Мазохизм

***

So I don't blame you if you want to Bury me in your memory, I'm not the girl I ought to be But maybe when you tell your friends You can tell them what you saw in me, and not how I turned out to be

"Goodbye, My Danish Sweetheart" - Mitski

      Заниматься мазохизмом мало кто любит, но мало кто отказывает себе в этом. Сложно игнорировать настойчивый, сверлящий мозги порыв глянуть, как же протекает жизнь у бывшего, когда и так знаешь, что у него всё прекрасно.              Особенно у его нынешнего мужа, чья улыбка на совместных фотографиях до тошноты искренне счастливая, а руки до невозможности нагло обнимают то за талию, то за плечо. Конечно, этот альфа знает, насколько «лакомый кусочек» у него.              У Льюиса он тоже был.              Полжизни был, а потом махнул и сбежал, выбрав сжечь все мосты. Нормальные омеги так не поступают: они до последнего держатся за отношения, ползая в ногах, давя на жалость, обещая бросить всё, лишь бы исправить положение. Но Нико оказался гордым. Он всегда был таким, просто Льюис этого не то не замечал, не то намеренно это игнорировал.              А вот что игнорировать он не может – чёртов порыв, вынудивший открыть профиль Дженсона Баттона, и увидеть его до тошноты довольное лицо. Конечно, а чего ему не быть довольным? Он снова выкладывает фотографии с детьми от Нико, пока тот на заднем фоне готовит в домашней одежде. Прямо-таки идиллия. Картинка примерной семьи.              Прошло десять лет, а Льюис считает, что его этого лишили.              Он никогда не озвучивал эти мысли вслух, никогда ничего не предъявлял, но внутри кипела желчь, смешанная с горькой обидой. Она разливается по нутру, стремясь вылиться на всех: на Нико, на его мужа, на их детей, на весь мир, на самого Льюиса тоже. Он искренне ненавидит всех и каждого, кого считает причастным к своему горю.              Ничего подобного Дженсон Баттон знать не может, Нико не от него делал аборт после того, как последние годы прошли в отчаянных попытках зачать. Нет-нет. Нико родил от Дженсона Баттона двух дочек едва ли не сразу после их свадьбы.              Откуда Дженсону Баттону знать, каково это – слышать, что у вас получилось, но Нико решил, что выбирает не семью, а титул.              Это не Дженсон Баттон узнал всё по факту, когда собирался ложиться спать, пытался механически обнять мужа, решившего, что в одиночку груз вины не вынесет. Голос у Нико тогда был странный: не то разбитый, не то безразличный. Начал он издалека, чтобы в итоге признаться, что «сейчас не лучшее время». Внутри у Льюиса всё упало. Он долго смотрел на Нико, надеялся, что тот шутит, но тот просто молчаливо уводил взгляд в сторону, пока ладонь лежала на плоском животе. Хотелось от Нико больше эмоций, хотя бы подобия чувства вины.              Но Нико вряд ли считал себя виноватым.              И сейчас не считает.              Вряд ли он думает о том неродившемся ребёнке, когда сам уже дважды папа с чудесными, ласковыми (если верить профилям) детьми.              Это Льюис постоянно думает, сколько могло бы быть их ребёнку. Глупо брать это в голову. Ничего толком в животе у Нико сформироваться не успело. Он бы вряд ли в то время смог бы выносить кого-то здорового. Скорее всего, был бы выкидыш. Нико, прекративший пить подавители после свадьбы, в две тысячи шестнадцатом резко вернулся к ним, начал фанатично пробовать новые и новые препараты, попутно пытаясь «привести себя в идеальную форму». Дряни в крови у Нико было больше, чем обида у Льюиса сейчас. Он прекрасно помнит, как Нико выворачивало наизнанку от всей мешанины препаратов, как он ползал у туалета, скулил, рыдал, одержимо повторяя, что это необходимо для цели. Глаза тогда блестели чем-то ненормальным.              У Нико просто текла крыша.              Раньше он пытался себя беречь, а потом сдался. Льюис помнит, как их дом был заставлен витаминами, холодильник – забит «полезными продуктами», а на дверце висело какое-то расписание. Вникать никогда не хотелось, но Нико даже в том вопросе был одержим. Он очень хотел детей, пытался за них бороться, доводил тело до идеала, чтобы тесты снова оказывались отрицательными. Те истерики, то всепоглощающее отчаяние, те прикосновения Нико, предлагающего «попробовать ещё раз» въелись в подкорку мозга. Видеть настолько загнанного своей беспомощностью человека было одновременно грустно, мерзко и страшно. Льюис смотрел в те глаза, на дне которых угасала надежда, тяжело вздыхал и соглашался, заведомо зная, что ничего не выйдет.              Отказать просто не мог.              Хотел, но не мог.              Иронично, что у них получилось, когда они сдались. Точнее, сдался Нико. В один день он просто отменил поход к врачу, сгрёб в охапку все витамины и закинул их пылиться подальше, сказав, что больше не может, что они могут подумать о детях потом, когда «будет подходящее время». Уверенностью в голосе Нико и не сквозило, он просто сухо озвучивал факт, от которого столь старательно бегал, стирая и здоровье, и себя в отрицании.              Наверное, в тот момент их отношения и дали трещину и со стороны Нико. Льюис уже на этапе сдачи анализов задумывался, а нужна ли ему семья с тем, кому приходится скитаться из кабинета в кабинет, лишь бы зачать. Это же признак чего-то нездорового. Какими бы тогда получились дети? Как бы сильно они отяготили всё? Льюис постоянно ловил себя на мысли, что стало бы хуже, но соглашался снова и снова приходит к врачам и слушать одни и те же ответы, успевшие вжиться в мозг. Ни один специалист не сказал ничего дельного, едва ли не каждый подчеркнул, что и Льюис, и Нико здоровы, просто «не время, организм так решил». Тогда специалисты косились в сторону Льюиса, будто читая его безразличие, скрываемое за обеспокоенным выражением лица. Конечно, всем известно, что здоровые омеги не могут забеременеть, если не ощущают достаточную поддержку со стороны постоянного партнёра. Порой это случается неосознанно. Просто инстинкты решают, что альфа «не подходит». В таком случае винят именно альф. А этого Льюис пытался избежать.              Он помнит, как обнимал Нико, гладил его по дрожащей спине и шептал, что они справятся, когда пройдёт стресс от заездов, когда он, Нико, оставит спорт и найдёт себя в более спокойном деле. Про последнее Нико и слышать не хотел. Он не был готов, а Льюис в некоторой степени надеялся убить сразу несколько зайцев: устранит одного из самых раздражающих соперников, обеспечит мужу ребёнка. Все были бы счастливы тогда.              Наверное.              Рассматривая знакомую баночку из-под подавителей, которую давно следовало бы выкинуть, Льюис вспоминает, как фанатично его бывший муж ударился в попытки «избавиться от своей главной проблемы» - устранить надоедающие проблемы вторичного пола. Нико плюнул на попытки зачать, стал бегать по врачам и аптекам с рецептами, меняя один препарат на другой, закидываясь ими, теряя в весе и в привлекательности. Запаха либо не было, либо он был слабым, напоминающим плесень. Ни тени того, что так нравилось Льюису. Он пытался скрывать раздражение, но не всегда справлялся. Перемены и пугали, и отвращали. Нико проблем не видел. Он вгонял через шприц очередную версию блокаторов, повторяя, что остановится, когда получит титул. Зрачки тогда ненормально расширялись, а взгляд у Нико делался слишком безумным.              Наверное, у него окончательно сдали нервы. Он пытался поговорить, но сам себя останавливал, отмахивался, отшучивался, долго смотрел в сторону пустой комнаты, где должна была быть детская, а потом снова клал на язык капсулу противного розового оттенка. Льюис просто предпочитал закрывать глаза. Ему стоило вмешаться, схватить мужа за шиворот и потащить его к мозгоправам, а не давать эдакое молчаливое согласие на то, чтобы Нико бился в крайность саморазрушения. Садизм в этот момент цвёл и пах, в отличие от омеги.              Нико увядал на глазах, чтобы ночью, как ему казалось, беззвучно рыдать не то от болей, вызванных мешаниной подавителей, не то от усталости. Это продолжалось так долго, что стало рутиной, успевшей приесться Льюису до чёртиков. Он не выносил беспомощного плача и просто надеялся, что Нико успокоится и замолчит. Он сам виноват. Конечно, нужно было не метаться между гонками и семьёй, а выбирать что-то одно либо брать перерыв для второго, как то сделал Микаэль Шумахер. Льюис любил приводить его в пример, когда Нико снова начинал заглядываться на чужих детей и детские вещи. В такие моменты он молчаливо уводил взгляд и виновато поджимал губы. Но в две тысячи шестнадцатом начал огрызаться, повторяя, что Микаэль Шумахер мог себе позволить перерыв, потому что знал, что Мика Хаккинен, его муж, в любом случае будет рядом.              «Насчёт тебя я не уверен».              Слова эхом прокатились в ушах Льюиса, и он тяжело вздохнул, потирая переносицу. На языке крутятся все слова, которые бросались в моменты ссор с Нико, когда тот скалился, шипел, истерил, повторяя, что не чувствует ни поддержки, ни того, что нужен. Частично это было правдой. Льюис устал. Просто чертовски устал от Нико, что казался таким идеальным когда-то. Перед разводом он напоминал едва ли не главную ошибку молодости.              Сейчас, глядя на профиль Дженсона Баттона и на то, каким Нико стал по-приятному домашним, Льюис думает, что мог бы исправить ту ошибку, если бы… если бы решился поговорить, признаться, что устал от попыток, что им нужен перерыв и разобраться в своих отношениях, а не приплетать к ним кого-то третьего. Тогда бы, наверное, Нико послушал, поубавил пыл в попытках «довести себя до идеала», а ещё бы он позировал для фотоссесий с их общим ребёнком. Ох, идеальный мир, который выгрыз себе Дженсон Баттон, обнимающий Нико.              На самом деле, Льюис понимает, что его бывшему мужу в любом случае пришлось бы сделать аборт. Ни один врач не сказал бы, что родится кто-то здоровый. Только не с учётом всей той дряни, что Нико пихал в себя почти весь две тысячи шестнадцатый год. Там целый букет из препаратов, часть из которых сейчас под запретом. Льюис читал об этом. Он знает едва ли не про каждую возможную патологию плода и те последствия, которые бы сожрали бы бывшего мужа с потрохами. Он бы либо не смог доносить до срока, либо бы родил сильно раньше, либо бы был мёртвый плод, либо… там слишком много последствий. Льюис вчитывался в каждое, хмурился и шептал про себя, какой же Нико идиот, раз сам себе вырыл могилу, плюнул на главное желание и выбрал…              Себя?              Наверное.              Нико поступил как эгоист, выбрав себя.              Может быть, он просто чувствовал, что Льюис не собирается бороться за их будущее и пытаться повторять историю Микаэля Шумахера и Мики Хаккинена. Нужно было стараться обоим, а они слишком устали друг от друга. Нико хотел чувствовать себя защищённым, а Льюис хотел такого омегу, какой бы истерично не впадал из крайности в крайность.              Они уже на этом поприще не могли сойтись.              На самом деле, рассматривание профиля Дженсона Баттона и коробок из-под подавителей Нико является для Льюиса своеобразным ритуалом, напоминающим, какой могла бы быть его жизнь. Высший акт мазохизма, просыпающийся всё чаще и чаще. Наверное, это связано с тем, что Макс Ферстаппен взял перерыв в карьере в связи с беременностью. Не видеть, как этот омега, не снимающий футболку с красными быками, кутается в куртку Мерседесов, пока поздравляет Джорджа Рассела с подиумом. Тошно от этого зрелища. Тошно и от того, что Льюис слышал, сколько эта «взрывная» парочка пыталась зачать. Тошно, что у них получилось. Тошно, что всё у них приторно хорошо. Тошно, что с Нико так не вышло. Тошно, что тот сейчас крутится рядом с другим альфой. Тошно, что тот осознаёт своё счастье и намеренно выпячивает его, вызывая бурление в желудке Льюиса.              Он на мгновение задумывается, а было бы у него и Нико что-то вроде отношений Макса и Джорджа, если бы решение об аборте стало не сухо прозвучавшим фактом, а семейным обсуждением? Наверное, тогда бы Льюис поддержал, смог бы обнять, погладить по волосам (они у Нико стали сыпаться из-за подавителей в то время) и пообещал, что будет рядом. Что было бы тогда? Согласился бы Нико попробовать зачать уже после титула? Или бы ничего не изменилось? Или всё же Льюис тогда бы рассматривал не пустые баночки из-под блокаторов, а коробку с детскими витаминами, попутно придумывая, как бы скормить их сыну или дочке?              Что бы тогда изменилось?              Ответов нет.              Но не искать их не получается.              Как и заниматься мазохизмом, снова шныряя по чужому профилю, где бывший муж выглядит до одури счастливым в статусе папы.

***