Правда, я пока что не был до конца уверен, что Ласло чудовище.       Мы были примерно одного роста, хотя Ласло пошире в плечах. Если бы он не сутулился, то оказался бы и повыше.       По дороге через холл он игнорировал окружающих, ни с кем не разговаривал, не махал никому рукой. Так как я во время позирования не наблюдал за студентами и тем более старался не попадаться им на глаза в перерывах, я не знал, является ли такое поведение обычным для этого человека или же нет.       Мы вышли из здания колледжа, пересекли двор, миновали ворота, и Ласло решительно отправился по улице вправо. Я, чуть помедлив, пошёл за ним следом, он оглянулся и снова мотнул головой, мол, иди рядом. Так и мы и шли в молчании. Потом сели на автобус и молча поехали куда-то. Он заплатил за двоих. Я старательно отводил глаза, а Ласло, не стесняясь, разглядывал меня — я ощущал это всем телом, уши горели.       Ехали довольно долго, а когда вышли, то оказались в районе старых новостроек — серых многоквартирных высоких домов, аккуратных, но унылых.       Свернули во дворы, и минут через десять добрались до очередного многоквартирного здания; здесь вошли в подъезд и поднялись по лестнице на второй этаж. Ласло забренчал ключами, открывая дверь.       — Бабушка! — крикнул он в тёмный коридор. — Бабушка! Я дома!       Не дождавшись ответа, пожал плечами, осторожно опустил свою папку возле стены. Потом резким движением прижал меня к стене и поцеловал — кусаче и больно. С одной стороны, это ошеломило меня, с другой… буду честным — чего-то такого я и ожидал. Мой лонгборд (я держал его в руках) с грохотом свалился на пол. Несколько минут мы обжимались в коридоре, так что мне стало больно в моих джинсах. Я мог только ругаться себе под нос. Ласло наконец сообразил переместиться в комнату — совсем маленькую, всю заставленную планшетами с натянутой бумагой и по всем стенам завешанную рисунками (это я рассмотрел уже потом). Мы неловко и коряво свалились на низкую кровать.       Ласло, вспомнив о бабушке, подскочил и запер дверь, потом включил диск Pink Floyd «Тёмная сторона Луны» погромче. Умник, подумал я.       Много времени нам не понадобилось. До прихода бабушки мы уже были в полном порядке и до сих пор не обменялись ни единым словом кроме своих имён. Мои вопросы — большая их часть — отпали сами: то, что между нами произошло, вполне соответствовало тому, как он на меня смотрел. А есть ли у него вопросы ко мне — этого мне в тот раз узнать было не дано. Он держал меня за руку до тех пор, пока мы не услышали, как хлопнула входная дверь, и женский голос прокричал:       — Ласло! Ты дома?       — Да! — отозвался он и поцеловал-укусил меня в щёку.       — Ты обедал?       — Нет! — Ласло смотрел на меня своими жёлтыми глазами и остро улыбался. Потом поднялся и потянул меня наверх — знакомить с бабушкой.       — Это и есть та скульптура, которую я рисую, — представил он меня. У бабушки Ласло был такой же нос, как и у её внука, а ростом она была мне по грудь. — Его зовут Алекс. Алекс, это госпожа Тимея Герцег.       Я поклонился и поцеловал руку бабушке. Почему-то мне показалось забавным сделать именно так, а ей это явно понравилось.       Она задала мне несколько вопросов, но понял я очень мало — её немецкий был каким-то странным. Ласло взял меня за руку и отвёл обратно в свою комнату. Вот тут я и разглядел его рисунки — экспрессивные, красивые и страшноватые, а ещё — много набросков… со мной. Я на этих набросках тоже был красивый и страшноватый, с более резкими чертами лица и подрисованными по телу татуировками, которых у меня нет. Ещё я успел разглядеть его коллекцию компакт-дисков (прог-рок в основном, немного готики). Он стоял сзади, прикасаясь руками то к моим плечам, то к пояснице, то к животу, то к бёдрам — похоже, я его сильно заводил. Но и он заводил меня тоже. Честно говоря, присутствие Ласло выбивало из моей головы вообще все мысли. Я не думал о том, что мне ещё две недели нужно будет позировать перед ним. В момент, когда мы уже почти снова были готовы переместиться на кровать, бабушка что-то крикнула, и Ласло — опять за руку — повёл меня на кухню. Меня угостили гуляшом и крепким кофе с вафлями. Бабушка опять что-то спрашивала или пыталась заговорить, пока Ласло не сказал ей, что я не понимаю. На лице старушки отобразилось изумление:       — Совсем ничего? Он что, идиот?       — Он не идиот, бабушка! — рассмеялся Ласло. — Он американец!       (Интересно, подумал я, откуда он это знает? Может быть, Бригитта сказала?)       Чтобы развеять неприятное впечатление, которое я мог произвести, я поблагодарил госпожу Герцег по-немецки, это опять вызвало довольную улыбку на её лице.       Мы вернулись в комнату Ласло. Он запер дверь, включил другой альбом Pink Floyd — «Животные» — усадил меня на кровать, сам сел на стул с планшетом, листами бумаги и палочкой угля и принялся быстрыми и резкими движениями рисовать. Сделав один набросок, он забирался ко мне, мы немного обжимались и целовались, потом он усаживал меня в другой позе и принимался рисовать снова. Я послушал альбом «В воскресенье жизни» Porcupine Tree, потом «Латералюс» Tool. В какой-то момент он начал снимать с меня одежду, одну вещь за другой — и каждый раз делал новый рисунок после этого. Мне нравилось быть обнажённым только перед ним. Это было легко. Его рука над листом бумаги дрожала, когда он рисовал меня, я думал — от сдерживаемого возбуждения или?.. Жёлтые глаза просвечивали меня насквозь. В них была боль.       Вечером был ужин — какая-то лапша с творогом.       И снова музыка. И снова Ласло. Его рисунки, его глаза, его руки, его губы.       Я уже говорил, что всё это, с одной стороны, было ожидаемо, но с другой — меня не покидало ощущение, будто что-то здесь не так. Я хотел остаться — и при этом чувствовал, что мне лучше уйти. Было странно видеть столько своих портретов, собранных в одном месте, все они, конечно, были похожи на меня, но не очень; мне казалось, будто за нами наблюдает целая толпа — множество моих версий из параллельных реальностей… Я боялся, что если задержусь здесь ещё, то провалюсь в какое-то другое измерение, может быть, превращусь в один из рисунков, как в истории про Дориана Грея, только наоборот — моя вечная душа будет заключена в клочке бумаги, а бездушное тело состарится слишком быстро.       — Мне пора идти, Ласло.       Я повторил это несколько раз, но он не реагировал; я поднялся, он схватил меня за руку, пришлось вырываться, даже немного подраться. Ласло отпрянул от меня, его глаза сузились.       — Мне пора идти, — твёрдо повторил я, перехватывая его взгляд. Внезапно меня посетило то же чувство, что и с Луисом — как будто мы управляем друг другом. Ласло опустил голову, кивнул. Я проскользнул в ванную, быстро привёл себя в порядок, снова вышел в коридор. Из-за двери донёсся голос госпожи Герцег, видимо, она разговаривала по телефону. Как многие пожилые люди, она при этом сильно повышала голос.       — Да-да, Рабенвальд, да-да!       Что-то как будто кольнуло меня, какое-то воспоминание о белом цвете и галерее.       Ласло подал мне лонгборд, открыл дверь. Он больше не пытался меня задерживать, но его взгляд стал тоскливым. Мы так и не поговорили с ним.       Я быстро ушёл.       Долго колесил по району в поисках станции метро, но так её и не нашёл. На автобусной остановке увидел знакомое название улицы в списке маршрутов; двадцать минут ожидания, три четверти часа езды — и снова лонгборд.       По дороге я подумал, что меня задело в словах бабушки Ласло, пока не сообразил — соответствие «Рабенвальд — Рэйвенвуд», как будто одна и та же фамилия на разных языках. Вот потому и вспомнилась галерея. К тому же, Бригитта ведь преподаёт у Ласло. Интересно, могла ли его бабушка знать именно того самого Рэйвенвуда? («Боуи в парике Энди Уорхолла», вспомнил я и улыбнулся.)              — Значит, ничего? — прервала мои мысли Бригитта. Я очнулся. Пламя в камине уже догорало, а в окна начал стучать дождь.       — Ничего, — подтвердил я.              

***

             На следующей неделе Ласло не появился в колледже. Я долго ломался, но в конце концов не выдержал, спросил у Бригитты, знает ли она, что случилось. Бригитта посмотрела на меня долгим взглядом, потом улыбнулась, как будто пыталась ободрить.       — Его бабушка позвонила шульайтер, это…. глава… — (Я закивал. «Завуч».) — …сказала, что Ласло нужно уехать из-за семьи.       — По семейным обстоятельствам?       — Да, именно так.       Я не стал спрашивать, когда он вернётся и вернётся ли вообще. Ведь между нами «ничего не было». Зато мне вспомнился Луис и его внезапное увольнение «по семейным обстоятельствам». Сам я «по семейным обстоятельствам» уже второй месяц болтался по Европе и пора было признать, что моя жизнь явно изменилась. Тут же мне пришло в голову, что абстракции на вилле в Риме были куплены Рэйвенвудом (если принять мою паранойяльную версию, что Рэйвенвуд и Рабенвальд — это одно лицо) и что Соня встречалась с этим таинственным человеком лично. Было ли это связано с исчезновениями в Риме и с новым исчезновением здесь, в Гамбурге? Может быть, я только накручиваю. Может быть, нет никакого заговора за моей спиной. Может быть, мой отец и правда умер совершенно естественной смертью. Может быть…       …мой мозг лихорадочно перебирал внутренние хранилища. Белый парик Энди Уорхолла. Почти альбинос. Белые баночки с белыми таблетками на белом подносе… что-то из детства… Может быть, кто-то упоминал Рэйвенвуда когда я был в отцовской комнате и смотрел на его лекарства?..       Я уже почти решил съездить к Ласло домой, но сообразил, что совершенно не помню ни его адрес, ни даже номер автобуса, на котором мы ехали. Спрашивать адрес у Бригитты не хотелось (да и вряд ли бы она так легко могла его добыть).       И тут я вспомнил о девушке, с которой неделю назад увидел Ласло на лестнице, красивой мулатке в стиле милитари.              В пятницу я подкараулил её после окончания занятий — у той же лестницы, где неделю назад мы встретились с Ласло лицом к лицу. Я не знал, как её зовут, поэтому спросил напрямую (по-немецки), знает ли она, где Ласло.       Она почти не изменилась в лице, ответив после лёгкой заминки, что ничего не знает. Но это «почти» и небольшая пауза подсказали мне, что она лжёт. Может быть, не хочет говорить мне. Может быть, не хочет говорить здесь. Но идея, будто она что-то знает, воцарившись в моей голове, не позволяла мне думать ни о чём другом. Я повёл себя так, как поступали на моей родине мои ровесники, за которыми я обычно наблюдал со стороны — набрался храбрости и сказал ей в лицо:       — Может быть, пойдём куда-нибудь?       Она изогнула бровь и лукаво улыбнулась.       — Куда?       — Я плохо знаю город. — Тут мой немецкий запал (и запас) кончился, и я продолжил по-английски: — Может быть, ты знаешь какое-нибудь хорошее место?       — Место для чего? — эхом и тоже по-английски отозвалась она.       — Чтобы поговорить.       — О чём?       — О… — Я хотел сказать «о Ласло», но решил, что это подождёт. — О чём угодно.       Она смерила меня взглядом с ног до головы, закусила губу, чтобы не рассмеяться, и, наконец, кивнула.       — Хорошо. Сегодня в семь. — Она назвала улицу и место. Я кивнул в ответ и уже собирался уходить, но сообразил, что не знаю, как её зовут.       — Как тебя зовут? — чувствуя себя последним идиотом, спросил я.       — Амалия. А ты Алекс. — Она усмехнулась, обошла меня и скоро затерялась среди студентов.              Без десяти семь я был на месте — боялся опоздать. Фабиан нарисовал мне карту и указал в уголке своими аккуратными крупными чертёжными буквами, на чём удобнее добраться. Бар, название которого («Гутер Орт») было написано жёстким готическим шрифтом, оказался совсем небольшим. Он находился в полуподвале. Стены и сводчатый потолок выложены кирпичом, с одной стороны — вход, справа от него барная стойка, слева — столики, напротив — крошечная сцена, на которой стоял стул и микрофон для будущего исполнения песен или что тут у них исполняют. Амалия уже сидела за одним из столиков возле стены, перед ней стояла чашка кофе.       — Привет. — Я сел рядом.       — Без лонгборда? — спросила она.       — Надо было взять?       — Просто не знала, что ты можешь передвигаться на чём-то ещё.       Её английский был очень хорошим, хоть и с небольшим акцентом. Почти как у Луиса.       Амалия пододвинула мне меню.       — Кофе очень вкусный. Ну что, мистер натурщик, какие темы тебя интересуют?       Я подумал, интересно, готовилась ли она к этой встрече? Планировала ли? Амалия казалась спокойной, уверенной в себе. Это придавало и мне уверенности тоже. Подошла официантка в кожаной юбке и корсаже. Я заказал кофе с молоком.       — Ласло. — Я во все глаза уставился на Амалию, чтобы не пропустить ни одного оттенка реакции, но девушка только вздохнула и опустила взгляд.       — Ласло уехал, — сказала она. — По семейным обстоятельствам…       — По каким семейным обстоятельствам?       Она пожала плечами. Мне принесли кофе. Без молока. Я не стал спорить и, сделав маленький глоток, скривился — было ужасно горько.       В бар зашли несколько посетителей, кое-кто занял столики, кто-то устроился возле стойки. На сцену вышел мужчина с аккордеоном (джинсы, поло, кепи на голове — словно вчерашний лавочник) и опустился на стул, раздались жидкие аплодисменты.       — Слушай, я не знаю, что у вас там с Ласло было. — Амалия перегнулась ко мне и понизила голос. — Но, мне кажется, кто-то повёл себя неосторожно.       Я отхлебнул ещё кофе. Всё ещё горький.       — Что ты имеешь в виду — «неосторожно»?       — То и имею, что надо быть осторожнее. Потому что могут начаться проблемы.       Звук аккордеона оказался неожиданно громким. Пробежав по клавишам, мужчина пододвинул к себе микрофон и поздоровался, затем безо всякого предупреждения запел песню.       Через некоторое время я узнал мелодию и от удивления сделал большой глоток кофе — это был хит Rammstein 1997 года, «Engel». Сыгранный на аккордеоне мужиком, выглядящим как вчерашний лавочник. Амалия, увидев мою реакцию, захихикала.       — Ну что, нравится?       — Ужасно, — признался я.       — Надеюсь, ты не про Берта?       — Нет, что ты… — Я смутился. — Про кофе.       Мы прослушали ещё несколько песен. В баре прибавилось народу, кое-кто просто стоял между столиками. Берт на своём аккордеоне умудрился исполнить песни Joy Division, Police, Metallica, Queen и — под конец — самый известный хит моей мамы «Горячая звезда». У меня перехватило дыхание. Я оглянулся и успел поймать напряжённый взгляд Амалии, которая тут же изобразила радостное удивление. В баре как будто стало темнее. Я попытался встать, но пол зашатался под моими ногами. Окружающие люди казались тенями — тёмными на тёмном, совсем как тогда, на вилле в Риме… Я хотел крикнуть, но не смог. Последнее, что я запомнил, было лицо Амалии, на которое я смотрел снизу, — она, отвернувшись в сторону, говорила что-то кому-то, кого я уже не мог разглядеть…              Мне было спокойно. Я лежал в темноте и думал: может быть, в Риме со мной произошло что-то подобное? Хотя я не помню, чтобы пил кофе перед тем, как Луис отвёз меня в то странное место со статуей Мадонны в коридоре… С другой стороны, я ел и пил то, что готовил мне сам Луис…       Внезапно я осознал, что падение в баре не было сном и что я, вероятно, не дома (как мне казалось изначально). Я приподнялся и разглядел силуэт занавешенного окна. Подо мной была грубоватая на ощупь ткань, вроде диванной обшивки или покрывала. Это точно не была моя комната в Свободной Студии Отто Белезиаса — там было другое окно, другие занавески, а на раскладушке вместо покрывала лежало обычно сложенное одеяло. Могла ли это быть какая-нибудь другая комната Студии?.. Диван был в комнате с камином, но и там окно было другим. Странно, что я не мог толком разглядеть комнату, как будто мешал какой-то хлам повсюду. И ещё запах. Химический, горячий…       Я услышал приглушённые голоса. Говорили по-немецки, мозг не хотел воспринимать этот язык сейчас, но низковатое гудение показалось мне знакомым. Скрипнула дверь, мелькнула и снова исчезла полоска света. Тяжёлые шаги — кто-то большой старался не топать — приблизились ко мне, огромная тень опустилась рядом. Я протянул руку и погладил длинные вьющиеся волосы.       — Фабиан, — прошептал я.       Тень угукнула.       Теперь я понял, что нахожусь в Фабиановском логове и чуть расслабился. Неужели Фабиан следил за мной? Неужели он… спас меня?..       — Это ты принёс меня сюда?       Его большая лапа нашла в темноте мою руку, легонько сжала пальцы.       — Спасибо, Фабиан.       Что-то ещё прикоснулось к тыльной стороне моей ладони, что-то, напоминающее лепестки цветка. Рыцарственный поцелуй. На мне поправили одеяло. Я долго лежал в темноте, перебирая в уме события прошедших недель, но не мог прийти ни к какому толковому решению. Как ни странно, это не особенно меня досаждало. Приятно было, что здесь же, рядом находится Фабиан — мой верный страж, юный оруженосец и вечно бдящий… кто? Ах да, большая, большая собака. Он спас меня и для пущей сохранности принёс в своё логово…       «Потому что могут начаться проблемы», сказала Амалия.       «Ты — это проблема», сказал Маттео.       О каких, чёрт возьми, проблемах они говорили? И как Амалия может быть связана с Маттео?       Я услышал, как ворочается, укладываясь на полу рядом с диваном, Фабиан, но не был уверен, что он спит.       Мысли в голове приняли новое направление: ну хорошо, я так и не могу понять, что происходит, начиная с прошлой осени, — но что мне делать дальше? Из четырёх недель я проработал три, ещё одна осталась. Стоит ли возвращаться в класс и делать вид, будто ничего не произошло? Следят ли они за колледжем? Это они убрали Ласло и подослали Амалию (и — ранее — Луиса)? Добавляли наркотики мне в еду и напитки? И кто вообще эти они? Тени, которые я видел в Риме и в баре?..       Я вспомнил маму на свадьбе Сони и Даниэля. Знала ли она что-либо о них? Пыталась ли предостеречь меня, когда говорила, что я не знаю собственного отца?       Мысль о родителях отозвалась болью в сердце. Я понял, что ужасно соскучился, хотя прошло не так много времени с нашего последнего разговора с мамой (я звонил ей каждую неделю). В Вашингтоне я ведь тоже часто месяцами не жил в родном доме, предпочитая ему квартиру Сони, но тогда отец был ещё жив, а сейчас наш дом пустует.       Несмотря на то, что происходило со мной в Европе, Америка до сих пор казалась мне куда более опасным местом, там всё ещё оставались следы великана-разрушителя.       Я решил — ради Бригитты хотя бы — довести свою карьеру натурщика до победного конца, а там будь что будет. С этой идеей в голове я в итоге и заснул в то время, когда за окном уже начало светлеть, а с Фабиановского места доносилось посапывание.              Разговоров о том, что со мной произошло в пятницу, в Свободной Студии не было. Я ощущал, что дело, вероятно, обсуждалось за моей спиной, но всё, что позволяли себе другие обитатели квартиры, было только проскальзывающими чуть более внимательными взглядами, чуть более поспешными репликами и — превратившимся в мою персональную тень — Фабианом, почти повсюду следующим за мной по пятам. Последнее обстоятельство было мне даже приятно. Фабиан по натуре не был задирой, но мог постоять за себя. Или ещё за кого-нибудь при случае.       Я продолжал мужественно приходить в класс. Ласло так и не появился, Амалию я тоже больше не видел. Означало ли это, что их план провалился, или же что они уже готовят (или исполняют) какой-то другой план? Во время позирования я обычно старался отвлечься на собственные мысли — благо пищи для размышлений хватало — так что довольно скоро снова ожидаемо погрузился в паранойяльную трясину по уши.       К среде я уже совершенно чётко осознал, что слишком сильно задержался в Германии и что мне пора двигаться дальше. Но куда?       Можно было бы снова поехать к Соне. Соня всегда рада была меня видеть. Она, конечно, первым делом выскажет мне всё, что думает о моём предательстве — бегстве от семьи, но позволит пожить у неё… Однако мне было стыдно. Ведь я и правда предал семью. Что бы там ни вещал о самостоятельности дед. Барселона с тётей Терезой отметалась по этой же причине, хотя после папиной смерти наши отношения значительно улучшились.       Меня тянуло в Рим, но я не знал, куда там податься. Рим был для меня связан с Луисом, но был ли Луис до сих пор в Риме? И был ли Луис на моей стороне?       В северные страны мне ехать не хотелось: становилось холодно.       Я лихорадочно обдумывал планы ещё пару дней, но ничего придумать не мог. Странного тоже ничего не происходило, но я всё равно был слишком взвинчен.       В пятницу я получил оплату за свою работу. Денег было не слишком много — к тому же, я собирался большую их часть отдать Бригитте. Как ни хотелось мне сбежать в тот же день, я решил остаться, чтобы по-хорошему проститься с обитателями Свободной Студии и передать Бригитте деньги.       К моему удивлению, Бригитта устроила настоящий праздничный ужин. Когда я вышел на кухню после своего дневного сна, она была украшена бумажными гирляндами, а в вазе посреди стола стоял огромный букет белых роз, похожий на тот, что был на свадьбе у Сони.       — Поздравляю тебя с боевым арт-крещением! — воскликнула Бригитта, заключая меня в объятия. — Ты был просто великолепной моделью! Серьёзно, — продолжила она, чуть отстраняясь от меня, чтобы заглянуть мне в глаза, — ты был очень хорош. И картины тоже получились хорошими.       Потом меня обнял Ксавье, потом — очень аккуратно, будто боялся сломать — Фабиан.       Мы сели ужинать курицей с карри. Я заметил карточку в цветах и вынул её.       «Привет из Рима».       — Бригитта, — медленно, пытаясь скрыть волнение, произнёс я, — откуда эти цветы?       — О! Их оставили сегодня под дверью…       Фабиан что-то невнятно пробубнил.       — Что? — переспросила его Бригитта по-немецки.       — Это был тот человек, — уже яснее сказал Фабиан.       — Какой человек? — Я повернулся в Фабиану.       Тот попытался было скрыться за своими волосами, но когда на него уставились все трое, нехотя сказал:       — Тот самый.       — Из тебя что, клещами надо всё вырывать? — нахмурилась Бригитта. — Какой «тот самый»?       Фабиан вздохнул.       — Который в баре. — И снова замолчал.       — Амалия? — удивился я.       Фабиан помотал головой.       — Может, interrogeons-le avec partialité? — вкрадчиво поинтересовался Ксавье («допросим его с пристрастием») и полушутливо-полуугрожающе начал точить нож о вилку. Бригитта легонько шлёпнула его по руке.       — Фабиан! — строго сказала она. — Ты же видишь, что Алекс ждёт! Не тяни резину!       — Ммм… человек, который его вытащил и… принёс сюда… — Под конец голос Фабиана опустился до шёпота. Повисла тишина.       — Принёс сюда? — почему-то тоже шёпотом повторила Бригитта. Фабиан закивал.       Я переводил взгляд с сестры на брата и обратно. Ксавье отложил вилку и нож.       — Я думал, это ты его принёс, — немного смущённо сказал он.       — Я тоже, — пробормотал я. В горле застрял комок. Может быть, я ошибался в своих расчётах. Может быть…       — Ты его знаешь? Как его зовут? Как он выглядел? — продолжала допытываться Бригитта.       Фабиан снова замотал головой.       — Господи, за что мне такой тупой брат! — Бригитта закатила глаза.       — Он был… он… — попытался исправиться Фабиан. Мы опять уставились на него тремя парами глаз. — Примерно с меня, э… широкие плечи, э… похож на, э… итальянца…       — Смуглый? Синие глаза? Как с рекламы шампуня? — не выдержал я.       Опять отрицание.       — Похож на, э… рестлера… да. В кроссовках.       Больше мы ничего не сумели добиться.       Остаток ужина Ксавье вовсю подшучивал над Фабианом и рестлером в кроссовках, но веселился от своих шуток самостоятельно без поддержки с стороны других (что его совершенно не смущало).       Я думал о Луисе, Бригитта тоже погрузилась в свои мысли, Фабиан не поднимал взгляд от тарелки.       Когда с Великой Индийской Едой (как её обозвал Ксавье) было покончено, Фабиан принялся убирать со стола, а Ксавье ушёл за вином, припрятанным где-то в Студии.       Бригитта обратилась ко мне.       — Алекс, я хочу, чтобы ты знал. — Она взяла мои руки в свои и смотрела мне прямо в глаза. — Я звонила Соне. Я звонила Соне даже не один раз… Она давно знает, что ты здесь. Она просила передать, что ты всегда можешь вернуться к ней, что никто не обижается на тебя. Если ты думаешь, что кто-то обижается.       — Спасибо, Бригитта. — Я смотрел на Бригитту и думал о синих глазах Луиса. Ощущал прикосновение её рук и думал о руках, которые так бережно и крепко держали меня в Риме.       — Но если хочешь, можешь остаться.       — Спасибо, Бригитта! — Ласло и его жёлтые глаза… Карие глаза Амалии… Белые розы… Решение уже начинало вызревать. — Мне и правда хорошо здесь, — добавил я, потому что это была правда. Бригитта сощурилась от удовольствия и потрепала меня по щеке. Фабиан громко вздохнул, аккуратно расставляя бокалы для вина. Вернулся Ксавье с тремя бутылками сразу.       — Там на самом деле больше, но ты ведь всё равно не пьёшь? — улыбнулся он мне.       Я по привычке хотел было сказать «да, не пью», но мне пришло в голову, что — раз я всё равно скоро отсюда уеду (хотя никто об этом пока не знал), то на прощание можно было бы… ведь я здесь среди тех, кому доверяю. Поэтому я произнёс:       — Я, пожалуй, тоже выпью. Немного.       Ксавье издал победный вопль. Бригитта поинтересовалась, уверен ли я, и я ответил, что да, уверен. Так что Ксавье откупорил первую бутылку красного вина и разлил в бокалы. Бригитта поставила тарелку с разными сортами сыра для закуски.       — Très bien, — пробормотал Ксавье («очень хорошо»). И предложил первый тост:       — За нашего манифик Александра! Alexandre Le Grand!       Мы чокнулись, и я осторожно пригубил. Вино было кисловатым, но приятным на вкус. В последний раз я пил алкоголь больше года назад, даже на похоронах отца и на свадьбе Сони воздержался.       — За нашу Свободную Студию! — сказала Бригитта.       Мы снова чокнулись.       — За прекрасную хозяйку! — сказал я. Бригитта рассмеялась.       — За э, дружбу! — прогудел Фабиан. — И за самолёты! И за метал!       Мы пили вино.              Ничего экстраординарного не произошло — никаких потрясений или разочарований, никаких монстров или ангелов не возникло в маленькой кухне. Все согрелись и развеселились. Откуда-то появились новые бутылки вина. Ксавье почти постоянно смеялся и смешил остальных, причём неважно уже было, на каком языке. Даже Фабиан стал разговорчивее. Не могу сказать, что мы так уж много выпили, но довольно скоро от шуток и тостов перешли к разного рода откровениям. Фабиан признался, что получил заказ от Музея военной авиации изготовить модели определённых самолётов — так вот он чем целыми днями занимался в своём логове и скрывал это! Мы дружно поздравили Фабиана и выпили за него тоже. Ксавье на смеси французского и немецкого рассказал совершенно уморительную историю о том, как позировал когда-то для Бригитты (уморительной она была ещё и потому, что именно Ксавье её рассказывал). Бригитта рассказала, как познакомилась с Отто Белезиасом. Я почувствовал, что настала моя очередь. Голова у меня стала как будто легче по весу, круглой и наполненной прозрачными шариками, всё представлялось очень лёгким. И я рассказал о своих каникулах в Риме — не совсем всё про Луиса, но кое-что о наших прогулках и о моих провалах в памяти, и ещё о том, что кое-кто намекал, что в моём теле есть что-то, что нужно продемонстрировать еретикам. Бригитта, смеясь, замахала руками.       — Я всё видела, прости Алекс, но там ничего нет!       — Но… Ласло тоже это видел, — сказал я наобум и вдруг понял, что это правда.       — Раздевайся, — скомандовал Ксавье.       — Зачем? — больше, чтобы подразнить его, отозвался я.       — Чтобы мы убедились! Вдруг… вдруг Бригитта чего-то не заметила? — щёки у Ксавье покраснели, он выпил больше остальных.       Я пожал плечами и встал.       — Не здесь! — остановил меня Ксавье. — Надо… на фоне… cheminée… камина…       Точно! Про камин-то мы и забыли!       Понадобилось ещё некоторое время, чтобы развести огонь. Бригитта принесла откуда-то огромные подсвечники, мы зажгли свечи.       Раздеться перед тремя людьми, с которыми я уже больше месяца жил в одной квартире, было гораздо проще, чем перед классом студентов. К тому же все мы не были трезвы.       — Вот видите, ничего такого! — сказала Бригитта.       — Повернись, — прошептал Ксавье.       Фабиан смотрел на меня во все глаза. Это было приятно. Я словно ощущал свою силу, какое-то… превосходство.       Я повернулся.       — И ничего! — рассмеялась Бригитта.       — А… это что за татуировки? — спросил Фабиан.       — Какие татуировки? — удивилась Бригитта.       — Какие татуировки? — подхватил Ксавье.       — Какие татуировки? — обернулся я.       Фабиан отвёл глаза.       — Показалось…       — Да где ты их увидел? Ты их видишь, Ксавье? — спрашивала Бригитта. Ксавье отрицательно промычал, качая головой.       — Я вижу только… чертовски пэрфэ задницу…       — Сам ты задница… Алекс весь пэрфэ, — отозвалась Бригитта.       — Они… по бокам, — пробормотал Фабиан.       Я опустил взгляд. О. Это.       — Это не татуировки. — Я принялся одеваться, что оказалось куда сложнее, чем скинуть одежду несколько минут назад. — Это гиперпигментация. Наследственное.       На самом деле различия в тоне были совсем небольшими (учитывая, что я практически не бывал на солнце), и перепутать с татуировками их было невозможно. Но Ласло на своих набросках тоже подрисовывал мне по бокам татуировки… Сам я никогда особо об этом не задумывался.       Мы ещё посидели на диване перед камином, пока не стало ясно, что Ксавье и Бригитта занялись друг другом, после чего я решил уйти и потянул Фабиана за собой. Надо было кое о чём его расспросить. Мы направились в Фабиановское логово — там, по крайней мере, тоже был диван, на котором можно было посидеть, а не одна шаткая раскладушка.       Я усадил Фабиана и снова стащил с себя футболку и приспустил джинсы — пока у меня ещё оставался кураж.       — Ну? Что тут за татуировки? — спросил я его.       — Это… как буквы, — неуверенно произнёс Фабиан. — Или символы…       — Смотри внимательней! — Я придвинулся к нему вплотную, в тот момент это казалось мне весьма остроумным и весёлым.       Фабиан, потянувшись в сторону, включил настольную лампу и направил свет на моё тело. Затем склонился, словно и правда пытался понять смысл пятен. Я положил руки на его лохматую голову и прижал её к себе. Его лоб был горячим. Фабиан замычал что-то неразборчивое, потом наконец сообразил обнять меня. И вновь — чувство власти. Задним умом я понимал, что это побочный эффект от выпитого, что на следующий день мне будет совсем не хорошо и не весело, но я послал этот задний ум к чёрту.       Я ощущал прикосновения Фабиановских губ. Может быть, он и не хотел, чтобы я это чувствовал — но я это чувствовал.       Я бормотал что-то глупое вроде: «Ты же ведь мой большой пёс, да? Моя большая собака?»       Я позволил Фабиану стащить мои джинсы вниз — вместе с бельём — и мне не было ни капельки стыдно или не по себе. Совсем наоборот.       Хуже всего, что я всё это запомнил. Не было никаких провалов в памяти на этот раз. Что могло означать только одно: то, что произошло со мной в Риме и в баре, не было связано с алкоголем.              До Хэллоуина оставалось ещё пять дней, и я на какое-то время всерьёз задумался, стоит ли мне ещё ненадолго задержаться в Гамбурге. Я лежал на полу, на матрасе, и в сумеречном свете подкрадывающегося субботнего утра видел ящики с хламом, который однажды превратится в модели самолётов, а под потолком — парящие на невидимых ниточках уже готовые модели, реальные и как будто даже живые, а рядом со мной сопел лохматый гений-конструктор восемнадцати лет от роду, так и не снявший вчерашней футболки с надписью «УБЕЙ ИХ ВСЕХ».       За прошедший месяц я вроде бы стал чуть-чуть более социализированным — по крайней мере, я вполне успешно сосуществовал с несколькими творческими людьми под одной крышей, не побоялся позировать обнажённым и даже завёл пару самостоятельных знакомств — с Ласло и Амалией (правда, и тот, и другая исчезли после этого). Не принесёт ли моё дальнейшее пребывание в Свободной Студии проблем для её обитателей? Вдруг однажды я обнаружу, что место на диване перед камином, где так любил сидеть Ксавье с гитарой, пустует вот уже который день? Что модели Фабиановских самолётов так и остались на стадии полусборки и уже начали пылиться? Что Бригитта… У меня сжалось сердце.       Я осторожно сел. Судя по ощущениям, моя голова всё ещё не вернула свою обычную форму, хотя прозрачных шариков в ней как будто поубавилось. Зато живот скручивало узлами изнутри. Алкоголь. Отвратительно. Мне пришлось задержать дыхание, чтобы не застонать. Когда немного отлегло, я посмотрел на Фабиана — не разбудил ли его случайно. Фабиан мирно спал и во сне выглядел младше, чем я привык его видеть. Я не стал к нему прикасаться, а, стараясь не шуметь, взял свою одежду и пополз к дверям комнаты на четвереньках, до боли напоминая себе отца (и это было не самое странное из того, что я творил этой ночью). Папа, думал я, как же я тебя понимаю… все те, кого ты потерял в своей жизни, — винил ли ты себя в этом?.. А я вот виню…       Я выполз в коридор, прикрыл за собой дверь и только тут наконец, преодолевая головокружение и тошноту, поднялся на ноги. В Студии было тихо, все спали после вчерашнего празднования. Я зашёл в душ и как следует вымылся.       Примерно полчаса позже, пробираясь в темноте в свою комнату, я услышал лёгкий шум в дальнем конце коридора. Сперва я подумал, что это Ксваье или Бригитта, но потом сообразил, что шум доносится с лесенки, ведущей в башню, — а комната в башне была с начала октября закрыта. Я остановился. Было тихо. Видимо, какие-то остатки куража ещё не выветрились до конца из моей головы, потому что я развернулся и направился к лесенке. Я встал в самом низу и, запрокинув голову, попытался разглядеть, есть ли там кто-нибудь на ступеньках, — ведь в темноте я неплохо вижу. И действительно — хотя я больше ощутил это, чем увидел — там был кто-то — замерший тёмный силуэт наверху.       — Ксавье?       Тишина.       — Бригитта? Фабиан? Кто это?       Ни звука в ответ. Мне стало не по себе. Я попытался нашарить выключатель, чтобы зажечь свет, и я даже нашёл его, и почти нажал, — как нечто тёмное, сорвавшись с высоты, сбило меня с ног и, отчётливо протопав, несколькими огромными прыжками оказалось в противоположном конце коридора, возле входной двери. Я ещё пытался встать, зацепившись полой банного халата за велосипед, когда увидел, как входная дверь медленно приоткрывается — чётко обозначилась более светлая щель — и это тёмное просачивается наружу. Я так и замер с открытым ртом, забыв даже о том, что надо дышать. В следующее мгновение — хотя я и не знаю, сколько именно времени прошло — я понял, что дверь уже снова закрыта, и наконец вдохнул. В квартире было так же тихо, как и до этого. Меня начала бить дрожь, я с трудом освободил зацепившуюся ткань и на подгибающихся ногах очень медленно двинулся в свою комнату.       Что это было? — думал я, опускаясь на свою раскладушку.       Кто-то переставил вазу с розами мне на окно. «Привет из Рима». Тень, вынырнувшая из темноты перед окном моей комнаты на вилле… Неужели это был не сон? А сейчас?..       — Чёрт возьми, Луис, где ты? — пробормотал я. «Я всегда буду рядом».       Я посидел, пытаясь успокоиться, ещё минут десять, а потом понял, что не могу больше. Мне нельзя было оставаться здесь. Что бы ни было этой тенью, оно было здесь из-за меня. А я не хотел, чтобы это касалось кого-то ещё, кроме меня…       Я собрал свои вещи — их было совсем немного. Помимо того, что я привёз с собой из Амстердама, у меня прибавилась только более тёплая куртка с плеча Фабиана, великоватая мне (но не катастрофично, ибо была из старых Фабиановских вещей) и ещё вязаная шапка, которую мне подарила Бригитта (она связала её сама). Через двадцать минут я был готов. Заработанные позированием деньги я оставил на кухонном столе с запиской, что это мой вклад в будущую школу (пусть он и был совсем невелик). Ещё через две минуты, простившись с гостеприимной Свободной Студией имени Отто Белезиаса, я, опасливо озираясь, вышел на лестничную площадку и быстро зашагал вниз.