Сирень

      После откровенно промозглого апреля на Москву вдруг наваливается тридцатиградусная жара. Мгновенно отцветает горькая черёмуха. Блямкает самым важным телега:       «на выхи приеду».       С улицы пасёт сиренью. Запах въедливый, приторный, к вечеру уже тошнотворный. Рад бы окно закрыть, если бы не отсутствие кондея – на радостях квартиру выбрал сослепу, так и страдай теперь.       Город плывёт в жирнющем дрожащем мареве, провонявшем смогом и чёртовыми этими цветами. Куда ни глянь – везде эти кусты трёхцветные, и из каждого букета хотя бы один колокольчик пятилистный выглядывает, подначивая будто как в детстве сожрать и загадать желание.       Владу никаких желаний уже не нужно. Главное из них – сегодня приземляется в Шереметьево.       Утром улыбка мешает незамысловатый завтрак жевать; лыбится дурачком под всеми дорожными камерами вплоть до самого аэропорта, и только шире щёки тянет с каждым изменением статуса рейса на табло:       «ожидается»       раньше аж на двадцать минут. попутного ветра словили, штоль.       «выход B»       всегда один и тот же. знаком до зубной боли уже.       «прибыл»       Каждый раз замирает в груди.       Глаз сразу ловит в толпе скользящую походку, пресловутую кичку на затылке (сто раз же ему говорил, что с распущенными красивше), мраморное лицо, точно вытянувшееся с последней встречи. Илья заёбанный донельзя, наверняка до самолёта ещё кучу дел успел порешать, а за весь полёт взгляд от телефона отрывал, только когда вай-фай выключали; катит обречённо чемодан рядом с собой – господи, на полтора дня же всего приехал, что он там тащит…       Горькую правду по привычке прячет подальше: у Ларионова и без него в Москве дел до кучи. Мерзотная горечь растворяется, стоит Илье поймать его взгляд и расплыться в очаровательной, совершенно мальчишечьей улыбке.       — Привет.       Влад подхватывает чемодан – хотя хочется его самого под руки и под ноги подхватить, как невесту, устроить сцену, засосав у всех на глазах, ни капельки не сдерживаясь.       Нельзя.       Можно только втихаря – за запертым на три оборота замком чьей-то очередной двери.       Влад припадает судорожно к его пухлым губам, держит за лицо, будто боится пальцы о его скулы порезать; говорит едва слышно:       — Вот теперь привет, хороший мой.       Илья улыбается так, что Влад готов выжечь сирень во всей Москве до последнего куста, чтоб она запах родной перестала перебивать; готов сам город сжечь, целый мир проклясть – стоит Илье хоть слово сказать.       Он невесомый, податливый, и ничего не стоит его притянуть к себе, усадить на подоконник – Илья на нём помещается с запасом – благослови господь сталинскую застройку. Позволяет себя целовать то медленно, до болезненного нежно, то с плохо сдерживаемым напором, терпит укусы на обветренных своих губах – что этот промозглый Питер себе позволяет вообще.       Язык вьётся в чужом (родном, блять, роднее не найти) рту, вымаливая ответ на извечный вопрос. Илья рот раскрывает пошире, сминает губы своими, руки закидывает Владу на шею, безмолвный ответ разбивая по слогам: измучился.       Истосковался.       Илья к нему тянется, как одуванчик к солнцу, он нежный, тёплый, руки его пускает, хочет у себя под одеждой, на поясе, на впалом ходящем ходуном животе, чтоб пальцы ревностно позвонки ему пересчитывали. Хочется взвыть разом от радости и от отчаяния, но получается только поскуливать Илье в шею вперемешку с рваным: люблю-хороший–не пущу-обожаю.       Стягивает наконец резинку с его волос, и они рассыпаются каштановым водопадом. Стягивает его самого с подоконника, подхватывает бережно – теперь-то уже можно – чтобы уложить на широченную кровать. Закат выкрашивает его волосы в жидкое золото, они горят неправильным нимбом вокруг его головы, и у Влада – который, блять, год подряд – от него напрочь перехватывает дыхание.       Илья каждый раз от этого теряется, прячет глаза – ну очаровательный до чёртиков, до настойчивого тепла в животе – но всё равно улыбается, нервно прикусывая распухшие губы; улыбка от этого совсем лисья выходит.       Запускает пальцы Владу под футболку, вырисовывает на коже что-то на древнем санскрите, губы щекочет дыханием, и Влада плавит, волнами прокатывается то ли табун мурашек, то ли пара десятков вольт. От прохладных рук – почти что обжигающее тепло, ползёт от рёбер к низу живота, поднимается к голове через сердце; путает мысли, мир останавливает и дыхание. У Ильи на солнце глаза янтарём горят, он смотрит так открыто, дразнится, то и дело пальцы почти отрывая от кожи; жмурится довольно, когда Владу от него неотвратимо сносит крышу, и он впивается зубами в тонкую шею.       Даже наедине остаётся херова туча «нельзя»: следы нельзя оставлять, нельзя слишком громко; даже снять ничего нельзя банально на память, блять. Влад старательно зализывает укус – до утра должен с бледной кожи сойти. Лучше бы, конечно, так и остался гореть всем на зависть, но вместо засосов цвести суждено видимо только чёртовой сирени. Желание выжечь эти вонючие кусты возвращается с новой силой.       Скользит языком ниже, оттягивая ворот, чтоб до ключиц добраться, пока лёгкая рука в волосах не тянет назад. Влад губы размыкает с пошлым влажным звуком, глядит дурными уже глазами; стоит Илье кофту поднять, припадает тут же к его животу, как оголодавший зверёныш. Пальцы стараются поднырнуть под пояс, пока Илья возится в своём оверсайзе, поцелуи прямиком к ширинке опускаются. Влад щекой об неё трётся, улыбается, когда Илья выпутывается наконец из кофты и глядит глазами полными сверху вниз, сказать что-то хочет–       Звонок. В зубах аж вибрацией отдаёт, но Влад упорно голову не поднимает с нагретого места. Илья, кое-как изловчившись, вытаскивает телефон из заднего кармана. Хмурится:       — Жена. На секунду, прости. Да, Оль, привет, ты как?       Илья слушает её откровенно в пол уха, больше следя за тем, как по ремню пальцы череватовские бегают. Влад расстёгивает его без единого звука – ловкость рук, видимо, тоже передаётся через постель – следом зубами вынимает пуговицу из петельки, не забывая горячим дыханием и языком пару раз по ширинке пройтись.       Илья смотрит так, будто готов Влада прибить на месте. Ноги хоть бы свёл для начала, пуританка нашлась, блять. Влад сам из футболки выпутывается (взгляд Ларионова так и норовит дыру на голом теле прожечь), штаны ему расстёгивает – мучительно медленно, костяшками стояк задевая будто случайно – но вскоре откровенно через одежду ему уже надрачивает.       Сбивается тон нудной и никому не нужной беседы. Илья запинается, извиняется, говорит, что устал, а сам бёдрами ведёт в немой мольбе. Череватый почти слышит это дрожащее: «Пожалуйста, Влад, ну ещё, ну пожалуйста…» Лыбится победоносно – обломись, Олечка, один-ноль – и милосердно с него штаны наконец стягивает.       — А мы тут вот… ужинать… собрались.       Влад щекой прижимается к худосочному бедру, чтоб в голос не заржать.       — Ага, спасибо, и тебе… Давай, целую, – Ларионов отбрасывает телефон, как гадюку ядовитую. Ни на секунду не верится, что он там кого-то «целует».       Красуется откровенно, когда Влад с него бельё стаскивает, послушно и плавно поднимая длинные ноги, как мосты пресловутые по сторонам разводит, и Влад будто на самом стыке Содома и Гоморры оказывается. Член упирается Илье в живот, от смазки естественной блестит уже – завёлся так всего лишь от какой-то недодрочки...       — Охуительный ужин, Илюшк, ну деликатес прям, – усмехается Влад.       Илья ладонью закрывает полыхающие щёки. Зачарованно всё равно смотрит, как Влад одними губами алой головки касается, как член придерживает, широко проводя по нему языком; не отрывая ни на секунду ответного взгляда, за щеку заводит, как Илья любит, позволяя пару раз толкнуться судорожно.       Глотает, пока головка не упирается в горло – носом дышать, носом – себе и ему позволяя привыкнуть.       Только кажется, Илья к этому не привыкнет никогда – каждый раз превращается в хнычущий извивающийся по простыням комок оголённых нервов, будто только Влад ему и способен праздничный минет устроить.       Голос в голове скрежещет: с женой и без того редко спят, а парень ему сосал давно, когда ты ещё слов-то таких не знал.       Не хватает смелости сказать: «Она тебя не любит». Это и без голосов понятно; представить нельзя, чтоб любящий человек упускал зрелище такое. Влад, вон, и сосать-то не умеет, не сказать даже, что сам процесс нравится: то слюни, то слёзы, то задыхаешься, горло ещё потом болит, если увлечься…       …но всё это хуйня такая по сравнению с тем, как Илью от одного его рта кроет. Чем глубже глотаешь – тем жалобней стонет, старается толкнуться бёдрами, старается ускользнуть – потому что слишком, до одурения ему хорошо – и приходится держать его крепко за острые кости (может, хотя бы мелкие синяки на них останутся…) Мокрые пряди лезут ему в лицо, грудь часто-часто вздымается, глаза хрусталём блестят, вот-вот слёзы потекут от перевозбуждения, он такой красивый – и так сильно хочется ему об этом сказать, но Влад только и может, что языком на чувствительной коже признания глупые вырисовывать, щёки усердно втягивая, насаживаясь горлом снова и снова, пока Илья не распадается на что-то совершенно невнятное. Взмокшие пальцы сжимаются в волосах, давят отчаянно на затылок, умоляя позволить кончить прямо так, но Влад выпутывается из нетвёрдой хватки, чтобы нависнуть сверху.       Илья руки тянет к нему, зовёт так, будто кроме его имени слов на свете не осталось. Влад скользит ладонями по его подрагивающим плечам.       — А я думал, у мене рот поганый.       Илья прикрывает глаза, мотает головой, вымученно улыбаясь. Влад в одном его загнанном дыхании слышит ласковое: «дурак».       — Интересно, а член сосать – это по вегану?       Илья раскрывает глаза, как на дурака и смотрит.       — ..или вам только глотать нельзя?       — Влад.       — Лан, тих ты, – вплетает пальцы в мягкие волосы, бубнит в кожу, жадно вдыхая родной тёплый запах: – Я ж шоб ты успокоився трохи, Илюш, ну, нельзя же так сразу. Ждали столько… Дыши.       Делает глубокий вдох, и Илья вторит ему машинально. Вместе с ним задерживает дыхание; вместе с ним выдыхает. Влад кожей чувствует бешеный пульс – сердце у Ильи бьётся как птица в тесной клетке. Целует его в висок, гладит, до куда дотянется, и птица (почему-то чётко крохотный соловей представляется) в груди чуть подуспокаивается. В отличие от самого Ильи. Он всё ближе льнёт, будто стремится под самую кожу влезть; влезает только руками в штаны, и Влад стонет глухо, когда по онемевшему уже стояку пальцы умелые проходятся.       — Ну до чого ж ты…       Ларионов затыкает кусачим поцелуем. Руки по коже проходятся с проворством таким, что Влад даже толком понять ничего не успевает, просто вдруг с голой жопой оказывается над ним, ноги его длинные обвивают упрямо – чуть не седлает прямо так лёжа, по пальцам смазка растекается, и Илья на них насаживается, глядя прямо в глаза, и – Влад в нём теряется во всех вообще возможных смыслах.

***

      Из дрёмы выдёргивает рокот из открытого окна. Время – глубоко за полночь. В руках – Илья. Спичечный, будто не настоящий; в полусонном бреду кажется: стоит руки покрепче сжать – испарится тут же, и один в постели останешься. Но Илья продолжает сопеть тихонько, согревая дыханием кадуцей; вздрагивает, только когда где-то совсем близко грохочет. Где-то на уровне рефлексов Влад обнимает его крепче, в макушку лохматую шепчет:       — Гроза эт, Илюш.       Илья чуть под боком возится, лепечет губами непослушными:       — Тьма, пришедшая со Средиземного моря…       — Оспаде.. спал бы, поздно уже.       Мычит в ответ, трётся носом о плечо.       Как кот ласковый.       Вопреки всему вырывается:       — Останься.       Илья вздыхает, из объятий нехотя выпутывается, чтоб заглянуть в глаза. Потирает лицо – уставшее, сонное, но от удовлетворения разомлевшее совсем. Всегда бы его таким видеть.       — А тебя Лена не будет спрашивать, где ты столько дней подряд пропадаешь?       — Так я ей сказал.       Из глаз напротив весь сон тут же улетучивается.       — В смысле?.. Что, прям…?       — Не прям, но, думаю, поняла. Она не удивилась особо даже. Лицо ток недовольное сделала, и махнула, «гуляй, Вася» типі.       Илья с добрую минуту рот не может закрыть от ахуя.       — Меня бы убила на месте.       — Чому убила, просто развелись бы.       — Не начинай.       — На Толю не обижаются.       Илья закатывает глаза, тянется через всю постель за телефоном, мышцы под тонкой кожей перекатываются – он изящный, астеничный, движется плавно так, как какое-то полузабытое божество, по глупости спустившееся на землю. Или как ангел.       Ослепляет на мгновение белым экраном, тут же пальцы бегут по нему – набирают что-то в поиске, и Влад залипает откровенно на их гипнотический танец. Илья даже не старается, он вообще спиной к нему лежит – и Влада всё равно плавит.       «рейс москва спб»       Пролистывает бегунок календаря на два дня вперёд.       Точно: ангел.       Нимб уже видел – крыльев не хватает только.       Хотя, может, лучше и без них. Крылья бы только мешали в шею его целовать.