Не спорь, Кочари

Лес. Тайное место. Лес шумел мягко, как старый друг, который хранит секреты. Сосны пахли смолой и нагретой корой. Ветер почти не пробивался сквозь плотные кроны, но в низине, где Адиль соорудил свою самодельную палатку, было прохладно и пахло прелыми листьями. Старое одеяло, накинутое на верёвку между двумя деревьями, несколько подушек — и маленький костёр, который он разжёг, но дал прогореть до углей. Он сидел на земле, поджав ноги, и мусолил в пальцах травинку. На нём была выцветшая футболка, джинсы, заляпанные маслом из мастерской, и самодельный плетёный браслет на запястье — Эсме сплела ему его прошлым летом. Волосы отросли, падали на глаза, он то и дело смахивал их назад. Он ждал её с утра. Сказал: «Приходи, когда солнце будет в зените». А сам пришёл в девять и просидел три часа, то вставая, то садясь, то переставляя камни вокруг кострища. И вот — хруст ветки. Лёгкие шаги. Тень между сосен. Когда она вышла из-за сосен, его сердце пропустило удар. Эсме шла быстро, почти бежала, то и дело оглядываясь — не следит ли кто. На ней была простая льняная юбка чуть ниже колена, белая блузка с короткими рукавами, которую она застегнула на все пуговицы, хотя было жарко. Волосы — тёмные, густые — заплетены в одну толстую косу, которая тяжёлой плетью лежала на плече и при каждом шаге хлестала по лопатке. В руках — контейнер, завёрнутый в кухонное полотенце. Она увидела Адиля — и улыбнулась. Испуганно, счастливо, немного виновато — потому что сбежала из дома под видом «пойти нарвать трав для чая». Он вскочил, забыв про травинку. Сделал шаг, другой — и просто обхватил её, прижал к себе. Крепко, как будто боялся, что она растворится. — Добро пожаловать, добро пожаловать. — Он обнял её, прижал к себе так, что она воскликнула тихо от неожиданности, но тут же расслабилась, уткнулась носом в его грудь. — Какой же парень будет так скучать по лицу своей жены? — Он отстранился, посмотрел в её глаза. — Я очень скучал по тебе, девочка. Он поцеловал её в лоб — долго, благоговейно, как целуют икону. Эсме закрыла глаза, прижалась щекой к его груди. Сердце колотилось где-то у самого горла — её, его, не разобрать. — Я тоже. Я тоже. Он обнимал её, как драгоценный камень. Её руки скользнули по его спине, пальцы вцепились в ткань рубашки. Она вдыхала его запах — дым, трава, пот, что-то родное, от чего кружилась голова. — Иди сюда, иди, — прошептал он и повёл её к палатке. Усадил на расстеленное одеяло, сам опустился рядом. — Что это? — он кивнул на контейнер, который она держала в руках. Эсме вдруг засияла. Открыла тряпицу, подняла крышку. — Смотри. Я приготовила тебе долму. В контейнере лежали аккуратные виноградные листья, начинённые рисом и мясом, пахнущие зеленью, перцем и долгим томлением на медленном огне. Она протянула ему. — Возьми это. Ну, ты взял умелую девушку в жёны, Кочари. Адиль взял одну долму, поднёс к носу, вдохнул. Потом откусил. И замер. Глаза расширились. — Взял талантливую девушку. — Он прожевал, закрыл глаза от удовольствия. — Я скоро похвалю эти руки, но… Скоро. — Он открыл глаза, посмотрел на неё с восхищением. — Девочка. Правду говоришь? Что это, девочка? — Он снова откусил, показывая своим видом — восхищённым, почти неприличным — как ему вкусно. Эсме рассмеялась. Потом вдруг стала серьёзной. Встала, отряхнула платье. — Однажды у нас будет свой дом, — сказала она тихо, глядя куда-то сквозь деревья, в будущее, которого они не видели, но чувствовали. — Когда сбежим. Тогда я зайду на нашу кухню. Буду готовить. Потом выйду и скажу тебе. Я позову вас. Адиль! Алейна! Стол готов! Адиль замер с долмой в руке. — Кто такая Алейна, девочка? — Его голос дрогнул. — Я так просто не поделюсь долмой. Эсме обернулась. На её лице — смущение и вызов одновременно. — Наша дочь. Адиль, это наша дочь. Ты, наверное, и с ней поделишься своей долмой. Он прищурился, усмехнулся. — А почему? Значит, ты забыла о Хачик, Зайнеп, Фатма. Кто такая Алейна? Эсме топнула ногой. — Тебе-то что? Тебе-то что? Я назову свою дочь Алейной. Тебе какое дело? Разве не я её мать? Я назову её Алейной. Адиль встал, подошёл к ней вплотную. Он был выше на голову, смотрел сверху вниз. — Я что, сосед? Я её отец. Если я буду делиться своей долмой, то имя я дам. Она разозлилась по-настоящему. Подняла палец. — Ничего подобного. Слушай, Кочари, если у меня родится дочь, я назову её Алейной. Заруби себе на носу. Если родится мальчик, то не буду вмешиваться. Назови, как хочешь. Она села обратно на одеяло, надув губы. Адиль смотрел на неё — растрёпанную, злую, прекрасную — и не мог надышаться. — Спасибо тебе, — сказал он тихо. — О, моя будущая дочь. Алейна. Алейна. Алейна. Он произносил это имя медленно, пробуя на вкус, смотрел на её лицо, ожидая одобрения. Эсме подняла глаза, увидела его улыбку — и не выдержала. Кивнула, сдаваясь, счастливая. — Только не становись похожей на свою мать, а то вы объединитесь и будете невыносимыми. Жаль меня. Он засмеялся и сел рядом, привалившись к её плечу. Она ударила его в руку — не сильно, скорее ласково. — Придурок, — сказала она. — Только твой. --- Костёр давно потух. Палатка стала тесной. Они лежали на боку, лицом друг к другу. Его ладонь лежала на её талии поверх блузки. Он чувствовал, как она дышит — часто, сбивчиво. — Эсме, — прошептал он. — Мм? Он придвинулся ближе. Лбом коснулся её лба. Носами. — Можно я тебя поцелую? Она замерла. Сердце забилось где-то в горле. — Ты всегда целовал без спроса, — прошептала она. — А теперь хочу спросить. Она кивнула, не размыкая губ. Он поцеловал её — сначала легко, уголком губ. Потом чуть смелее, прихватывая нижнюю губу. Она ответила, и поцелуй стал глубже, влажнее, неловче — у неё вдруг кончился воздух, она отстранилась, покраснев. — Прости, я… — Ничего. Я тоже не умею. Он снова потянулся к ней. Теперь его рука скользнула с талии на спину, прижала её ближе. Её пальцы запутались в его волосах — они были мягкими, чуть влажными от пота. Она почувствовала, как его дыхание изменилось. Стало тяжелее, горячее. Его губы скользнули с её губ на щёку, на шею — туда, где бился пульс. — Адиль… — выдохнула она, и голос её сел. Он поднял голову. Взгляд — тёмный, расширенный. — Ты хочешь? — спросил он. Она смотрела на него и не могла врать. — Да. Но я боюсь. — Не бойся, — сказал он. — Но я с тобой. Он снова поцеловал её — на этот раз не спрашивая. Глубоко, языком. Она простонала, выгнулась. Её руки сами потянулись к его футболке, потянули вверх. Он помог — стянул через голову, бросил в угол. Остался в одних джинсах. Она провела ладонями по его груди — нежной, гладкой, с лёгкой порослью. Коснулась сосков, и он зашипел, зажмурился. — Твоя очередь, — прошептал он. Она дрожащими пальцами расстегнула пуговицы на блузке — одну, вторую, третью. Он помог. Блузка упала на подушку. Осталась юбка и тонкая ткань лифчика — самодельного, сшитого матерью. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Провёл пальцем по ключице, по краю кружева. Она вздрогнула. — Холодно? — Нет. Просто… Он наклонился, поцеловал её плечо, потом ямочку на шее. Потом — губами нашёл сосок через ткань. Она вскрикнула — коротко, испуганно. Он отстранился. — Больно? — Нет. Неожиданно. Он усмехнулся. Стянул лифчик вниз — она помогла, выпростав руки. Грудь оказалась открытой — маленькие, упругие, с твёрдыми сосками, которые встали от воздуха и его взгляда. — Какая ты красивая, — сказал он, и в его голосе было благоговение. Она покраснела до корней волос, прикрылась руками. Он мягко убрал их. — Не надо. Дай посмотреть. Он наклонился, поцеловал грудь — сначала одну, потом другую. Осторожно, почти невесомо. Она выгнулась, застонала, сама не ожидая от себя такого звука. — Адиль… — Что? — Не останавливайся. Он послушался. Целовал, обводил языком, прикусывал — аккуратно, пробуя. Она вцепилась в его плечи, скулила, не стесняясь. — Теперь ты, — выдохнула она и потянулась к его джинсам. Пуговица поддалась не сразу — пальцы скользили. Он помог, спустил джинсы вместе с бельём. Она замерла на секунду — увидела его, твёрдого, пульсирующего, и её дыхание перехватило. — Я… — начала она. — Ничего не говори. Он снял с неё юбку — она подняла бёдра, помогая. Остались только трусики — хлопковые, с мелким цветочком. Он провёл по ним пальцем — там, где ткань уже промокла. — Это из-за меня? — спросил он тихо. Она кивнула, не поднимая глаз. Он поцеловал её в живот, спустился ниже. Стянул трусики, она помогла, выпростав ноги. Теперь она лежала перед ним совсем голая, дрожащая, с разметавшейся по подушке косой. — Ты дрожишь. — Я волнуюсь. Он лёг рядом, прижался всем телом. Кожа к коже. Горячо, влажно. — Я не сделаю тебе больно, — пообещал он. — Я знаю. Он раздвинул её бёдра коленом, пристроился между ног. Провёл головкой по влажным складкам — она выдохнула, подалась навстречу. — Можно? — Да. Пожалуйста, да. Он вошёл — медленно, прерывисто. Она закусила губу, сморщилась. — Немножко потерпи, — прошептал он. — Сейчас пройдёт. Он замер внутри, давая привыкнуть. Она сжимала его плечи, дышала часто-часто. — Двигайся, — попросила она. Он начал — неуверенно, сбивчиво. Потом ритм нашёлся сам. Быстрее, глубже. Она впилась ногтями ему в спину, застонала в голос. — Адиль… Адиль… — Твоя, — рыкнул он. — А ты моя. Она кончила первой — внезапно, судорожно, с вскриком, который она сама не узнала. Её тело сжалось вокруг него, и он зарычал, ускорился, кончил почти сразу следом, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали, тяжело дыша. Пахло их потом, раздавленными листьями, костром. Где-то над ними щебетала птица. Он выдохнул и скатился набок, притянув её к себе. Она уткнулась в его грудь, пахнущую мальчишкой, лесом, ею. — Надеюсь, это была Алейна, — пробормотал он, ещё не отдышавшись. Она слабо ударила его в грудь. — Не смей, Кочари. — Что? Я серьёзно. — Ты идиот. — Но ты меня любишь. Она замолчала. Потом прошептала в его кожу: — Люблю. Он обнял её крепче, погладил по косе. — Эсме, — сказал он вдруг серьёзно. — Мы скоро сбежим отсюда. Я, ты и наша дочь Алейна. Мы будем счастливы как никогда. И будем воспитывать её где-то далеко отсюда, где нет Кочари и Фуртуна, где нет вражды. Только море, горы и мы. Она подняла голову, посмотрела на него — глаза блестели. — Обещаешь? — Клянусь. Он поцеловал её в лоб, и она снова уткнулась в его грудь. Сосны шумели. Птицы пели. Им было по восемнадцать и девятнадцать. И весь мир лежал у их ног. Подростки полной любви, мечт и надеждой, не знающие что грядет в будущем.