Сущий кошмар

      Работу в мафии вполне можно было назвать чем-то почти отвратительно удручающим. Это было сравнимо с вязким болотом. Как бы не дергался, если ступил, то оно поглощало все глубже и глубже. Ведь чтобы заниматься таким "мертвым" делом нужно было отдавать всего себя, не иначе. Необходимо было не только ставить на кон свою жизнь, но и жертвовать тем, что нормальной она никогда не будет. Смирись, что всю оставшуюся вечность ты будешь рабом порта или, как ещё называли люди из правительства, «бешеным псом на цепи». Правда заключалась в том, что это выражение пожалуй иногда лучше всего описывало суть их бытия. Ты в пасти голодного зверя, сам не понял как сюда пришел, но обратного пути уже нет — шевельнешься и она захлопнется, сомкнуться острые зубы, зверь проглотит, сожрет и не подавится.       Ужасна была сама мысль о возможной ошибке. Вдвойне ужасной она становилось тогда, когда приходило осознание ответственности не только за свою жизнь, но и за чужую. От твоих решений, умений, реакций зависят другие люди. Понять тех немногих, кто умудрялся заводить семьи было невозможно, потому что твоя любовь так или иначе когда-нибудь умерла бы, скорее всего даже мучительно. Как можно быть таким эгоистом? Что ты будешь делать, когда обнаружишь изуродованный труп своей пассии в своем гнезде, которое ранее называл ты домом? Если вы новобранец в мафии или в принципе никогда не связаны были с криминальным миром, вы даже себе представить не можете насколько креативен может быть человек в своей жестокости. Жертву могли похитить и пытать, узнав ваш номер телефона. Тогда обычно можно было услышать звуки, хуже когда и видео ряд. Да, ты будешь это смотреть и слушать. Нет, ты никак её не спасешь, можешь лишь обеспечить более быструю смерть, если выдашь информацию, но тогда тебя настигнет уже Порт и вот он тебе быструю смерть не обеспечит точно, будь уверен. Смерть в Порту в принципе была на каждом шагу, иногда даже казалось, что эта дорогая мебель в штаб-квартире, дорогое имущество членов мафии на парковке, дорогая бижутерия или что бы то ни было пропитано грязной, мерзкой кровью. Стены в там будто бы дышали, вопили истошно от увиденного за многие годы насилия. Мафия не жалела никого: ни женщин, ни детей. Если у Порта была цель, преград на пути к ней просто не существовало.       Дадзай к слову так и не смог заснуть. Это было очевидно. Видимо Морфей покинул его на совсем. Видимо Дадзай Осаму был ему совершенно наплевательски неинтересен или наоборот, он ненавидел его до такой степень, что решил изрядно поглумиться, пока такая возможность была. Потому что каждый следующий кошмар был противнее предыдущего. Скажем… Вам когда-нибудь снилось, что у вас начинали выпадать все зубы разом? Их было так много, что они заполняли полость рта и, перемешиваясь с кровью из десен, скатывались в глотку. Дадзай, конечно, начал давиться этой мерзкой кашей из собственных продуктов жизнедеятельности. Проснулся. Тут же провел языком во рту по зубам, проверяя их устойчивость. В голе до сих пор ощущался этот твердый комок из мелких костей, царапающих стенки горла, что естественно вызывал рвотный рефлекс… Он знал, какую пытку не будет проводить над заключенными в ближайшее время, если вдруг представится возможность снова побывать в морозных подвальных помещениях, что больше походили на катакомбы. Дадзай представлял себе атмосферу смерти именно такой: это был холодный, пробирающий до костей туман, который распространялся везде и всюду в тихих до жути, каменных помещениях, где каждый твой шаг был громче чего бы то ни было, а каждый страдальческий крик становился привычным белым шумом, который давно перестаешь замечать. Если боль и можно было потрогать, то пожалуй только там. Иногда признаться честно, появлялось ощущение, что не упокоенные души тех, кого пытали здесь, в частности кого пытал ты сам, внимательно наблюдали за каждым твоим шагом. Пожалуй, это и называлось паранойей. Возвращаясь к насущному вопросу, ещё был сон в котором… Хотя, стоп. Пожалуй, пока что хватит. Остановимся на выводе, который гласил, что поспать Дадзаю ну никак не удалось. За ночкой ночь, за ночкой день. А все остается так же. Снова будильник на телефоне у Чуи слишком громкий, трезвонящий. Дадзай переворачивается с боку на бок, закрывая уши подушкой, стараясь как бы спрятаться от назойливого звона. В прочем кажется и сам Чуя не то что бы в духе. Нет, правда, в следующий раз им однозначно стоит взять разные номера желательно вообще в разных отелях на противоположных частях города, а лучше и вовсе в разных городах.  Утро начинается далеко не с кофе. — Ты наконец вырубишь будильник или нет? — Отзывается раздраженно Дадзай, когда слышит знакомую мелодию уже в третий раз за последние пятнадцать минут. — Я сейчас тебя вырублю. — Хрустят простыни. По всей видимости он встал. Ответа в общем то не проследовало на очевидную угрозу, но оно и к лучшему. Молчание продолжалось внушительное количество времени, Накахара что-то делал, ходил туда сюда, по всей видимости занимался своими бытовыми делами, как показалось Дадзаю. На самом деле, Чуя был почти доволен этой тишиной. В кои то веки Дадзай не выедал ему мозг. Видимо даже такому умопомрачительному вредителю нужна была перезарядка. Но если быть уже совсем откровенным, Чуя был бы доволен больше, если бы эта ленивая зараза добровольно согласилась бы самостоятельно и без всяких проблем встать, собраться и выйти нахрен из этой комнаты. А пока, сонная рожа Дадзая раздражает пуше прежнего. Он тянет одеяло, пытаясь вырвать, но это предусмотрительная гадость видно предвидела намерения Чуи, посему зажала ткань своими клешнями.  — Ты встанешь или нет, скумбрия?! Ночью шарахаешься, а теперь дрыхнуть удумал? — Уже не выдерживая такой наглости, Накахара дергает одеяло на себя, вырывая из цепких пальцев. Дадзай только скручивается в комок, стараясь согреться. И так в номере холодно, а у него отняли фактически последнее.  — Это зверство Чуя… — Бубнит себе под нос чуть ли не во сне. — Зверство — это твоя беспредельная наглость. — Бьет покрывалом, — Проснись и пой! Я не намерен торчать тут до обеда, слышишь?… — Так и не получив никакой реакции, он разворачивается молча и начинает складывать вещи. Оставляет затею будить Дадзая. Всё. Он просто уедет сам, пусть киснет здесь хоть до посинения и до Йокогамы идёт пешком, ему то какое дело. Дадзай в полудреме слышит, как визжит змейка от сумки, как вещи снова молят о пощаде великого манипулятора гравитацией, слышит топот, а потом звонкий все пробивающий хлопок дверью. Почти ведь стены затряслись, аккуратнее, Чиби, так можно и на штраф нарваться за порчу имущества. Но в любом случае, спать становится уже не так интересно. Он, конечно, пытается из вредности, даже одеяло стаскивает с чужой кровати, но дрема будто бы совсем покинула его. Как не пытайся закрывать глаза, они всё равно открываются. Одним словом ничего не остается кроме как встать. Интересно, Чуя правда ушел?… Хотя, какая к черту ему разница на этого рыжего чихуахуа. Если решил кинуть его тут, то он даже не против. Это лишь говорит о том, что Чуя даже с ролью собаки справиться не может. Верности никакой. И сумку свою забрал. Ну и ладно. Ему то что. Вот как хочет, путь так перед Мори и объясняется. Пусть так и скажет «Я оставил своего напарника в отеле, потому что он решил поспать на пять минут подольше из-за бессонницы». Интересно, что Босс ему ответит. В любом случае, если Чуя решил оставить его, то теперь он может делать все, что заблагорассудится. Например… Например он пойдет и утопиться в ванной. Дадзаю никогда не нравилась эта жизнь. Он снял футболку и штаны по пути в душ, насвистывая какую-то мелодию, кинул все свое шмотье на кровать. К черту порядок, это не для него. Хоть дверь закрыл и на том спасибо, и то, только потому, что из-за чихуахуа в номере очень холодно. Нет, ну надо было ему открывать окно? Настолько горячий, что аж от самого себя жарко? Дадзай посмеялся. В контексте Чуи это было слишком забавно. Он посмотрел на себя в зеркало. Сонный, но какой смазливый все же. Он нащупал узелок под волосами и стянул с головы бинт. Нет, ну глазки просто бусинки. Как же он красив, с ума можно сойти. И сходят между прочим.  Ну, все, хватит корчить рожицы, а то замерзнуть не долго. Кран заскрипел, Дадзай включил душ.  Вода была теплой, даже можно сказать горячей, ведь шел пар. Зеркало запотело, теперь не поглядеть на себя любимого. Бинты намокли… Поменять что ли. Осаму подставляет лицо под воду, и вредные капли скатываются по щекам, попадая на шею. Дадзай стискивает зубы, щиплет ведь. И хочется же поругаться на Чиби, но что уж там. Он ведь не дурак, понимает, что сам виноват. Намокли и волосы, в отеле есть шампунь, поэтому почему бы и не воспользоваться предоставленной возможностью. Ванно-банные процедуры продолжались до тех пор, пока кожа у Дадзая не стала красной. Вот теперь он больше всего был похож на крабика, это точно. Бинты всё же поменяет, а то ждать пока это все высохнет — морока. Да и не то чтобы он не планировал это сделать. Они с противным чавканьем падают на пол. Ох, если бы здесь был Чуя, он бы убил его за эти лужи на полу. Достал. Ну что Дадзай сделать то может если капает? Это нерешаемая проблема, с какой стороны на неё не посмотри. Остается только радоваться, что Чуя уже ушел.  Как все же удобно, что в хорошем отеле есть и теплое полотенце, и всякие предметы личной гигиены и даже вполне удобный халат. А вы знали кстати, что пояс от халата лучше всего подходит для повешения? Все потому, что он мягкий и не разрежет шею пополам во время процесса, а также он плотно прилегает к шее, что гарантируют удачное самоубийство. По крайней мере так в мануале по суициду написано, он вспомнил это пока его надевал. Он достает чистый бинт из ящика, не спеша обматывает шею, переходя на туловище. За всё это время, он выработал пожалуй лучший способ заматывая в бинты всего тела. Его могли признать даже пожалуй, наверное, лучшим во всём мире и наградить каким-то специальным призом, на конкурсе по лучшему заматываю всего тела в бинты, но Дадзай сомневается, что такой существует вовсе. Он смотрит на свое размытое отражение в зеркале, полного разводов, и вдруг понимает насколько же оно отвратительно и ужасно. Эти будто бы впалые от усталости глаза, эти синяки на лице, оставленные королем гравитационных манипуляций, эти мерзопакостные шрамы от самых разнообразных случаев в его жизни, эти растрепанные волосы, да что уж там говорить Дадзай сам был каким-то «растрепанным». Из собственной рефлексии выбил хлопок входной двери, а затем тяжелые настойчивые шаги, тянущиеся в его сторону. Дадзай затаился, прижался к стене, близь двери так, чтобы в случае её открытия, она закрыла бы его собой, и Осаму бы не заметили.  Раздался резкий и громкий стук в дверь, — Дадзай, ты там утонул что ли? — Ответа не последовало… — Клянусь, если ты там сдох…! — Разрешения Чуя дожидаться не стал, открыл дверь сделав два шага. В пропаренную комнату. Тут задохнуться было можно. Он тут же приметил мокрый пол и валяющиеся бинты. Нет никаких сомнений, что Дадзай был здесь. Больше он ничего увидеть не успел, так как мокрые, но нетипично теплые руки закрыли ему глаза. Дадзай подошел со спины.  — Руки убрал. — Моментально грозно процедил Чуя, но выворачиваться, дергаться или бить не стал. — Конечно-конечно, — ядовито пролепетал Осаму, наслаждаясь тем, что так легко и незаурядно обвел Чую вокруг пальца. Он уже собирался сказать, что собака ему досталась глуповатая, как заметил в руках Накахары свою сменную одежду: брюки и белую рубашку. То есть это Чуя не попался, а дал себя поймать. То есть единственной причиной тому, что Накахара не стал вырываться или даже ударять является то, что он предполагает, что Дадзай сейчас стоит голяком. Это как-то даже бьет по самолюбию. Он аккуратно перехватывает руки Чуи, открывая тому глаза и пытаясь забрать свою одежду. По этим неспешным движением сразу чувствуется как меняется характер разговора, теперь это почти просьба. Но не тут то было. Накахара руки отдергивает, и чуть ли не пинается, как только первый палец Дадзая, касается ткани, которая принадлежала ему.  — Извинись. — Тут же ставит ставит условия Чуя, ни разу его не жалея. — Чего? — Дадзай даже опешил. — Глухой что ли? Я сказал «Извинись»! — Чуя рычит, поворачивает голову назад, встречаясь взглядом с Осаму. Тот хмурится. Не будет он извиняться перед своей собакой. Что ещё за сопливый бред. Он почти растерянно хлопает глазами, придумывая очевидно какой-то план рокировки. Дадзай понимает за что, но нет, он не будет извиняться перед Чуей, это даже звучит абсурдно, не говоря уже о том, что Чуя это делает исключительно для того, чтобы потешить свое эго. Не дождется. — Забрал значит мои вещи, а теперь требуешь чего-то взамен. А ты шантажер оказывается, — Дадзай смотрит на него презрительно. Осуждает. У Чуи скрипят зубы. Ему так сложно сказать «прости» что ли? — А ты искусный манипулятор, и сейчас ты манипулируешь моим чувством вины, всегда это делаешь, подонок. — Он разворачивается и пихает ему его одежду в грудь. Уже собирается развернуться и скорее всего хлопнуть дверью, Чуя по всей видимости их с рождения невзлюбил, раз так относится, но Дадзай успевает перехватить его за руку и легонько дунуть в лицо, — Остынь. — Сказано вроде по-доброму, ребячески, но зная Дадзая это равносильно насмешке. — Ах ты дрянь! — Тут же вырывается Чуя и отвешивает Дадзаю подзатыльник. Не сильный, конечно, вид у него и без того просто жалкий. Смотреть тошно. Чуя выдыхает. Хмурит брови, осознавая что вот это хрень сработала. — Я тебя ненавижу… Оденься, пожалуйста, а то даже стоять с тобой рядом стыдно. — Кидает он напоследок и спокойно перекрывает дверь. Дадзай смотрит на сверток из вещей в своих руках, отобранный в честном поединке у Накахары. Перебирая его, он обнаружил не только рубашку и брюки. То есть вот настолько он опустился в глазах Чуи, что тот уже не брезгует покопошиться в его белье. В прочем не то чтобы это было не оправдано…