Свет, который Погас

POV Гермиона Грейнджер не хотела думать о том, что сейчас происходит с Люциусом, и о том, что испытывает Снейп, глядя на кошмарную сцену. Она боялась даже представить себе это. Но, зная, как Новый Темный Лорд любит издеваться, как он с наслаждением убивает... по спине пробежали мурашки. Это всё из-за меня, я виновата. Если бы не моя идея воскрешения, всё было бы нормально... относительно нормально, — мысленно упрекала себя Гермиона. А как же Снейп? Он бы был мёртв, и я бы не испытывала того, что чувствую сейчас. А что я вообще сейчас чувствую? — Она положила ладонь на сердце. Внутри что-то сжалось, по телу прошли приступы жара и холода. Гермиона почувствовала себя нехорошо. У неё раньше случались странные приступы, но она не рассказывала о них Снейпу — не хотелось, чтобы он волновался. Но сейчас всё было иначе. В ушах зашумело, руки задрожали. Она вскочила со стула и стала судорожно искать успокоительное зелье. — Где же оно?! — жалобно прошептала Гермиона и рухнула на пол без сознания. Она провалилась в темноту. Тьма окутывала её, как вязкая вода, и она падала всё ниже и ниже. Чей-то мерзкий, голос звал её в глубину, нашёптывая: — Падай, Гермиона, давай... Она открыла глаза и попыталась вдохнуть, но мрак проникал в рот и ноздри. Гермиона барахталась, захлёбывалась, силы уходили. Где-то на грани света раздался отчаянный крик: — Борись, Грейнджер! Борись! Не дай темноте забрать тебя! Но она не могла ничего сделать — всё падала и падала. Сил совсем не осталось. Она зажмурила глаза, сдаваясь… И вдруг почувствовала нечто до боли родное: чьи-то губы впились в её. Это был страстный поцелуй — такой узнаваемый, горький, с оттенком полыни. Язык мягко коснулся её рта. Тело стало подниматься, а поцелуй становился всё более настойчивым. Пронзительный голос в темноте попытался возразить: — Нееет, она моя! Тень попыталась схватить её за руки, за ноги. Но Гермиона продолжала лететь всё выше — из тьмы к свету. Она открыла глаза — прямо перед ней склонился Снейп, он целовал её. Его чёрные волосы щекотали её нос, глаза были зажмурены, руки крепко обнимали, не давая пошевелиться. Почувствовав, что- то неладное, Северус резко отстранился. В его взгляде был страх, но всё больше — облегчение и тепло. — Ты очнулась! О, Грейнджер... ты хочешь, чтобы я умер не на войне, а от сердечного приступа? Я чуть не сошёл с ума! — Замолчи, Северус... — шепнула Гермиона и взяла его лицо в ладони: оно было тёплым — или это её руки оставались ледяными? — но он даже не поморщился. Она провела большим пальцем по его щеке, коснулась губ. Осторожно поцеловала, едва слышно прошептав: — Я люблю тебя, Северус... И снова погрузилась в темноту, только теперь в мягкую, совсем не страшную. Очнулась Гермиона через какое-то время. Потянулась, села на кровати. Первым делом заметила Снейпа — он что-то колдовал у котла. Не оборачиваясь, Северус произнёс: — Доброе утро, соня. Гермиона хотела что-то сказать, но язык во рту был сухим. — Молчи, Грейнджер, — отрезал Снейп, даже не оборачиваясь. — Подожди немного. Гермиона нахмурилась, но Снейп подошёл к ней с чашкой и жестом потребовал всё выпить. Она послушалась: отвар был приятен на вкус, тепло разлилось по всему телу. Северус теперь смотрел на неё с такой теплотой, какой она не встречала ни в чьём взгляде в своей жизни. — Как... Люциус? — робко спросила Гермиона. Она всё ещё надеялась, что Поттер пощадил его. Северус отвёл взгляд и тихо ответил: — Он мёртв... Я отправил тайное письмо Драко, но ответа нет. Гермиона почувствовала, как внутри всё обрывается. Люциус был единственным, кроме Снейпа, с кем она могла по-настоящему общаться — он уже не был тем, каким был во времена войны с Волдемортом, в нём проявлялись человеческие черты. Внутри всё время крутилась мучительная мысль: Люциус погиб из-за меня. Мой выбор, моя идея воскрешения, мой страх остаться одной…  Она снова и снова прокручивала в голове все события — словно пыталась найти тот единственный поворот, где всё ещё можно было бы изменить. Каждый, кого я спасала или возвращала в этот мир, каждый, за кого боролась — ведь всегда расплачивался кто-то другой... Воскресить Снейпа — значит потерять Люциуса. Дать шанс одному — значит обязательно забрать у другого... Какова цена за любовь, за жизнь, за второй шанс? На сердце тяжёлой глыбой лежала вина — нежеланная, но неотступная. Если бы вместо Снейпа я выбрала кого-то другого... Может, Люциус остался бы жив? Или жертва всё равно нашлась бы, только не такая близкая? Гермиона уткнулась лицом в ладони, борясь с нарастающей тревогой. А если Северус умрёт? Если его отнимет война, если Поттер заберёт у неё и его — выдержит ли она тогда? Станет ли она снова виноватой? А дальше что? Сколько ещё людей исчезнет из этого мира, прежде чем кто-то перестанет терять себя ради неё? Впервые с того самого дня, как решила вернуть Снейпа, Гермиона поняла: граница между героизмом и эгоизмом пугающе размыта. Остаться с этим чувством оказалось тяжелее всего в жизни… Снейп увидел ее страдания и постарался перевести разговор: — Ты была без сознания четыре дня. Я уже начал переживать за тебя. Ты хоть что-нибудь помнишь? — Помню, как мне стало плохо, потом тьма, жуткий голос звал... Потом... потом... — А потом пришёл я, Герми… и если то, что ты сказала, — он замялся. — Нет, Северус, — перебила она, крепко взяв его за руку. — Всё, что ты слышал, — правда. Может, ты не любишь меня... Я, наверное, совсем не похожа на женщину твоей мечты... Снейп молча потянулся к ней, его губы нашли её губы, язык — её язык. Гермиона закрыла глаза, её ресницы затрепетали, она никогда такого не испытывала, а если и было когда-то — уже не помнит. Отстранившись, Снейп прошептал: — ...и я люблю вас, Гермиона Грейнджер. И пока вы рядом, я испепелю любого, кто сделает тебе больно. Гермиона, ещё не отпуская его руку, тихо спросила, глядя куда-то в сторону: — Северус… а что потом? Если всё — война, этот ужас, закончится… кто мы тогда будем? Что будет дальше? Снейп замер, и его холодный, всегда уверенный взгляд стал вдруг совсем другим — в нём появилась нежность и боль, почти растерянность: — Я не знаю, Гермиона. Мы слишком долго выживали, чтобы уметь просто… жить. Он мягко сжал её ладонь. — Наверное, когда придёт этот “потом”, нам придётся начинать всё заново. Учиться быть собой. Быть вместе... если ты будешь этого хотеть. Гермиона улыбнулась печально. — Если наступит хоть какой-нибудь новый день… научи меня не бояться? Северус слабо усмехнулся, почти смущённо: — Если ты будешь рядом, — тихо выдохнул он, — я попробую научить хотя бы себя. Они замолчали, обнимаясь. Оба терялись в ожидании и тревоге, но впервые за долгое время этот страх казался живым, человеческим, почти светлым. Тишину вдруг прорезал слабый, совершенно неземной звон — как если бы кто‑то очень далеко перебирал хрустальные струны, и этот звук прошёл сквозь стены и память. Гермиона вздрогнула, прислушалась: сердце ускоренно билось, и вместе с этим биением в ней что-то шевельнулось — что-то давно утраченно‑отчаянное, чего не хватало все эти месяцы. В груди стало странно тепло, будто кто-то зажёг мягкий огонёк. Она вдруг почувствовала — не умом, а каждой клеткой — как внутри её собирается заново нечто важное, утерянное, но всегда родное… По венам побежала сила — подлинная, настоящая, необычайно тихая, без огня и вспышек. Гермиона почувствовала, будто мир стал полнее: исчезли постоянная пустота за грудиной, тихая тоска и странная бледность ощущений. Северус напрягся, заметив перемену: — Гермиона?.. Она медленно сжала его ладонь и, вдруг просветлев, всмотрелась в его глаза: — Ты чувствуешь… Мне… мне что-то стало легче. Тот холод, который не отпускал, — его будто не стало… — она, поражённая, провела пальцами по виску, словно проверяя, что всё это действительно происходит. Северус очень медленно — чтобы не вспугнуть, будто лечит раненую птицу — провёл рукой по её щеке: — Твоя часть души вернулась к тебе, — со странной уверенностью сказал он, и в голосе зазвучала надежда, которую он скрывал даже от самого себя. На щеках Гермионы появились слёзы — на этот раз от облегчения. Она вдруг поняла: теперь, даже с виной и болью, она снова чувствует себя целой. И в этот миг ей впервые за долгое время стало не страшно ни будущего, ни прошлого. Потому что её любовь и её сила, наконец, снова были вместе с ней.