Бультоурунэ ёпта.

      В семь месяцев Юнги освоил повороты. С боку на бок, с живота на спину, обратно — с титаническими усилиями, кряхтя, как старый дед, но у него получалось. Теперь он не был привязан к одной позе. Мог лежать на животе, поднимать голову и смотреть, что делают родители.       А делали они многое.       Чонгук вставал рано, настолько, что ещё было темно. Юнги просыпался от шороха, когда омега поправлял одеяло на спящем Тэхене, прежде чем отойти к печи. Затапливал, ставил воду, замешивал тесто на лепёшки. Он делал всё тихо, но Юнги слышал. Уши барсука оказались довольно чувствительными.       — Не спишь? — Чонгук наклонялся над колыбелью и сонно улыбался. — Голодный?       Юнги пищал в ответ. Не потому, что хотел есть, а потому что молчать было скучно. Чонгук понимал по-своему — брал на руки, кормил, и первые полчаса дня проходили в тишине. Только треск огня в печи и редкие слова.       — Сегодня отец пойдёт на северную тропу, — говорил Чонгук, пока Юнги сосал. — Говорит, там чужой след видел. Волки, наверное. Волки в этом сезоне наглые.       Юнги слушал и запоминал. Волки — опасны, а северная тропа — место, куда лучше не соваться. Его отец — добытчик и защитник деревни. Каждое утро Чонгук рассказывал ему что-то о жизни, не ожидая ответа, а Юнги довольно впитывал информацию как губка.       Тэхен просыпался немногим позже. Он не был ленивым, просто ночью часто уходил в дозоры, возвращался под утро и спал всего несколько часов. Когда просыпался, то долго сидел на кровати, тёр лицо, расправлял гриву. Потом подходил к колыбели и смотрел на Юнги сверху вниз. Молча: минуту, две, три. Юнги смотрел в ответ.       — Барс, — наконец говорил Тэхен, как будто проверял, не изменилось ли что. — Растёшь.       И уходил умываться.       Юнги уже даже не обижался. Он понял, что Тэхен не из тех, кто много говорит. Лев выражал любовь по-другому: клал тяжелую ладонь на живот Чонгука, когда тот засыпал у печи. Тащил в дом охапку дров, чтобы омега с сыном не мёрзли. А один раз вернулся с охоты с убитой лисой, шкуру снял, выделал и через три дня положил Чонгуку на, чтобы сидеть мягче было.       Чонгук тогда заплакал. Снова. А Тэхен смутился, отвернулся и неловко почесал себя за ухом.       «Он дарит ему шкуры, — думал Юнги, наблюдая. — Вместо цветов. Потому что в этом мире нет цветочных магазинов, зато есть охота. И Чонгук плачет от каждой шкуры. Странные они. Но, бля, милые».       Он заметил, что родители разговаривают мало, но понимают друг друга без слов. Чонгук кидал на Тэхена определенный взгляд, а лев сразу же вставал и шёл за водой. Тэхен касался пальцами поясницы Чонгука и омега замедлял шаг, давая себя обнять.       «Я живу в романтической драме с элементами выживания, — подводил итог Юнги. — Два мужика с ушами, у которых идеальные отношения, а я третий лишний. Нет, я их ребёнок. Но когда вырасту — свалю. Пусть целуются без свидетелей».       Но свидетелем он был часто. Вечерами, когда печь горела ярко, а за окнами выли ветра, Чонгук и Тэхен сидели рядом. Лев чинил снасти, рысь шила. Иногда молча, а иногда Тэхен рассказывал о лесе — о том, где видел свежие следы, какая трава выросла, где упало дерево и перегородило тропу. Чонгук кивал, вставлял редкие замечания, поправлял нитку в игле. Юнги лежал в колыбели, вертел головой, пытаясь рассмотреть, что именно делает Тэхен.       «Лук, — понял он, присмотревшись. — Он чинит лук. Тетиву меняет. Умеет, видно не первый год этим занимается. В прошлой жизни я бы сказал «крутой навык». В этой — «может пригодиться, если выживу до десяти лет».       Однажды вечером Чонгук спросил:       — Ты говорил с вожаком насчёт весенней ярмарки?       — Говорил. Скажет, когда выходить.       — Я хочу купить новый нож. Этот совсем затупился.       — Возьми мой.       — Твой тяжёлый.       — Привыкнешь.       Чонгук вздохнул, но улыбнулся. Тэхен переложил лук на колено, потянулся и взял Чонгука за руку. Просто взял, не поцеловал, не обнял. Держал большую ладонь омеги в своей, ещё большей. И Чонгук выдохнул — всем существом, сразу, как будто до этого задерживал дыхание.       «Точно драма, — подумал Юнги. — Смотреть невозможно, но я смотрю. Потому что, бля, это красиво. Даже для сантехника, который в прошлой жизни никого не любил».       Он заснул под их тихий разговор. Проснулся от того, что Чонгук вынимал его из колыбели — мокрого, голодного и злого. И снова кормил, снова шептал что-то.       — Расти, сын, — говорил он. — Скоро ты уже будешь ползать. Я тебе покажу, где растёт сладкий корень. Тэхен научит тебя ставить силки. Мы будем учить тебя всему, что умеем сами.       «Я уже всё умею, — подумал Юнги, засыпая с соском во рту. — Я умею чинить краны. Я умею паять трубы. Но силки не умею. И сладкий корень не пробовал. Может, это не так уж плохо — учиться заново».

***

      В девять месяцев Юнги пополз. Не быстро, неуклюже, елозя животом по полу, подтягиваясь на руках и отталкиваясь ногами. Но он двигался. Сам. Куда хотел.       Это был шок для всех. Для Чонгука — потому что ребёнок вдруг исчез из поля зрения и обнаружился рядом со столом. Для Тэхена — потому что барсучонок перекрыл ему путь к двери, распластавшись по порогу. Для самого Юнги — потому что он наконец-то мог исследовать мир без помощи взрослых.       «СВОБОДА, — думал он, ползя к печке и нюхая всё на своём пути. — Относительная, но свобода. Я могу добраться до вон той тряпки. Могу укусить вон тот сапог, не знаю зачем, но могу же! А ещё могу спрятаться под лавку, когда Чонгук ищет меня с криком «Юнги, ты где?». Блять, это так прекрасно».       Чонгук был в ужасе. Он заставил Тэхена заблокировать печку деревянной решёткой, убрал все острые предметы повыше и закрыл дверь в сени тяжёлым мешком с песком.       — Он везде лезет, — жаловался омега вечером, вытаскивая Юнги из-под кровати в третий раз за день. — Ты видел? Он уже понял, как открывать дверцу шкафа.       — Барсук, — философски заметил Тэхен, наблюдая, как сын грызет его пояс. — Они любят копать и лазать.       — Он погрыз твой лук!       — Я починю.       Чонгук закатил глаза, схватил Юнги, посадил себе на колени и начал читать нотацию.       Юнги слушал, изображая непонимание, и думал: «В прошлой жизни на меня никто не орал за погрызенный лук. А здесь меня просто ругают словами. И всё. Даже по жопе не дали. Прогресс, блядь».       Он не переставал ползать и исследовал каждый угол дома. Нашёл щель в полу, куда можно было засунуть палец. Нашёл старую кость под лавкой — инстинктивно затащил в рот, но Чонгук вовремя отобрал. Нашёл способ открывать дверцу шкафа, упираясь ладошками в щель.       «Я гений, — думал он, сидя внутри шкафа среди свёртков ткани и сушёных грибов. — В девять месяцев открыть шкаф. В прошлой жизни я в девять месяцев… а я не знаю, что я делал в девять месяцев. В приюте не рассказывали. Наверное, тоже лез куда-то».       Тэхен нашёл его через полчаса. Не искал специально, просто услышал шорох, заглянул и вытащил за шкирку. Юнги висел на вытянутой руке, болтал конечностями и чувствовал себя котёнком.       — Будешь охотником, — сказал лев, глядя ему в глаза. — Хороший охотник умеет прятаться. Ты умеешь.       «Я прячусь, потому что вы меня бесите, — подумал Юнги, но вслух только пискнул. — И вообще, я барсук. Барсуки прячутся в норах. Шкаф — это конечно не нора, но сойдёт».       Он начал привыкать к родителям, по-настоящему. Не как к чужим людям, которые кормят и меняют пелёнки, а как к своим. Он знал, что Чонгук пахнет мятой и плачет, когда счастлив. Что Тэхен пахнет лесом и злится, когда кто-то трогает его лук без спроса. Знал, что по вечерам они сидят близко, почти в обнимку, и Чонгук кладёт голову на плечо Тэхену, а тот не двигается, чтобы не потревожить.       «У меня есть родители, — сказал он себе однажды ночью, когда Чонгук кормил его и гладил по голове. — Впервые в жизни. Они не идеальные. Чонгук слишком тревожный, Тэхен слишком молчаливый, но они здесь. И я здесь. И это, наверное, называется семьёй».       Он не знал точно. Он действительно никогда не знал, что представляет из себя семья на личном опыте. Но молоко Чонгука было тёплым, а ладони Тэхена — широкими и безопасными.       «Ладно, — решил он. — Пусть будет семья. Я согласен».       И заснул, причмокивая.

***

      Юнги исполнился год. Он не знал, когда именно — дни смешались в кашу, а календаря в доме не было. Но однажды Чонгук сказал: «Сегодня нашему сыну год», и Тэхен кивнул, а соседка-енотиха принесла пирог с ягодами, и все пили травяной отвар и поздравляли родителей.       Юнги сидел на руках у Чонгука, смотрел на гостей и офигевал.       «Мне год, — думал он. — Год назад я умер, потом переродился. Сосал сиську, писал в пелёнки, учился ползать, а теперь я ем пирог. Без зубов, но ем. Размазываю по лицу, но ем. Ебучий случай».       Он уже стоял у опоры. Топал вдоль лавки, держась руками, и Тэхен смотрел на это с гордостью. Чонгук боялся, что он упадёт, и подкладывал везде шкуры.       — Он рано встал, — говорил Чонгук гостям. — В семь месяцев сел, в девять пополз, сейчас уже стоит. Сильный, как отец.       — Как барсук, — поправлял Тэхен. — Барсуки рано встают.       «Я не рано встал, — думал Юнги, перемазанный ягодным пирогом. — Я просто хочу свалить. Потому что сидеть на попе и смотреть, как вы живёте — скучно. Мне нужно исследовать мир, нужно понять, как здесь всё устроено. Нужно найти унитаз или хотя бы его подобие».       Унитаза не было. Туалет был на улице — деревянная будка с дыркой в земле. Юнги видел, когда Чонгук брал его с собой боясь оставлять одного. И каждый раз, глядя на эту дыру, он вспоминал свою прошлую жизнь с её сантехникой и внутренне рыдал.       «Я был сантехником, — думал он. — Я чинил унитазы. Я мог отремонтировать любой бачок. А теперь я хожу в будку с дыркой. И мои родители ходят в будку с дыркой. И соседи. Все ходят. И никто не видит в этом проблемы. ПОТОМУ ЧТО ОНИ НЕ ЗНАЮТ, ЧТО ТАКОЕ УНИТАЗ».       Это была его самая большая боль. Не голод, не холод, не чужие уши и хвосты. А отсутствие канализации.       «Я построю тебя, — одержимо думал он по ночам, глядя на потолок. — Я вырасту и построю тебя. Даже если мне придётся вырыть траншею голыми руками. Ты будешь. Клянусь разводным ключом, которого у меня больше нет».       Года в полтора он начал говорить. Первые слова были «ма» и «па», но с поправкой на местную терминологию. Чонгук был «ама» — Юнги не знал, как правильно, просто так вышло. Тэхен был «аба» — коротко, рычаще, как и сам лев. Чонгук плакал от первого «ама». Тэхен смущённо кашлянул и погладил сына по голове.       «Я назвал их «ама» и «аба», — думал Юнги. — Звучит как «мама» и «папа», но без особой гендерной окраски. В этом мире, наверное, так и принято. Главное, что я говорю. Теперь я могу задавать вопросы. Осторожно, не палясь. Но могу».       Он задал первый вопрос через пару недель. Смотрел, как Тэхен точит нож, и выдавил:       — Аба. Что?       Тэхен поднял нож, посмотрел на сына. Юнги сидел на полу, положив полосатый хвост на ноги, и изображал невинное любопытство.       — Нож, — сказал лев. — Охотничий.       — Зачем?       — Резать.       — Что резать?       — Мясо. И врагов.       Юнги кивнул и замолчал. Внутри он ликовал: «Я спросил, и он ответил, всё просто. Я узнаю мир через вопросы. Буду задавать их тысячами, но по одному. Чтобы не спалиться».       Чонгук прибежал на голоса и чуть не разрыдался от того, что сын говорит практически полными предложениями.       — Аба, нож, — повторил Юнги для него. — Резать.       — Умный, — выдохнул Чонгук. — Наш Барс.       «Ты даже не представляешь, насколько умный, — подумал Юнги. — Я знаю закон Ома. Я знаю, как работает паровой двигатель. Я знаю, как смешивать бетон. Но я буду говорить тебе «аба, нож» и выглядеть гением местного масштаба. Потому что это безопасно».       Он улыбнулся Чонгуку беззубым ртом, и омега растаял. Тэхен отвернулся, но Юнги заметил, как дёрнулось его ухо. Лев тоже растаял, просто не показывал.       «Мои родители — идиоты, — с любовью подумал Юнги. — Прекрасные, любящие идиоты. И я их обманываю. Но когда-нибудь, когда я вырасту, я расскажу им правду или нет. Зачем им знать, что их сын — тридцатипятилетний сантехник из другого мира. Пусть думают, что барсук».       Он подполз к Тэхену, ухватился за его штанину и потянул. Лев наклонился, подхватил его и посадил на плечи. Юнги оказался высоко, почти под потолком, и засмеялся — впервые не наигранно, а по-настоящему.       «В прошлой жизни я никогда не сидел на плечах у отца, — подумал он. — Потому что у меня не было отца, а теперь вот, есть. И он пахнет лесом. И это, бля, лучший запах в мире».       Чонгук смотрел на них снизу и улыбался, утирая слёзы.

***

      Юнги проснулся от того, что кровать ходила ходуном. Не его кроватка — он лежал в колыбели в углу. Ходила ходуном большая кровать, где спали родители. Было темно, луны совсем не было видно, только слабый свет из остывающей печи. Юнги моргнул и прислушался. Кровать скрипела, кто-то тяжело дышал. Тэхен — низко, с рычащими нотками. Чонгук — часто, со всхлипами.       «Нет, — подумал Юнги, чувствуя, как холодеет внутри. — НЕТ. ТОЛЬКО НЕ ЭТО. Я СПЛЮ. МНЕ СНИТСЯ КОШМАР. ПРОШУ, ПУСТЬ ЭТО БУДЕТ КОШМАР».       Кошмар не заканчивался. Тэхен что-то прорычал — неразборчиво, но явно не про погоду. Чонгук пискнул — тонко, как мышь, которую придавили дверью. Кровать скрипнула ещё раз, потом ещё, потом вошла в ритм.       Юнги закрыл глаза. Открыл. Закрыл снова. Скрип не исчез.       «Мне полтора года, — подумал он панически. — ВСЕГО ПОЛТОРА ГОДА. Я ЕЩЁ МЛАДЕНЕЦ БЛЯТЬ. У МЕНЯ ТОЛКОМ И ЗУБОВ ТО НЕТ. Я НЕ ДОЛЖЕН СЛЫШАТЬ, КАК МОИ РОДИТЕЛИ… КАК ОНИ… БЛЯ, МОЙ МОЗГ. МНЕ НУЖНО ВЫЖЕЧЬ МОЗГ».       Он попытался зажать уши, но руки были короткими и от шока не слушались. Попытался закричать — из горла вырвался тонкий писк, который потонул в общем шуме. Чонгук всхлипнул громче. Тэхен зарычал.       «ОНИ МЕНЯ НЕ СЛЫШАТ, — осознал Юнги. — ИЛИ СЛЫШАТ, НО ИМ ВСЁ РАВНО. ПОТОМУ ЧТО ОНИ ЗАНЯТЫ. ОЧЕНЬ ЗАНЯТЫ. СВОИМИ ДЕЛАМИ. ЛЮБОВНЫМИ ДЕЛАМИ. КОТОРЫЕ МНЕ НЕ НУЖНО СЛЫШАТЬ. — внутренне рыдал Юнги. — ИЗ ЧЕГО БЛЯТЬ СДЕЛАНА ЭТА КРОВАТЬ?! ПОЧЕМУ ОНА ТАК СКРИПИТ?! ПОЧЕМУ ОНИ НЕ МОГУТ ЗАНИМАТЬСЯ ЭТИМ НА ПОЛУ?! ПОЛ НЕ СКРИПИТ. ВЫБЕРИТЕ ПОЛ, РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО!».       Кровать скрипела уже без остановки. Юнги лежал, смотрел в потолок и думал о том, что в прошлой жизни он ни разу не заставал соседей за этим занятием, хоть стены в хрущёвке и были тонкие. Теперь у него есть соседи. В одной комнате. Без стен.       «ПОЧЕМУ ТУТ НЕТ СТЕН? — заорал он мысленно. — ПОЧЕМУ ВСЕ СПЯТ В ОДНОЙ КОМНАТЕ? ПОЧЕМУ НЕЛЬЗЯ ОТГОРОДИТЬ МЕНЯ, БЕСПОМОЩНОГО МЛАДЕНЦА, ШИРМОЙ ИЛИ ЗАНАВЕСКОЙ? ПОЧЕМУ ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО Я НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ? Я ВСЁ ПОНИМАЮ, МРАЗИ. Я ВСЁ СЛЫШУ. И НИКОГДА НЕ СМОГУ ЭТО ЗАБЫТЬ».       Он попытался повернуться на живот, чтобы зарыться лицом в матрас и не слышать. Но матрас был тонким, а уши барсука — чувствительными. Звуки проходили сквозь подстилку как сквозь бумагу.       Тэхен издал долгий, низкий звук — не то стон, не то рык. Чонгук ответил сбивчивым шёпотом. Потом кровать скрипнула в последний раз, и наступила тишина. Тяжёлое дыхание, шелест одеяла и приглушённый поцелуй.       «Всё, — подумал Юнги с облегчением. — Закончили. Слава богам. Каким бы ни был этот мир. Слава его богам».       Он расслабился, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы. И в этот момент Чонгук встал с кровати. Босиком прошлёпал по полу, подошёл к колыбели и наклонился.       — Проснулся? — спросил он шёпотом. — Покормить?       «Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ МЕНЯ КОРМИЛ, — мысленно заорал Юнги. — Я ТОЛЬКО ЧТО СЛЫШАЛ, КАК ТЫ… Я НЕ МОГУ ТЕПЕРЬ СМОТРЕТЬ ТЕБЕ В ГЛАЗА. И В СОСОК ТОЖЕ НЕ МОГУ. НЕТ. НЕ НАДО. ОТСТАНЬ. МНЕ НУЖНА ТЕРАПИЯ, А НЕ СИСЬКА».       Чонгук не понял мысленного крика. Он взял Юнги на руки, прижал к груди и сунул сосок в рот. Юнги сопротивлялся целых две секунды, потом организм включил автопилот, и он начал сосать.       «Я ненавижу себя, — думал он, причмокивая. — Я ненавижу этот мир. Я ненавижу свою жизнь. Мне всего чуть больше года, а я уже получил психологическую травму. И ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО МОЖЕТ МЕНЯ УТЕШИТЬ, — ЭТО СИСЬКА ТОГО, КТО ЭТУ ТРАВМУ НАНЁС. ГДЕ ЛОГИКА?»       Чонгук гладил его по спине и напевал что-то тихое. Тэхен тоже подошёл, заглянул через плечо Чонгука, потрепал Юнги за ухом.       — Ест, — констатировал лев удовлетворённо. — Хороший.       «Я НЕ ХОЧУ БЫТЬ ХОРОШИМ, — думал Юнги, чувствуя, как сон накрывает его вопреки всему. — Я ХОЧУ БЫТЬ ГЛУХИМ. И СЛЕПЫМ. ВЫ ОБА — ПРЕДАТЕЛИ! ВЫ РАЗРУШИЛИ МОЮ ДЕТСКУЮ ПСИХИКУ! Я БУДУ ВСПОМИНАТЬ ЭТОТ СКРИП ДО СТАРОСТИ! ОТЪЕБИТЕСЬ ОТ МЕНЯ!»       Он заснул с соском во рту и проснулся через три часа уже в колыбели, с чистыми пелёнками и полным отсутствием воспоминаний. Мозг младенца заблокировал ночной кошмар. До следующего раза.

***

      Через неделю Юнги начал ходить. Сам, без опоры, шатаясь как пьяный и размахивая хвостом для равновесия.       Это случилось утром. Чонгук месил тесто, Тэхен чистил сапоги у порога. Юнги сидел на полу, смотрел на них, а потом вдруг встал. Не держась за лавку, не опираясь на стену. Просто встал на две ноги, покачнулся, выставил руки в стороны и сделал шаг. Потом второй, потом третий — к Тэхену. Лев поднял голову и замер, Чонгук уронил ложку. Юнги шёл — криво, заваливаясь, но шёл. Три шага, четыре, пять. Потом ноги запутались в хвосте, и он плюхнулся на задницу прямо у отцовских сапог.       — Аба, — сказал он, глядя снизу вверх.       Тэхен молча подхватил его, посадил на плечо и вышел на улицу. Чонгук бежал следом, вытирая руки о фартук.       — Соседи! — крикнул Тэхен во двор. — Сын пошёл!       Из соседних домов повысовывались головы. Енотиха захлопала в ладоши. Волк-старик кивнул с уважением, а мальчик-белка радостно засвистел. Юнги сидел на плече у льва, смотрел на всю эту деревню и думал:       «Меня вынесли на улицу, чтобы показать соседям. Я ВСЕГО ЛИШЬ ЧТО НАУЧИЛСЯ ХОДИТЬ. А МЕНЯ ВЫСТАВИЛИ КАК ДОСТИЖЕНИЕ. В ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ НИКТО НЕ ВЫСТАВЛЯЛ МОИ ДОСТИЖЕНИЯ. ПОТОМУ ЧТУ ИХ НЕ БЫЛО. НО ЭТО… ЭТО СТРАННО. И ПРИЯТНО. БЛЯ, МНЕ ПРИЯТНО. ЧТО СО МНОЙ НЕ ТАК?»       Он улыбнулся соседям беззубым ртом и помахал рукой. Енотиха умилилась. Чонгук заплакал.       — Какой молодец, — сказала она. — Весь в отца.       — В какого? — уточнил Тэхен.       — В обоих.       Лев кивнул, довольный и помог спуститься ерзающему малышу со спины, а тот сразу пошёл дальше — теперь уже по двору. Трава щекотала ноги, солнце грело спину, и в первый раз за всю свою новую жизнь он почувствовал себя почти свободным.       «Я хожу, — думал он, переставляя ноги. — Сам и куда хочу. Могу дойти до забора. Могу дойти до куста. Могу дойти до будки на улице и заглянуть внутрь. Нет, в будку заглядывать не буду. Я помню, что там. Лучше дойду до забора».       Он дошёл до забора, ухватился за него руками и посмотрел на лес. Тёмный, густой, полный звуков. Там водятся вепри и волки. И ещё кто-то, о ком родители не говорят при нём.       «Лес, — подумал Юнги. — Туда я пока не пойду. Но когда вырасту — обязательно. Посмотрю, что там. Может, найду что-то полезное. Руду или глину, а может нормальные камни для фундамента. План есть, нужно только дорасти».       Он развернулся и потопал обратно к дому. Чонгук стоял на крыльце, вытирал слёзы и улыбался.       — Ты мой умница, — сказал он, когда Юнги подошёл и ухватился за его штанину. — Барсук.       «Я лишь отчасти барсук, — подумал Юнги, задирая голову. — А так, я сантехник. Но спасибо, мне приятно».

***

      В два года Юнги начал задавать вопросы. Много вопросов. Тысячи вопросов. Чонгук сначала радовался — умный сын, любопытный, а потом начал уставать. Тэхен отвечал коротко и по делу, но даже его терпения хватало ненадолго.       — Аба, почему небо голубое?       — Так устроено.       — Ама, почему вода мокрая?       — Потому что.       — Аба, почему у тебя грива, а у амы уши?       — Потому что я лев, а он рысь.       — А почему я барсук?       — Потому что так вышло.       — А почему так вышло?       Тэхен посмотрел на Чонгука, Чонгук посмотрел на Тэхена. Юнги сидел на полу, смотрел на них обоих и ждал ответа.       «Я их заебал, — думал он, изображая невинность. — Я знаю, что заебал. Потому что в прошлой жизни я бы сам заколебался от такого ребёнка, но мне нужно знать. Мне нужно понять этот мир. Как он работает? Какие законы? Кто здесь главный? Кого бояться? С кем дружить? Я не могу спросить напрямую: «Папа, какая у вас форма правления и есть ли здесь конкуренция среди хищников?» Придётся сначала задавать дурацкие вопросы про небо и воду».       — Барсуки любопытные, — сменил тему Тэхен. — Это хорошо.— Но почему? — не унимался Юнги.       — Потому что им нужно рыть норы. Чтобы рыть, нужно знать, где мягкая земля, где твёрдая, где корни, где камни.       «Он придумал логичное объяснение, — уважительно подумал Юнги. — Мой папа-лев не так прост. Он выдал педагогический ответ, чтобы я отстал и это сработало. Я отстаю, но только на сегодня».       Он кивнул и уполз под стол — исследовать щель в полу, которую заметил ещё вчера. Там что-то блестело. Может быть, монета, может быть, кусок слюды. Может быть, просто камешек.       «Главное — не спалиться, — думал он, ковыряя щель выдвинутым когтем. — Я задаю вопросы как нормальный ребёнок. Иногда тупые, иногда не очень. Мои родители думают, что я просто любопытный барсучонок. Они не знают, что я собираю информацию для большого плана. Какого плана — я ещё не решил. Но план будет. Обязательно».       Он выковырял из щели блестяшку. Это оказался кусочек кварца. Красивый, прозрачный, с острыми гранями.       «Кремень, — понял Юнги. — Если ударить им по металлу, можно высечь искру. В прошлой жизни мне это было не нужно — были спички. В этой — пригодится. Спрячу».       Он зажал кварц в кулаке и уполз в угол, подальше от глаз. Тэхен сидел у окна и точил нож. Чонгук кипятил воду в котле.       «Вот так я живу, — подумал Юнги, рассматривая камень. — Мне полтора года, я прячу кремень в тайник под половицей. У меня есть два отца, хвост и перспективы. И я, бля, счастлив. Никогда бы не подумал, что перерождение — это так».       Он сунул кварц в щель, задвинул половицей и пошёл к Чонгуку — проситься на ручки. Потому что, несмотря на взрослый мозг, на ручках было теплее и безопаснее.       — Ама, возьми, — сказал он, поднимая руки.       Чонгук улыбнулся, подхватил его и поцеловал в макушку. Запах мяты заполнил ноздри, и Юнги выдохнул.       «Да, — подумал он, закрывая глаза. — Счастлив. Каким бы странным это ни было».

***

      В два года Юнги впервые вышел за пределы двора. Чонгук взял его с собой в лес — собирать травы. Сумка на груди была уже маловата, ноги в ней не помещались, поэтому Юнги шёл сам. Держась за руку отца, переставляя ноги по тропинке, с хвостом, который волочился по земле.       — Не отставай, — говорил Чонгук. — И ничего в рот не бери.       «Я не ребёнок, — думал Юнги, шагая по колено в траве. — Я взрослый мужчина. Я знаю, что в рот брать нельзя, но тебе я этого сказать не могу. Поэтому буду просто кивать и плеваться, если что-то попробую на вкус, ведь все дети так делают».       Лес оказался большим. Гораздо больше, чем казалось из окна. Деревья — высоченные, с толстыми стволами, в которых можно было выдолбить дом. Пахло землёй, мхом и чем-то сладким — цветами, которых Юнги не видел.       — Это иван-чай, — показал Чонгук на высокие розовые свечки. — А это земляника. Ещё зелёная, не трогай.       — А это? — Юнги ткнул пальцем в низкий куст с мелкими ягодами.       — Волчья ягода. Ядовитая. Отойди.       «Ядовито, — запомнил он. — Волчья ягода, не есть. Есть иван-чай и землянику — есть. Запомнить».       Они шли по тропинке, и Чонгук рассказывал о травах. Какая от кашля, какая от ран, какая от живота. Какие можно сушить, какие — парить, какие — жевать сырыми. Юнги слушал, запоминал, задавал уточняющие вопросы.       — А если эту с этой смешать?       — Получится сонное зелье. Не смей.       — А если эту с волчьей ягодой?       — Яд. Не смей.       — А если…       — Юнги, — Чонгук остановился и посмотрел на него с усталостью. — Ты в кого такой любопытный?       «В себя, — подумал Юнги. — В прошлой жизни я был любопытным. Поэтому и полез в щиток с пассатижами. НЕ ВЫКЛЮЧИВ РУБИЛЬНИК. Любопытство меня убило. Буквально. Но я не научился».       — Не знаю, — сказал он вслух. — Ама, а кто живёт в лесу?       — Много, кто. Волки, вепри, лисы, зайцы, птицы. Духи.       — Духи?       — Духи леса, их нельзя обижать. Если войдёшь в лес — попроси разрешения. Если возьмёшь что-то — поблагодари.       «Духи, — зафиксировал Юнги. — Значит, здесь не только магия, но и анимизм. Или язычество. Не важно. Главное — правила: спрашивай разрешения, благодари, не бери лишнего. Как в гостях у бабулек. Только бабульки — это лес».       Они дошли до поляны, где росло много иван-чая. Чонгук посадил Юнги на пенёк, а сам начал собирать верхушки, аккуратно срезая их ножом. Юнги сидел, болтал ногами и смотрел по сторонам. В кустах что-то зашуршало, Юнги напрягся. Уши встали торчком, хвост замер. Чонгук тоже услышал — повернул голову, принюхался.       — Выходи, — сказал он спокойно. — Не бойся.       Из кустов вылез… заяц. Не простой заяц, а зверолюд. Маленький мальчик лет четырёх, с длинными ушами, клочковатым хвостом и перепуганными глазами.       — Я не хотел мешать, — сказал он тонким голосом. — Я просто собирал щавель. Мама послала.       Чонгук смягчился.       — Не бойся, мы свои. Как тебя зовут?       — Хоси.       — А где твоя мама?       — На той поляне. Я один пошёл, потому что… потому что хотел посмотреть.       — Нельзя одному в лесу, — строго сказал Чонгук. — Возвращайся к маме.       Хоси кивнул, метнул взгляд на Юнги, улыбнулся и исчез в кустах так же быстро, как появился. Юнги смотрел ему вслед и думал:       «Хоси. Заяц. Четыре года и уже один в лесу. У него есть мама и он собирает щавель. В этом мире дети с четырёх лет ходят в лес одни. Я, блядь, в два года уже на полянке. И это норма. НОРМА, КАРЛ. В прошлой жизни четырёхлетних детей запирали в квартирах и не выпускали во двор без присмотра. А здесь они сами по себе. ПОТОМУ ЧТО ЗДЕСЬ ДРУГИЕ ПРАВИЛА».       — Ама, — сказал он. — А почему он заяц?       — Потому что его мама зайчиха. А папа — заяц.       — А если бы папа был волком, а мама зайчихой, кто бы был ребёнок?       Чонгук задумался. Надолго.       — Я не знаю, — признался он наконец. — Наверное, тот, кто сильнее.       «Генетика смешанного типа, — записал Юнги про себя. — Доминантные и рецессивные признаки. Нужно будет изучить. Вдруг пригодится».       Он слез с пенька, подошёл к кусту земляники и сорвал одну ягоду, зелёную. Чонгук не его успел остановить. Кислятина была такая, что у Юнги свело скулы, глаза вылезли из орбит, а хвост встал трубой.       — Я же сказал — зелёная, — вздохнул Чонгук.       «Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ СКАЗАЛ, — заорал Юнги мысленно, выплёвывая ягоду. — НО Я ДОЛЖЕН БЫЛ ПОКАЗАТЬ ТЕБЕ, ЧТО Я ОБЫЧНЫЙ РЕБЁНОК. Я ЖЕРТВА!»       Он вытер язык о рукав и побрёл за Чонгуком, хвост обиженно волочился по земле. Чонгук взял его за руку, и они пошли домой, дорога заняла полчаса. За это время Юнги успел рассмотреть три вида мхов, две норы неизвестных зверей и один гриб, который светился в темноте.       — Светлячок? — спросил он, показывая на гриб.       — Нет, гриб. Его нельзя есть, он сделает тебя прозрачным.       «Гриб, который делает прозрачным, — подумал Юнги. — ЭТО МАГИЯ. РЕАЛЬНАЯ МАГИЯ, КОТОРАЯ МЕНЯЕТ ФИЗИЧЕСКИЕ СВОЙСТВА ТЕЛА. КАКОЙ, НАХУЙ, ПРОЗРАЧНЫМ? ЭТО ЖЕ НЕВОЗМОЖНО С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ БИОЛОГИИ. НО ЛАДНО, ПРИНЯЛ. ГРИБЫ ДЕЛАЮТ ПРОЗРАЧНЫМИ. НЕ ЕСТЬ. ЗАПОМНИЛ».       Он шёл, держась за тёплую ладонь Чонгука, и чувствовал, как мир открывается ему с каждым шагом. Большой, странный, опасный, но теперь это и его мир. Его новая жизнь.       «И я, блядь, барсук. Который когда-нибудь построит здесь канализацию. Чего бы это ни стоило».

***

      В обед Юнги сидел на крыльце и счастливо жмурился от пригревающего солнышка. Он посмотрел на родителей. Чонгук месил тесто у печи, улыбался чему-то своему. Тэхен точил нож у окна, поглядывал на омегу. Отличный день, ничего подозрительного.       «Какой хороший день, — подумал Юнги. — Солнце светит, травка зелёная…»       И тут он заметил, что Тэхен смотрит на Чонгука определённым взглядом. А Чонгук, перехватив этот взгляд, краснеет и опускает глаза.       «НЕТ — взвыл Юнги мысленно. — Я ВСПОМНИЛ. ПАМЯТЬ СУКА, ВЕРНУЛАСЬ. БЛЯ. ЗАЧЕМ? ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ БЫТЬ НОРМАЛЬНЫМ МЛАДЕНЦЕМ, КОТОРЫЙ НИЧЕГО НЕ ЗАПОМИНАЕТ. ПОЧЕМУ МОЙ МОЗГ РАБОТАЕТ КАК ВИДЕОРЕГИСТРАТОР?!»       Он сполз с крыльца и уполз под стол, забившись в угол. Там было темно и безопасно. И не было видно никаких взглядов.       — Юнги, ты где? — позвал Чонгук.       — Под столом, — ответил Юнги       — Зачем?       «ЗАЩИЩАЮ СВОЮ ПСИХИКУ, — подумал барсук. — КАК ТЕБЕ ТАКОЙ ОТВЕТ?!»       — Играю, — сказал он вслух.