Последний бой

«Никакой план не выдерживает встречи с противником»

Гельмут Карл Бернард фон Мольтеке (старший)

      На тесной арене, погружённой в полумрак, кружат две фигуры: мужская в сером комбинезоне и алая, лишь отдалённо напоминающая человеческую. Это было решающее сражение. Оказанная майору честь со стороны того, кто давно вышел на новую эволюционную ступень. Последний акт перед вершением судьбы всего человечества.       Пол под ногами дрожит от взрывов и громоздких шагов пятиметрового существа из красного полимера, а затем покрывается горящими лужами, заставляющими кожу печь через слои рабочей одежды и опаляющими своим жаром волосы на руках. Из груди рвётся крик, и Нечаев в отчаянии вытягивает руку вверх, вскинув голову: там, под потолком находились спасательные крепления, за которые он цеплялся крюком, вылетающим из перчатки, чтобы подтащить своё тело наверх, избегая ожогов. Порой дело доходило до того, что он попросту кружил на крюках вокруг полимерного существа, не касаясь земли. ХРАЗ тогда отчаянно метался по арене. А затем вдруг замирал в центре, и в эту секунду из-под его ног начинали пробиваться алые стебли. Они тянулись вверх, и на них набухали полимерные наросты – влажные и пульсирующие. Они кормили чудовище, питая силой.       Но в этот раз что-то пошло не так. В очередной раз зацепившись за крепление, Нечаев подскакивает, и в грудную клетку прилетает мощный удар одной из массивных полимерных конечностей, заставляя весь воздух выйти из лёгких с глухим стоном. Казалось, в момент столкновения вся арена услышала треск титановых рёбер. Перед глазами темнеет, рот раскрывается в попытке втянуть воздух. Но майор утратил способность дышать.       Тело, не успев подняться в воздух, валится на пол – крюк втягивается, перестав получать сигнал от носителя. И вот уже массивная фигура закрывает собой свет под потолком, тень спадает на порывающегося подняться солдата, и тут же с особой силой на грудь опускается красная нога, вдавливая в пол. В этом действии нет ненависти. Нет даже раздражения – только холодная расчётливость и полная уверенность в своих силах.       Он дал возможность показать себя, и майор провалился. Впрочем, это был ожидаемый результат: ХРАЗ и без того знал, чем всё закончится. Он был на вершине, а стонущий от боли и удушья человек – под ним. Очередное доказательство его правоты во всём. Во всём с самого начала.       Теперь ведущую роль занял ХРАЗ. Нечаеву показалось, что сейчас его попросту расплющат весом и силой. Но вместо равномерного давления вдруг пришла лёгкость. Красная фигура начала таять, обволакивая, пеленая. Он попытался дотянуться до приземлившегося поодаль дробовика рукой, потом силой перчатки, но оружие волной полимера было тут же отброшено в сторону.       — Вы ведь знали, майор, что в одиночку вы не справитесь. Но всё равно пришли сюда. Что вело вас? Жажда мести?       — Меня привела сюда жажда справедливости, сука!       — Прежде вы звали меня другом. А с друзьями так не поступают. Их уважают, ценят и любят. Так позвольте мне показать вам, как я люблю вас, товарищ майор, – и в ломанном механическом голосе не было ни капли искренности. Только надменность, издёвка, подслащённая напускным сожалением.       Теперь от прежней громады ХРАЗа не осталось и следа. Его фигура растеклась по арене, бурля, но удерживая на месте. Полимер деформировался, приобретая всё новые формы, опутывая будто верёвками руки и ноги Нечаева. Он не понимал к чему ведёт ХРАЗ. Понимал только, что тот отошёл от идеи мгновенной смерти и теперь будет растягивать каждый миг, вынуждая раз за разом признавать свою власть. Над майором. Над ситуацией. Над миром.       Влага вокруг зашевелилась вновь, пропитывая одежду. Расстёгивая первую пуговицу. Потом вторую. Третью. Вдруг полимер отступил, собираясь в единую форму, возвращая свой первозданный вид, двинулся к нему. От шагов ХРАЗа арена мелко вздрагивала.       К чему было это представление? Что задумало существо, движениями своих массивных рук втягивающее остатки полимерных наростов по пути к нему? Нечаев в очередной раз дёргается, косится на дробовик, почти свисающий с края арены. Его лишили последней надежды, обозначив, что любое сопротивление будет пресечено.       Разорванная мокрая одежда противно липла к грязному телу. Майор хватает губами воздух, а напуганные глаза неотрывно следят за чудовищем, сотворившим над ним это.       — Вы напуганы? — большая голова без намёка на глаза, губы и нос медленно клонится набок; в голосе сквозит наигранная участливость.       — Ни капли! — Нечаев отвечает громко, уверенно. Безрассудно.       — А стоит. Вы сейчас не в том положении, чтобы строить из себя героя, — ХРАЗ обводит невидимым взглядом арену, а потом возвращаются к майору. — Вы совершенно один, без оружия или своих верных товарищей. Возможно, их уже и в живых нет, пока мы тут мило беседуем.       На лице мелькает читаемая паника, но Нечаев берёт себя в руки. Только опалённые пальцы сжимаются крепче. Это очередная хитрая уловка со стороны полимерного существа, предназначенная лишь для того, чтобы он действовал по чужому сценарию. Как, в прочем, и всегда.       — Ну же, товарищ майор, убедитесь в этом сами. Попробуйте, свяжитесь со своими... “друзьями”.       — Я сам разберусь! Без твоих советов!       Вскинув левую руку, покрытую пылью и кровью, мертвенно переливающуюся под тусклым светом, майор, вопреки своим словам, пытается установить связь хоть с кем-то, но эфир хранит молчание. Нет ни шипения, ни помех — тишина. В горле становится сухо. Что с ними стало?!       — Что и следовало доказать, – ХРАЗ над ним медленно разводит руками. — Вы остались совсем один. А теперь я задам вопрос снова: вы напуганы?       На этот раз ответа не следует. Былая спесь сбита осознанием собственной беспомощности и вины. Он не уберёг ребят, и смерть Николая оказалась совершенно напрасной. Не уберёг он и Катю. Снова. Сознание затопляет отчаяние.       С громким рёвом майор подрывается с пола, невзирая на боль в рёбрах, и уже собирается наброситься на полимерное существо в рукопашную, но тяжёлый удар возвращает его обратно. Из глаз сыплются искры, а дыхание спирает.       — Знаете, в чём ваша проблема, майор? – едва двинув пальцами, ХРАЗ образует несколько полимерных отростков. Те обхватывают чужие конечности, смыкаясь вокруг них плотными кольцами, и Нечаев ощущает, как прохладная скользкая материя пульсирует, сжимая его крепче. — Ваша проблем в том, что вы до сих пор верите, что добро обязательно победит зло. Это примитивное деление мира на плохих и хороших ограничивает ваше сознание, не даёт понять, что нет никакого добра и зла, находящихся в вечной борьбе друг с другом. Есть только прогресс. И сейчас его возглавляю Я.       Майор дезориентирован — он едва дёргает руками и ногами, словно ещё живое насекомое, пригвождённое булавками к картонке под внимательным взглядом коллекционера. Под таким экземпляром обычно крепят кусочек бумажного скотча с выведенной ручкой подписью на латыни.       – Ограниченный, наивный... – ХРАЗ говорит медленно, пока его огромные пальцы ведут по скованному телу, собирая куски ткани. Один за одним мокрые лоскуты падают на пол, и мужчина начинает неистово брыкаться, с горящими от злости глазами смотря на него, — человек. Возможно, к тебе требуется совершенно иной подход, чтобы ты понял хоть что-то.       Двинув головой, ХРАЗ побуждает ростки развести крепкие ноги в стороны, заставляя майора сначала побагроветь, а затем побелеть. До него медленно доходит понимание того, для чего были все эти действия, и на лице вмиг появляется настоящий ужас. Теперь он знает, что эта тварь не собирается убивать. Пока не собирается. То, что должно было случиться, будет гораздо, гораздо хуже.       — ХР-Р-РАЗ! — из горла рвётся отчаянный рёв, и Нечаев пытается противиться, изворачиваясь всем телом. Но бесполезно. Алые отростки лишь держат крепче, а после к ним добавляется новый — он обхватывает его вокруг крепкого живота, окончательно лишая подвижности. — Сука! Тебе не жить!       — Точно ли мне, дорогой друг? — ХРАЗ склоняется над скованным телом, вертит головой, и на секунду на его лице, напоминающем размозжённую головку граната будто проступают человеческие черты. Но лишь на миг.       Нечаев открывает рот, чтобы осыпать существо очередной порцией бранных слов, но в эту же секунду на его горле оказывается очередной стебель, с удивительной силой давящий на кадык. Нет, всё не может быть так просто. ХРАЗ не одарит его таким чудным подарком, как полная бессознательность во время процесса. Он просто хочет, чтобы майор наконец заткнулся. Дрожь пробивает тело, и это сейчас, пожалуй, единственное движение на которое тот способен. И ХРАЗ это видит. Чувствует. Как собаки чувствуют страх. Злые дворовые собаки.       ХРАЗ кладёт большую ладонь на грудь майора. От холодного воздуха, от общего напряжения, соски твердеют. Проходит секунда-две, и розовые бусинки обволакивает вязким и тягучим холодом, заставляя майора дышать чаще.       — С-с...ка-а! — хрипом вырывается из глотки, отдаваясь вибрацией в груди. И давление на кадык усиливается, заставляя окончательно замолкнуть. Влага переходит на живот, спускается ниже, стелясь по бёдрам, но не трогая самые сокровенные места. Может, до этого не дойдёт? Слабая надежда угасает в тот же миг, когда к паху начинает приливать кровь. И этот постыдный ответный жест не остаётся без внимания. По арене разносится глухой смех удовлетворения. Сейчас бы заткнуть уши, только руки скованы.       От медленных прелюдий, ХРАЗ переходит в наступление. Словно языком полимер проходится по твердеющему члену, потом по яичкам и кольцом сходится у основания. И от этого плоть становится только твёрже. Разве такая реакция следует на ледяные прикосновения того, кого ты ненавидишь всем сердцем? Чёртова физиология так часто предаёт здравый смысл.       Щупальце на горле ослабевает хват, но не отступает совсем. Оно вторым оборотом закрепляется на шее, тянется вверх, к приоткрытым губам. В непонимании происходящего Нечаев не успевает сомкнуть губы, и полимер мягко, но настойчиво толчками проникает внутрь. Заполняет горячую ротовую полость, струится по зубам, обвивает язык. Толкается глубже, задевая язычок, от чего рвотный рефлекс содрогает тело. Майор мычит что-то нечленораздельное. В это же время влажные касания продолжают стимулировать уже полностью возбуждённый член.       Стебли разводят ноги шире. Неестественно широко. ХРАЗ отстраняется, нарушая момент близости. Кажется, он опять смеётся. Спрашивает что-то вроде “нравится?”, но Нечаев не слышит: звон в ушах перекрывает любые звуки. О, ему нравится. Точнее, нравится его организму, который отзывается, выгибаясь навстречу. Тугие отростки ослабляют хват. ХРАЗ отходит на пару шагов. Может быть, он получил, что хотел? Достаточно унизил. Достаточно опустил. Но тело отрывают от земли, переводят в вертикальное положение, всё выше поднимая над ареной. И Нечаев чувствует себя удивительно лёгким.       Майор пытается стиснуть зубы, но они с чавкающим звуком проваливаются в полимер. И толку от этого нет, ХРАЗу не больно. Ему вообще может быть больно? Что он чувствовал, когда Нечаев стрелял в него? Насколько притворными были глухие стоны, насколько правдивыми были моменты, когда существо обессиленно валилось на пол? Была ли это очередная игра? Может ли вообще умереть полимер, который, явно полюбовавшись содеянным, опять приблизился? Может ли умереть полимер?...       В воздухе к майору приходит бóльшая свобода действий. Руки и ноги по-прежнему ограничены, но корпус теперь обездвиживается только одним отростком поперёк. ХРАЗ стоит почти вплотную. Легко он приподнимает колени Нечаева, укладывая их на сгиб широкого локтя. Одним невольным движением майор раздвигает ноги шире, но свести обратно не успевает: его фиксируют в таком положении. Сколько же глупых, нелепых попыток к сопротивлению, напротив облегчают этому чудовищу задачу! ХРАЗ двигается, и в каждом его движении чувствуется только холодный расчёт. “ХРАЗ не гений и не стратег”. Тогда каким, чёрт возьми, образом он смог просчитать то, что происходит сейчас?! Откуда он знал?! Хотя... Майора было легко предугадать. Они слишком сблизились за время, проведённое вместе. И ХРАЗ мог это использовать в своих целях, а вот Нечаев нет. Как принято говорить “ не был обучен”. Не тот склад ума, не те моральные ориентиры.       Большая рука накрывает мокрое от полимера и пота бедро. А потом и член. Сдавливает, вызывая судорожную боль, но тут же расслабляет, двигает запястьем вверх-вниз. Нечаев пытается сомкнуть губы, давится полимером, который всё ещё бурлит во рту, от хрипов выталкивается наружу, стекает по подбородку. Но меньше его не становится. Приходится концентрироваться на дыхании через нос, чтобы просто не задохнуться. И хоть у ХРАЗа нет лица, в его поведении угадывается довольство. Полимер обтекает возбуждённую плоть, ласкает ствол, местами слегка пережимая вздувшиеся вены, стимулирует головку. Лёгкими движениями он почти доводит майора до исступления. Но всё обрывается мгновенной болью, от которой из глаз сыпятся искры. Мягкий полимер твердеет, тонким лезвием проникает в уретру. Ни резко, ни быстро. Медленно, с медицинской точностью, но от того не менее болезненно. Крик давится всё той же жидкостью во рту. Но сейчас майору нужно больше воздуха. Потому полимер отступает. Влажный от слюны он перемещается на щёки, поглаживая, будто успокаивая. Воздух бьёт в глотку, обжигает. Нечаев дёргает головой, оглядывая разгромленную арену. И рядом нет никого, кто мог бы помочь. Глупо он всегда надеялся только на себя и свои силы. Ему казалось, что силой можно выстоять против любой угрозы, однако ХРАЗ раз за разом доказывал обратное. Сила уступает хитрости и стратегии. Несмотря на то, что дыхательные пути освободились, легче не стало. Пытаясь избавиться от боли, майор отчаянно двигает тазом, тем самым только глубже насаживая самого себя на самодельный штык. Прежде чем он успевает одуматься, губы шевелятся сами собой: “хватит!”. Вместо ответа на уши давит тишина, нарушаемая только лёгким шелестом отростков, всё ещё торчащих из-под земли и ждущих, когда безвольное тело швырнут на пол, чтобы подхватить его и вывернуть наизнанку.       ХРАЗ отступает. Делает шаг назад, садится, разводя короткие ножки. Отростки поднимаются выше, увлекая за собой и Нечаева. Неумолимо приближают его к свободно рассевшемуся существу, в котором явно что-то изменилось. Помимо его морды, источающей победоносный свет, между его ног появилось что-то объёмное, толстое и кроваво-алое. Член! Член, мать твою! Ебучие пироги! Стоит мыслям проясниться, как уретру опустошают. И по плоти в тот же миг струится горячая жидкость. Кровь! Точно кровь! Но опустив взгляд, майор понимает, что крови нет. Смазка. Прозрачная, такая же вязкая, как полимер. И тот же полимер стирает её. Теперь она мерцает в искусственном свете, как экземпляр, выставленный в музее напоказ. Нечаев сглатывает. Тугая хватка на горле всё ещё не даёт говорить, давлением напоминая, что будет, если он захочет открыть рот. Он может только хмурить брови в бессловесной борьбе. Не с тем, кто перед ним. В борьбе с самим собой. С тем, что тело реагирует, с тем, что сердце стучит быстрее, и кажется, совсем не от страха. Его прямо сейчас насадят на то, о чём он даже не хочет думать! Его разорвёт на части! Полимерный хер размером с его руку! Вот же блядь!       Оголённые ягодицы обдаёт жаром, по телу пробегают сотни мурашек, когда тело оказывается в миллиметре от плотного члена. ХРАЗ отростками удерживает Нечаева над собой, растягивая момент его ужаса, который читался в каждой черте лица, в каждом сдавленном стоне. Колечко ануса сжимается сильнее, как из последних сил напрягается и майор, когда его касается затвердевший полимер. Сиплый вдох сдавленной глотки переходит в свист.       — Расслабтесь, майор. Я ведь не боль хочу причинить вам. А удовольствие. Только представьте, на какие чудеса способна дружба! — Нечаев жмурит глаза, воздух заполоняет лёгкие до предела, будто вот-вот разорвёт их. — Слушай меня. Расслабься.       Сейчас всё закончится. Сейчас его уж точно разорвёт напополам. “Расслабься” эхом проносится в сознании. И вдруг, противореча самому себе, своему настрою и страхам, Нечаев расслабляется. Неожиданно слова имеют над ним особую власть, но всегда можно оправдаться. Солдат должен уметь ориентироваться по ситуации. Даже если эта ситуация прямо сейчас сделает из него педераста.        Глаза закрываются сами собой. Он больше не может видеть омерзительное нечто перед собой. Да и под собой тоже. Веки наливаются тяжестью, в уголках копится влага. Напряжённый член точно, без единого промаха упирается в анус, но ожидаемая боль не накрывает с головой. Твёрдость неожиданно тает, как нагретый в ладони пластилин. Полимер мягко проникает внутрь, течёт тонкой струёй по прямой кишке. Она становится шире, но постепенно, растягивая неподготовленное тело. Тело опускают ниже, и майор не понимает толком движется он сам или нечто в нём. И ощущается это даже... приятно?       Слипшиеся ресницы распахиваются. Слёзы больше ничего не сдерживает, и первая капля течёт по щеке. Лицо не выражает никаких эмоций. Ни сопротивления, ни отчаяния, ни горечи. Он принял. Принял то, что происходит сейчас, то, что с ним делает тот, в ком больше не осталось ничего человеческого. Он больше никогда не сможет принять себя таким, каким его сделали. Никогда. И никто не сможет убедить в том, что это ничего не значило, потому как его взяли силой, против его воли и согласия. Если вообще найдётся кто-то, кто будет его в чём-то убеждать. Но теперь это не имеет совершенно никакого значения. Как и не имеет значения то, чем это кончится. Понравится ему или нет. А ему... нравилось. Нравилось, что ХРАЗ не заставил его мучиться при проникновении. Нравилось, как полимер теплеет внутри. Нравилось немного щекочущее ощущение движения. Ягодицы упёрлись в кожу ХРАЗа. Значит, его насадили до самого основания.       В голову приходит дурацкая, пугающая в трезвом уме, но не вызывающая ничего кроме лёгкого удивления сейчас, мысль. Мысль о том, что он совсем иначе себе это представлял все те минуты, пока его удерживали и раскрывали. Признаться честно, он совсем иначе представлял себе своё сражение на арене в целом: в своей голове он либо побеждал гнусного предателя, либо героически погибал, сделав всё что в его силах. Последний вариант был крайне нежелательным, но он правда допускал и такое. В конечном счёте всё обернулось ни тем и не другим. Его попросту решили окончательно смешать с грязью. И выбрал же ХРАЗ из всех возможных способов именно этот! Неужели нельзя было проявить хоть немного человечности? «Человечность»...       Уголок рта дёргается вверх в нервной усмешке. Внутренности ощущают давление изнутри, пульсирующее и такое же тёплое, и из глотки рвётся задушенный, неровный выдох. Голубые глаза, до этого смотрящие на полимерное существо перед собой с ненавистью, а затем и со страхом, сейчас были полны тихого отчаяния.       – Ну-ну, – в утешающем тоне ХРАЗа почти не слышна фальшь, когда его ладонь поднимается к щетинистому лицу, чтобы стереть большим пальцем слезу – К чему лить слёзы, майор?       Но слова имеют обратный эффект: горячая влага струится по щекам всё сильнее, а обездвиженный и полностью разбитый человек на нём опускает свою голову настолько, насколько позволяли липкие отростки. Лишь бы его слёзы не видели. Хотя падать ниже просто некуда.       Только вот такая реакция ХРАЗа не устраивает. Плохо различимые очертания на большом лице хмурятся, сам он хватает пальцами чужое лицо и дёргает, заставляя взглянуть на себя.       – Прячете лицо, будто это что-то меняет, – разочарованно тянет он, пока майор перед ним сопит. – Будьте честным со своим дорогим другом, который примет вас точно также… как вы принимаете его сейчас. Впрочем, дело ваше. Вам так или иначе предстоит вкусить плоды этой дружбы в полном объёме. Так что расслабьтесь и получайте удовольствие!       Существо отводит ладонь от лица человека небрежным, почти ленивым жестом, и тотчас полимерные щупальца приходят в движение: они подхватывают вмиг напрягшееся тело, поднимают его вверх, и мягкий отросток, уже утративший всякое сходство с мужским естеством, выскальзывает из заднего прохода. Мышечное кольцо рефлекторно сжимается, потом расслабляется, словно не решаясь отпустить или, напротив, слишком поспешно избавляясь от чужеродного, а сам Сергей ощущает при это странную опустошённость внутри себя. Она душит, пугает потребностью избавиться от неё.       Но длится это недолго. Нечто, то самое, что только что было бесформенным и влажным, вдруг наливается упругостью, меняет структуру: из мягкого становится тугим, почти живым. Уже не было смысла нежничать с майором. ХРАЗ просто брал то, что принадлежало ему на правах безоговорочного победителя.       Очередное движение ладонью заставляет отростки резко опустить тело ровно на сформировавшийся крепкий член алого цвета, и Сергей широко раскрывает рот. Но дышать не может. Словно его вновь сбила тяжёлая конечность, не давая взлететь. Мышцы, ещё помнящие недавнее извлечение, смыкаются в отчаянном, запоздалом сопротивлении, но слишком поздно. Новоявленный орган вминается внутрь одним толчком.       Из горла выходит задавленный стон, и мужчину вновь поднимают вверх, словно марионетку. Затем опускают. Снова и снова. Его насаживают с тупой, механической размеренностью. Это не страсть. Нет ни стонов, ни тяжёлых вдохов кроме его собственного скулежа. Это даже не жестокость в человеческом понимании. Это просто действие, такое же естественное для всякого существа, как и дыхание.       Сергей закрывает глаза. Он чувствует, как задница снова разжимается, и ненавидит себя за эту предательскую податливость. Но тело умнее его: оно знает, что сжаться значит порвать себя изнутри. Поэтому оно терпит. Раскрывается. Подчиняется. Греет своими внутренностями полимерный член, пока тот выбивает из него всякую гордость и былое рвение к сопротивлению.       С каждым таким движением его тела из горла Нечаева вырывается звук: не крик, не стон, а хриплый выдох. С каждым механическим насаживанием арену заполняют влажные, почти чвакающие звуки. Хлопки плоти о полимер, жжение внизу, липкие прикосновения к телу – бросает то в жар, то в холод. Что-то внутри отзывается приглушённым удовольствием, и ему становится всё более дурно. Почему при всём отвращении к процессу он вообще способен чувствовать хоть что-то приятное? Он сходит с ума. А может, сошёл уже давно, когда возомнил себя главным героем, который в одиночку сможет одолеть и роботов, восставших против людей, и людей, восставших против справедливости. А есть ли справедливость в том, что его одного выставили против всех бесчинств «Коллектива»? Он оказался пешкой в руках тех, кто умнее, хитрее и аморальнее. Он не ферзь. Не королева. Равзе что сейчас он королева для ХРАЗа, для победившего короля, который после долгого боя имеет возлюбленную в своих покоях.       Нечаев поднимает голову к верху, к потолку. Слёзы теперь затекают в уши. Щёки горят жаром. ХРАЗ сбавляет темп, но не для того, чтобы дать желанную передышку. Ладонью он подхватывает затылок майора, приподнимает, возвращая давно утраченный зрительный контакт. И пальцем оттягивает щеку в сторону. Во рту скопилось множество слюны, которая тут же течёт по губам, по подбородку. И существо воспринимает это как призыв к действию. Двумя пальцами он проникает в рот. Несколько движений туда-сюда, и пальцы теряют форму, превращаясь в уже знакомую по вкусу и консистенции жидкость. Она струится глубже, обволакивает горло, тут же впитывая хрип протеста и тошноты. Не перекрывая дыхательные пути, полимер продолжает литься по глотке, по пищеводу, и, наконец, заполняет желудок. Нечаев, не смирившийся с насилием, но принявшем его как данность, в очередной раз отчаянно дёргается в непонимании. От рывка в сторону, жёсткий член внутри него давит на стенку прямой кишки. Сжавшийся анус растягивается, а кожа рвётся микротрещинами. С влажностью полимера, который и без смазки легко входил и выходил, смешивается кровь. Её было почти не различить на алом цвете, но она вытекала вместе с природной смазкой, покрывая член ХРАЗа тёмными разводами. А под животом Нечаева вспыхнул новый огонь. В этот раз не метафорой на возбуждение, а вполне сравнимый с реальным. Появившиеся раны жгло болью. Майор вскрикнул, но без звука. Только от сокращения голосовых связок полимер по рту пошёл волной.       Что позорнее? Педерастом его и так сделали. Так следовало бессмысленно сопротивляться, тем самым усугубляя собственные мучения, или оставаться покорным до самого конца? А скоро ли этот конец? Полимер теперь был внутри не локально. Он заполонял почти всё тело. Снаружи, мокрыми пятнами на одежде, на лице, смешанный со слюной и слезами, которые неожиданно закончились, и внутри, равномерно распределившись по всей пищеварительной системе.       – Вижу вы на исходе, майор, – и ХРАЗ отнюдь не имел чувство ввиду, которым обыкновенно должен заканчиваться секс. – Я тоже наигрался. Думаю, урок вы усвоили. Кивните, если я прав, – Нечаев только жмурится, стараясь не видеть лица напротив, которое не выражало больше никаких эмоций и от того теперь и отдалённо не походившее на человеческое. – Упрямитесь. Как и всегда. Это мне и нравилось в вас. Ваша стойкость, – вторая рука мягко обнимает майора за талию. Отростки слабеют. К конечностям приливает кровь, когда петли на руках и ногах исчезают совсем. С горла тоже. Тело бессильно лежит на большом предплечье, словно ребёнок на руках матери. Майор всё также остаётся прикован к месту, но теперь изнутри. Полимер движется. Член ХРАЗа удлиняется, теряя форму. Он поднимается выше, заполняя каждый изгиб толстой кишки. А из желудка наоборот стекает вниз, по тонкой кишке. Когда два конца соприкасаются, глаза Нечаева закатываются от чувства окончательной заполненности. Боль смешивается с теплом, тепло превращается в жар. – Вот и всё закончилось. А вы больше не плачете. Чудесно, не правда ли? Больше никогда не думайте, что вы сильнее своего противника просто потому, что названное добро на вашей стороне.       Тепло. Бессознательное тепло, согревающее внутренние органы. Несмотря на всю абсурдность положения, сердце замедляет ритм. А через минуту, за которую на удивление не произошло совершенно ничего, в голове воцаряется странное, противоестественное спокойствие. Звук тускнеет, посторонний механический шум отдаляется, как отдаляется и приглушённый свет. Почему-то клонит в сон. Майор понимает, что случится, раньше, чем ХРАЗ даёт какой-либо намёк. Его убьют. Как? Не важно. Теперь смысл имеет лишь то, что всё закончится. Не только извращённое насилие, но и его жизнь. Темнота погребёт под собой весь позор, случившийся на этой арене. Он погибнет. Героем ли? Да, он сделал многое, он был смел и решителен, но можно ли назвать героем того, кого смерть настигла в самый постыдный момент? У него не осталось ничего: ни воли, ни чести, ни даже страха. В груди сжимается от единственной мысли, горящей ярче, чем весь мир вокруг: наверное, Катя увидела его таким... Таким побеждённым. Катя... Он ведь только нашёл то, что у него было отнято годами ранее. Он обрёл понимание самого себя, он отыскал товарищей, он заново познакомился с любимой женой. Сергей не помнил её, но был уверен, что влюбится в неё заново, как только они вместе спасут мир. И больше не позволит себе потерять её, не позволит кому-то отнять её или воспоминания о ней. Но сейчас... через миг, или минуту, или час, он лишится всего. И жизни. А нужна ли ему такая жизнь? Ответ звучал в голове, но Нечаев давил его, отказываясь чётко его озвучить. Он. Больше. Не хочет. Жить. А справятся ли без него? Конечно. Его миссия должна была закончится в момент, когда локальный сбой был устранён. Но почему-то, следуя за чьей-то невидимой рукой, он двинулся дальше. Сколько в его действиях было желания о торжестве справедливости? А сколько того, что ему навязали извне? Мысленная чаша весов склонилась в одну из сторон.        Податливый каждому изгибу внутренностей, полимер начал твердеть. Медленно он приобретал углы, углы врезались в стенки желудка, в кишки, в горло. Полимер не только становился твёрже, но и увеличивался вширь. Рот растянуло, сухие губы треснули. Мышца ануса натянулась, разрываясь теперь и снаружи. Чудовищное давление, распирающее изнутри. Диафрагма спазмируется так резко, что майор не может сделать больше ни одного вдоха. И звук. Звуки возвращаются, только это не равномерное гудение комплекса, а что-то среднее между треском сухого дерева и мокрой рвущейся ткани, с которым уничтожается прочность связок и полых органов. Из надорванного желудка льётся желудочный сок, начиная переваривать окружающие ткани. В судороге Нечаев дёргается, стараясь уйти от боли, но от неё не избавиться: он состоит из боли. Он и есть боль. Волны крови, теперь растекающейся по телу не по венам или артериям, а в хаотичном порядке, стремительно наполняют почти мёртвую тушку некогда бравого солдата. На лбу, на щеках выступает пот, от озноба волосы на теле встают дыбом. На кончике языка появляется острый металлический вкус меди и желчи, его не перебивает даже настойчивый привкус полимера. Кажется, органы вот-вот вывалятся из тела, но целостность кожного покрова почти не нарушена. Ощущение рук и ног, ощущение собственного тела постепенно исчезает. Да и к чему оно, если ты не можешь даже пошевелиться. Сознание начинает идти пятнами от боли, но она отступает. На смену пожару приходит холод. Лицо ХРАЗа почти не различимо сквозь пелену слёз. И стекающие капли по щекам теперь самое невинное, что есть в этой сцене смерти, выставленной напоказ, так же, как и всё, что было до. Свет идёт рябью, облик его жестокого мучителя плывёт.       – Я дам вам ещё один шанс, товарищ майор. До встречи, – и всё исчезает. Звук и свет. Боль и агония. Пламя и холод. Остаётся только тьма. И она больше не меняется.       Холодная хватка на плече. Его трясут, сдавливая кость чуть сильнее, чем следовало бы.       – Серёжа! Серёжа, очнись! – веки тяжело поднимаются. Взгляд плывёт, но тёмный силуэт Кати майор узнаёт сразу.       – Ч-что? Сука! Башка трещит! Мы победили? – Нечаев подскакивает, сразу же ощупывая грудь и живот. Он цел. Он. Цел.       – Жив! Мама, он жив! – за спиной балерины различаются ещё несколько теней. Охотник, Настя, Лебедев и Муравьёва. – Нет. Мы не победили. Но и не проиграли. ХРАЗу удалось сбежать.       – Вот ... – «паскуда» давит майор в себе, отчётливо вспоминая каждое брошенное ХРАЗом слово.       – Да, но кажется, я знаю, куда он переместился, – звучит голос Лебедева.       – Кать... Что случилось-то? Я, блядь, вообще ничего не помню.       – Ты держался молодцом! Но вдруг упал и больше не поднялся. Мы все страшно перепугались. Думали, ХРАЗ убьёт тебя. Он пробыл у твоего тела несколько минут, а потом сбежал. Чёрт... не с проста это.       «Я дам тебе ещё один шанс, товарищ майор. До встречи». Вот что ХРАЗ имел в виду. Сергей со стоном встаёт, оглядывает разгромленную арену.       – Так, хватит сопли распускать! Идти надо! – Муравьёва пинает Нечаеву дробовик.       И правда: пора идти. Времени совсем мало.       «Значит, всё это было в моей башке что-ли?! И этого никто не видел!» – облегчение накатывает на майора, и он выдыхает.       «Ты прав. ХРАЗ опять смог на время соединиться с Восходом» – Нечаев аж вздрагивает от голоса Волшебника в голове. Он... Нет, шеф не мог! Кровь приливает к щекам, а сердце начинает биться быстрее – «Хочешь поговорить об этом, сынок?».