Бультоурунэ ёпта.

      Первые дни были похожи на один длинный липкий кошмар. Юнги то засыпал, то просыпался, и каждый раз, открывая глаза, надеялся, что это всё закончилось. Но нет. Вокруг была деревянная колыбель, пахло травой и дымом, и над ним нависали двое мужчин, которых он начал различать по запаху и голосам.       Тот, с ушами рыси, был Чонгуком. Он кормил Юнги, менял пелёнки, всё время что-то шептал и часто плакал. Юнги не понимал, почему он плачет, но каждый раз, когда Чонгук начинал всхлипывать, ему становилось неловко.       «Мужик, ну ты чего ревёшь? — думал он, лёжа мокрым, потому что Чонгук ещё не успел сменить пелёнку. — Тебе не о чём реветь. Это у меня повод реветь. Мне тридцать пять, я умер, переродился, и теперь я писаю в тряпки и не могу даже почесать нос, потому что у меня руки как сосиски. Я сегодня минут пять пытался сунуть палец в рот и промахивался. Пять минут! Это уже не младенчество, это какая-то тяжёлая форма деградации. Но я же не реву, держу себя в руках. В смысле… ну ты понял».       Второй, с гривой и жёлтыми глазами, был Тэхёном. Он редко брал Юнги на руки, но, когда брал, поднимал над собой и смотрел в глаза со странной серьёзностью.       — Сын, — говорил он. — Я научу тебя охотиться. Ты станешь самым сильным.       «Сын, — передразнивал Юнги мысленно. — Я тебе не сын. Мне тридцать пять. Я старше тебя, если так подумать. И на хрена мне охота? Я сантехник, я унитазы чиню. В смысле — чинил. Бляяяяя, как же я хочу увидеть унитаз. Любой. Грязный, старый, общественный, с треснутым бачком. Никогда не думал, что буду скучать по сантехнике. Если я каким-то чудом вернусь домой, я первый попавшийся унитаз обниму».       А через несколько дней он заметил, что у него есть хвост. Он лежал на боку, пытаясь перевернуться, но никак не получалось, и краем глаза увидел что-то полосатое, что дёргалось само по себе. Юнги замер, потом медленно осознал, что полосатое прикреплено к его собственной спине.       «Хвост, — подумал он обречённо. — У меня есть хвост. Короткий, полосатый, как у барсука. Я — ёбаный барсук. Не лев, не рысь, а барсук, блять. ГРЁБАНЫЙ ЗЕМЛЕРОЙНЫЙ БАРСУК. В ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ Я БЫЛ РАЗНОРАБОЧИМ, А В ЭТОЙ — БУДУ КОПАТЬ НОРЫ. НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТСЯ, СУКА. Даже после смерти меня не повысили».       Он попытался дёрнуть хвостом специально, и хвост пошевелился.       «Управляемый, — отметил Юнги. — Хоть это радует. Мог бы быть неуправляемый, как у собаки. Тогда бы я выдавал своё настроение всем подряд. Хотя какой мне смысл скрывать настроение? Я младенец, у меня два настроения — обоссался и обосрался. Иногда оба сразу. Тогда вообще насыщенный день получается. Есть ещё третье настроение — пожрал. Но оно обычно длится секунд двадцать, потому что вырубает в процессе.».       Однако на самом деле его привычным состоянием стало бешенство. Он злился на всё: на то, что не может пошевелиться, на то, что писает в пелёнки, на то, что его кормят грудью, на то, что засыпает каждые полчаса. Но больше всего он злился на то, что не мог ничего с этим сделать.       «Я хочу сесть, — думал он, лёжа на спине и глядя в потолок. — Я хочу просто сесть. Ну или повернуть голову или почесать нос. Мой нос чешется уже три часа, а я не могу до него дотянуться, потому что у меня руки короткие и они ни хрена не слушаются. ЭТО ПЫТКА. ЭТО ХУЖЕ, ЧЕМ ЛЮБОЙ ЗАСОР В ТРУБАХ. Засор хотя бы можно прочистить. А себя я, видимо, прочищу только годам к трём».       Он заорал от бессилия, и тут же прибежал Чонгук. Понюхал его, проверил пелёнки, но пелёнки были сухими. Чонгук растерялся, потрогал его лоб, зачем-то поцеловал в пупок и начал кормить.       Юнги сосал и злился.       «У тебя только одно решение, — думал он, глядя в потолок мутными глазами. — Ребёнок орёт? Сунь ему сиську. Всё, на этом диагностика закончена. А то, что у него нос чешется, тебя не волнует. Что у него на минуточку кризис — тоже. Что он взрослый мужик, запертый в теле младенца — тем более. СИСЬКА ЛЕЧИТ ВСЁ. Универсальный медицинский прибор».       Он заснул с мыслью, что, когда вырастет, обязательно построит в этом мире нормальную сантехнику и систему вентиляции. А ещё напишет книгу «Как понять младенца» для местных родителей. Потому что то, что он видел, не лезло ни в какие ворота.       Глава первая: «Если ребёнок орёт, это не всегда означает, что он голодный».       Глава вторая: «Нет, серьёзно. Иногда причина другая».       Через два часа он проснулся мокрым.       «И это тоже не лезет ни в какие ворота», — со вздохом подумал он, пока Чонгук менял ему пелёнки.

***

      Первые три дня Юнги провёл в состоянии тупого шока. Он лежал в деревянной колыбели, смотрел в потолок и переваривал информацию. Информация не переваривалась.       У него было новое тело. Маленькое, слабое, с ручками-сосисками и ножками, которые ничего не держали. У него был хвост, который дёргался сам по себе. У него, оказывается, ещё и барсучьи уши были — круглые, полосатые, расположенные выше человеческих. Он не мог сидеть, не мог ползать, не мог даже перевернуться на живот без посторонней помощи. А ещё регулярно писал в пелёнки и не мог это контролировать.       «Я описался, — думал он каждый раз, когда тёплое растекалось по ногам. — МНЕ ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ, И Я ОБОССАЛСЯ. Я ЛЕЖУ В СОБСТВЕННОЙ МОЧЕ И НЕ МОГУ ДАЖЕ НОРМАЛЬНО ВОЗМУТИТЬСЯ, ПОТОМУ ЧТО ГОЛОС СРЫВАЕТСЯ НА ПИСК. Если существует какое-то дно человеческого достоинства, то я сейчас уверенно его пробиваю».       Чонгук менял пелёнки по пять раз на дню, если не больше. Он делал это быстро, умело, без брезгливости. Вытирал тёплой мокрой тряпкой, присыпал какой-то травяной пыльцой, целовал в живот и укладывал обратно. И каждый раз, когда Чонгук целовал его в то место, куда он только что написал, Юнги мысленно закатывал глаза.       «У ЭТОГО МИРА ПРОБЛЕМЫ С ГИГИЕНОЙ, — думал он. — И С ГРАНИЦАМИ. СЕРЬЁЗНЫЕ ПРОБЛЕМЫ. Но ему не всё равно. Он не злится, не орёт, не швыряет меня обратно в колыбель. Просто меняет пелёнки и целует в живот. Я… бля. Я вообще не понимаю, что с этим делать».       Это называлось заботой. Юнги знал это слово, но никогда с ним не сталкивался в приюте. В приюте за описанную простыню били по рукам. Здесь — целовали.       Тэхён был другим. Тэхён не целовал в живот. Тэхён брал его на руки, поднимал над собой и смотрел в глаза своими жёлтыми зрачками.       — Сын, — говорил он серьёзно. — Ты вырастешь сильным. И когти вырастут, ты же барс, а барсуки воюют со змеями.       «ХА-ХА-ХА БЛЯ. Сука, еще и издевается, барс млин, ага, — думал Юнги, глядя в эти звериные глаза. — МОЙ ОТЕЦ — ЛЕВ. ОН ДУМАЕТ, ЧТО Я БУДУ ВОЕВАТЬ СО ЗМЕЯМИ. А Я В ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ БОЯЛСЯ ПАУКОВ В ВАННОЙ. КАКИЕ, НАХУЙ, ЗМЕИ. Я ПАУКА СТАКАНОМ НАКРЫВАЛ И ЖДАЛ, ПОКА ОН САМ КУДА-НИБУДЬ ДЕНЕТСЯ».       Но Тэхёну он улыбался беззубым ртом. Потому что, когда лев держит тебя на вытянутых руках, у тебя не так много вариантов для выражения собственного мнения. На четвёртый день Юнги решил, что пора взять себя в руки. Не в прямом смысле — руки всё ещё не слушались. В переносном.       Ну да, он умер и переродился. Он в другом мире, где живут зверолюди. Магия, скорее всего, тоже есть. Его отец — главный охотник поселения. А ещё все делятся на альф, омег и бет. Худо-бедно Юнги уже понял, как это работает. И это, честно говоря, беспокоило его гораздо меньше, чем собственный хвост.       «Так, — подумал он, лёжа в колыбели и глядя на деревянную балку под потолком. — Первое: я сохранил память, и это отлично. Я помню, как чинить краны, паять трубы, смешивать цемент. В мире, где нет водопровода, это бесценно. Второе: я не должен спалиться. Если я начну говорить в три месяца или чинить задвижки в год — меня либо сожгут, либо заставят работать без выходных. Третье: у меня есть семья. У меня никогда не было семьи, и это… странно, но приятно. Хотя от этого мне ещё страшнее, потому что я вообще не знаю, что с ней делают».       Он задумался так глубоко, что не заметил, как Чонгук подошёл к колыбели.       Омега наклонился, понюхал его макушку и сказал:       — Ты такой серьёзный, прямо как Тэхён. Когда вырастешь, будешь вожаком.       «Я БАРСУК, — мысленно простонал Юнги. — БАРСУКИ НЕ БЫВАЮТ ВОЖАКАМИ. БАРСУКИ РОЮТ НОРЫ И ПРЯЧУТСЯ. ПАПА, ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИХ РАЗЛИЧИЙ МЕЖДУ ХИЩНИКАМИ И ЗЕМЛЕРОЙНЫМИ. У ВАС КАРЬЕРНЫЕ АМБИЦИИ, А У НАС ХОРОШАЯ НОРА, И ЧТОБЫ НИКТО НЕ ТРОГАЛ».       Но вслух он только икнул, потому что Чонгук ткнул его пальцем в живот и засмеялся.       — А вот икаешь смешно. Весь в меня.       «Ничего общего, — подумал Юнги, икая. — Я БАРСУК, ТЫ РЫСЬ. МЫ РАЗНЫЕ ВИДЫ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ МЕНЯ ТЫКАТЬ В ЖИВОТ И ГОВОРИТЬ: «ВЕСЬ В МЕНЯ». ЭТО НЕ БИОЛОГИЧНО. ЭТО…»       Омега, посмеиваясь чмокнул его в живот.       «…а, бля, какая разница».       Чонгук взял его на руки и начал кормить. Юнги вздохнул мысленно и принял сосок, потому что сопротивляться инстинктам было бесполезно.       «Ладно, — думал он, причмокивая и медленно засыпая. — В этой жизни у меня два папы, хвост барсука и, судя по всему, хорошие шансы стать местной достопримечательностью. Наверное, это не самое худшее перерождение. Главное — не облажаться, научиться ходить и перестать писать в штаны. Для начала хватит».       План выглядел разумным. Почти сразу после этого он уснул с открытым ртом, а через два часа он проснулся мокрым и заорал от бессилия. Потому что план планом, а описался он снова. И ничего не мог с этим сделать.       «Сука», — подумал он, пока Чонгук менял пелёнки и по привычке целовал его в живот.

***

      К концу первой недели Юнги научился различать запахи. Тэхён пах смолой и нагретой солнцем шерстью. Чонгук — мятой, молоком и чем-то кисловатым, что Юнги со временем начал определять как тревогу. Дом пах деревом, сушёными травами и дымом из печи. Запахов было много, и все они были новыми.       «Так, — фиксировал Юнги, лёжа в колыбели. — Обоняние теперь работает как у собаки. Или у барсука. Наверное, я могу отличить съедобное от несъедобного по запаху. Полезно, но бесит, потому что, бля, всё пахнет. Стены пахнут, одеяло пахнет, потолок пахнет.       На вторую неделю он научился фокусировать зрение. Оказалось, что мир не был размытым — это его глаза были размытыми. Теперь он видел немного четче. Видел, как Чонгук шьёт у окна, как Тэхён точит нож у печи, как на потолке ползает жук.       «ЖУК, — мысленно заорал он, когда жук прополз прямо над его колыбелью. — Я В МИРЕ, ГДЕ У МУЖИКОВ УШИ И ЛЬВЫ ХОДЯТ НА ЗАДНИХ ЛАПАХ. ЭТО НЕ ПРОСТО ДРУГОЙ МИР. ЭТО ЕБАНУТЫЙ ДРУГОЙ МИР. И Я ДАЖЕ НЕ МОГУ НОРМАЛЬНО ИСПУГАТЬСЯ, ПОТОМУ ЧТО МАКСИМУМ МОИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ СЕЙЧАС — ПУСТИТЬ СЛЮНУ».       Жук уполз и Юнги выдохнул. Настолько, насколько вообще способен выдохнуть младенец. Он много спал. Младенцы спят по двадцать часов в сутки, и это бесило его больше всего.       «Я ТЕРЯЮ ВРЕМЯ, — думал он, проваливаясь в сон в третий раз за утро. — МНЕ ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ. У МЕНЯ НЕТ ВРЕМЕНИ СПАТЬ. МНЕ НУЖНО ПЛАНИРОВАТЬ БУДУЩЕЕ. НУЖНО РАЗОБРАТЬСЯ В ЭТОМ МИРЕ. НУЖНО…»       Дальше он отключался и просыпался через три часа, ничего не помня, но в короткие часы бодрствования он наблюдал. И делал выводы.       Вывод первый: Чонгук и Тэхён любят друг друга. Это было видно по тому, как Чонгук поправлял Тэхёну гриву перед сном. По тому, как Тэхён трогал Чонгука за талию, проходя мимо. По тому, как они разговаривали — тихо, спокойно, без криков.       «У меня никогда не было таких родителей, — думал Юнги. — Ну, потому что их не было вообще. Но если бы были… я бы хотел, чтобы они так разговаривали. Без мата, без обид, без желания кого-нибудь придушить. Как взрослые люди, хотя, может, взрослые люди именно так и разговаривают. Просто мне раньше не попадались».       Вывод второй: мир жил без электричества и канализации. Воду носили из колодца, печь топили дровами, а свет давали масляные лампы. И самое главное… туалет был на улице.       «Я САНТЕХНИК, — думал Юнги с тоской. — В МИРЕ БЕЗ КАНАЛИЗАЦИИ. ЭТО КАК РЫБА БЕЗ ВОДЫ ИЛИ ПТИЦА БЕЗ НЕБА ИЛИ Я БЕЗ УНИТАЗА. ЛЕГЕНДАРНОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ. Я БУКВАЛЬНО ПОПАЛ В МИР, КОТОРЫЙ НУЖДАЕТСЯ ВО МНЕ БОЛЬШЕ ВСЕГО, И НЕ МОГУ ДАЖЕ ГОЛОВУ НОРМАЛЬНО ПОДНЯТЬ».       Вывод третий: здесь действительно была магия. Он видел, как Тэхён щёлкает пальцами, и масло в лампе загорается само. Видел, как Чонгук шепчет что-то над миской с тестом, и тесто поднимается в два раза быстрее. Видел, как соседка-енот лечит свою дочку, просто водя руками над ушибом.       «Магия существует, — записал он в мысленный блокнот. — Не прикол, не фокусы, а настоящая магия, которую можно использовать. Через двадцать лет, когда я вырасту, я либо построю тут паровую турбину, либо выучу местные заклинания. Либо и то, и другое. Потому что, бля, я не собираюсь двадцать лет сидеть на жопе ровно и ждать, пока кто-то изобретёт унитаз. Если понадобится, я сам стану отцом местной сантехнической революции».       На третьей неделе Чонгук пришёл к его колыбели с заплаканными глазами. Тэхён обнимал его за плечи и что-то успокаивающе рычал.       — Я боюсь, что он заболеет, — сказал Чонгук. — Он такой маленький.       — Он барсук, — ответил Тэхён. — Барсуки живучие.       «Я БАРСУК, — подумал Юнги, глядя, как его родители переживают за его здоровье. — Но они меня любят. Не за хвост, не за когти, не потому, что я вырасту сильным или полезным. Просто так. Это… бля… это так странно, что я даже не знаю, что об этом думать».       Он не умел думать о любви. В прошлой жизни у него не было семьи. Была работа, съёмная квартира, телевизор и всё. А теперь его целовали в живот, нюхали макушку, переживали, что он заболеет, и он ничего не мог с этим сделать. Только лежать и слушать.       «Ладно, — подумал он, закрывая глаза. — Пусть будет. Пусть я барсук, пусть мир странный, пусть у жуков по три глаза, а у мужиков хвосты. Но у меня есть родители, которые меня любят. А в прошлой жизни у меня не было даже кота. Так что… может, перерождение — это не так уж и плохо».       Через час он проснулся мокрым и заорал от злости.       «А ВОТ ЭТО ВСЁ ЕЩЁ ПЛОХО, — подумал он, пока Чонгук менял ему пелёнки. — ЭТО НИКОГДА НЕ ПЕРЕСТАНЕТ БЫТЬ ПЛОХИМ. Я ВЗРОСЛЫЙ МУЖИК. Я НЕ ДОЛЖЕН ПИСАТЬ В ПЕЛЁНКИ. ЭТО УНИЖЕНИЕ. ЭТО…»       Чонгук поцеловал его в живот.       «…ай, бля. Ладно. Проехали».       Юнги не знал, сколько времени прошло. Дни сливались в один бесконечный цикл: сон — кормёжка — смена пелёнок — сон. Иногда его брали на руки и носили по дому. Иногда оставляли в колыбели, и он лежал, пялился в потолок и думал. Думать он научился быстро. Сознание осталось взрослым, хотя тело было маленьким и беспомощным. Он прокручивал в голове всё, что видел и слышал, пытался собрать картинку мира.       «Омеги, альфы, беты, — запоминал он. — Иерархия, статусы, роли. В прошлой жизни я был просто мужиком без связей, без семьи и без особых перспектив. В этой я сын главного охотника. Пока что бесполезный, конечно, но с перспективами. Очень далёкими перспективами. Настолько далёкими, что я пока не могу самостоятельно держать голову».       Перспективы были туманными. Он лежал в колыбели, пускал слюни и не мог даже перевернуться на живот. Мышцы не слушались, шея не держала голову, руки хватали воздух в случайном порядке. Единственное, что работало исправно — лёгкие. Он мог орать так громко, что у Чонгука подскакивали уши.       «Хоть что-то, — думал Юнги. — Если нападут враги, я их заору. Или, бля, загавкаю. Барсуки, кстати, умеют рычать? Надо будет проверить, когда вырасту. Должна же быть хоть какая-то польза от моего звериного наследия, кроме способности профессионально обсыкать пелёнки».       К концу второй недели, которые он отсчитывал по кормлениям — их было примерно восемь в день, а потом ночной сон, он заметил, что зрение полностью сформировалось. Теперь он видел не просто размытые пятна, а лица. Лицо Чонгука: молодое, красивое, с большими глазами и маленькой родинкой под губой. Лицо Тэхёна: жёсткое, скуластое, с жёлтыми глазами, которые смотрели так, будто знали что-то, чего не знал никто.       «Красивые оба, — признал он нехотя. — В прошлой жизни я бы прошёл мимо и подумал: «модели». В этой — они мои родители. Сука, как странно это звучит даже мысленно. Особенно учитывая, что один из них периодически целует меня в живот после смены пелёнок».       Он поймал себя на том, что привыкает. К запаху Чонгука — мятному, чуть сладкому, спокойному. К тяжёлой ладони Тэхёна, которая иногда ложилась на его живот и грела. К тому, что его кормят, когда он голоден, и переодевают, когда мокрый. В приюте такого не было. Там орали. Там били по рукам за мокрую простыню. А здесь…       «Не реви, — приказал он себе, когда почувствовал, что глаза щиплет. — Ты взрослый мужик. Ты умер и переродился. У тебя нет времени на сантименты».       Но сантименты лезли. Особенно ночью, когда Чонгук брал его в постель — потому что он плакал, а Тэхён ворчал, но всё равно двигался и прижимал к груди. Юнги лежал, слушал сердцебиение отца и думал о том, что в прошлой жизни он спал один. Всегда один. В холодной квартире, под звуки телевизора, потому что в тишине было страшно.       «Ладно, — решил он, засыпая. — Может, перерождение — это не наказание. Может, это второй шанс, хотя я не просил. Но раз уж дали… надо использовать. Научусь ходить, найду работу, построю этот мир к ебеням. Но сначала — посплю».       Он заснул и присосался к соску во сне. Чонгук на это только нежно улыбнулся.

***

      На втором месяце или на третьем? Он начал замечать, что Чонгук и Тэхён разговаривают при нём совершенно свободно, не стесняясь. Видимо, считали, что младенец всё равно ничего не понимает. Юнги понимал и офигевал.       — Тэхён, ты сегодня ходил в южную часть леса? — спросил Чонгук, перебирая сухие травы у печки.       — Ходил. Видел следы крупного вепря. Не суйся туда один.       — Я не один, — Чонгук усмехнулся. — Я с сыном.       — Это ещё хуже. Если на тебя нападут, ты будешь защищать ребёнка, а не себя.       — Я всегда защищаю ребёнка.       Тэхён промолчал, но подошёл и тронул Чонгука за затылок — кончиками пальцев, слегка, почти нежно. Чонгук выдохнул и прижался щекой к его плечу.       «Вепрь, — подумал Юнги, глядя на эту сцену. — В лесу водятся вепри. Крупные и опасные. А мой папа-рысь ходит в лес один. С РЕБЁНКОМ. ПАПУЛЯ, ТЫ С УМА СОШЁЛ? ТЫ МЕНЯ ТУДА ТАСКАЕШЬ? КАКОЙ, НАХУЙ, ЛЕС? Я ЕЩЁ ГОЛОВУ НОРМАЛЬНО НЕ ДЕРЖУ. МЕНЯ МОЖНО ПОБЕДИТЬ ОДНИМ РЕЗКИМ СКВОЗНЯКОМ».       Чонгук действительно таскал его в лес. Не каждый день, но раз в несколько дней. Клал в сумку на груди — из мягкой кожи и шёл собирать травы. Юнги трясло на каждом шагу, перед глазами мелькали деревья, вокруг раздавались незнакомые звуки, и сердце ухало где-то в горле.       «Это стресс, — думал он, вцепившись крошечными кулачками в край сумки. — Я в стрессе. Мне два месяца или три. Или сколько там. Я должен лежать в колыбели и пускать слюни, а не участвовать в экспедиции по дикому лесу. ЭТО НЕНОРМАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ ДЛЯ МЛАДЕНЦА. Я УВЕРЕН, ЧТО В КАКОЙ-НИБУДЬ КНИГЕ ПО ВОСПИТАНИЮ ДЕТЕЙ ЭТО ПРЯМО ЗАПРЕЩЕНО».       Но Чонгуку было всё равно. Он ходил по лесу уверенно и почти бесшумно, его уши поворачивались на каждый шорох, а иногда он внезапно останавливался, принюхивался и менял направление, обходя что-то невидимое для Юнги. Юнги заметил это и немного успокоился.       «Он знает, что делает, — признал он. — Он не просто рысь с ушами, он профессионал. Собиратель, охотник, следопыт — хер его знает. Но явно понимает лес лучше, чем я понимал собственную жизнь. Так что, может быть, я всё-таки не умру в ближайшее время. По крайней мере, не от вепря».       Однажды в лесу Чонгук встретил соседку — женщину с ушами енота и пушистым полосатым хвостом. Она тоже собирала травы.       — Ой, а это твой? — спросила она, заглядывая в сумку. — Какой хорошенький. Барсук, да? Хвостик видно.       — Барсук, — улыбнулся Чонгук. — Юнги зовут.       — Юнги? — женщина удивилась. — Очень старинное и сильное имя. Барсуки — хорошие строители. Мой отец был барсуком, он и дом построил, и сарай, и забор.       «Строители, — запомнил Юнги. — Барсуков в этом мире считают строителями. У них репутация, это хорошо. В прошлой жизни я был разнорабочим. В этой, похоже, тоже никуда не денусь. Вселенная последовательно намекает, что моё призвание — таскать что-нибудь тяжёлое и чинить то, что другие сломали. Ладно, могло быть хуже».       Он заснул в сумке под разговор о травах и погоде, а проснулся уже дома, в колыбели, с чистыми пелёнками и полным животом.       «Жив, — подумал он. — Ещё один день не умер, прогресс. Медленный, но стабильный».

***

      К шести месяцам Юнги научился сидеть. С поддержкой, криво, заваливаясь на бок, но сидеть. Это был триумф. Он так обрадовался, что заорал — на этот раз от радости. Прибежал Чонгук, увидел сидящего ребёнка, заплакал и позвал Тэхёна.       — Смотри, — сказал он сквозь слёзы. — Сидит.       — Барс, — кивнул Тэхён. — Быстро учится.       «БЛЯ, Я СИЖУ, — думал Юнги, раскачиваясь из стороны в сторону и пытаясь не упасть. — Я СИЖУ СВОИМИ СИЛАМИ. ПОЛГОДА НАЗАД Я БЫЛ ОВОЩЕМ. А ТЕПЕРЬ СИЖУ. ЕЩЁ НЕМНОГО, И Я ДОБЕРУСЬ ДО ПРОДВИНУТЫХ ТЕХНОЛОГИЙ ВРОДЕ ХОДЬБЫ. А ПОТОМ ДО КАНАЛИЗАЦИИ. У КАЖДОГО ЧЕЛОВЕКА ДОЛЖНА БЫТЬ МЕЧТА».       Он тут же завалился на бок, но счастливее от этого меньше не стал.       Сидение открыло новые возможности. Теперь он мог видеть комнату целиком, а не только потолок и нависающие лица. Дом был небольшим: одна комната с печью, лавками, большим столом, деревянной кроватью в углу и его колыбелью. На стенах висели связки трав, шкуры и охотничьи трофеи. Пол был земляным, утрамбованным. Окна маленькими, затянутыми пузырчатой плёнкой вместо стекла.       «Средневековье, — сделал вывод Юнги. — Уровень развития примерно как в нашей Европе где-то до серьёзной индустриализации. Без стеклопакетов, без водопровода, без канализации. Последнее особенно ранит. Но есть магия и зверолюди. И, судя по всему, несколько рас, которые живут вместе и пока друг друга не поубивали. Уже неплохо».       Он видел других зверолюдей, когда Чонгук брал его на руки и выходил во двор. Соседка-енотиха, старик с волчьими ушами, мальчик лет десяти с хвостом белки. Все они здоровались с Чонгуком, заглядывали в свёрток, говорили «хороший малыш» и шли дальше.       «Милое сообщество, — думал Юнги. — Деревня, все друг друга знают. В прошлой жизни я не знал даже соседей по лестничной клетке. Только бабульку, у которой чинил проводку. Если бы я умер тогда, половина подъезда решила бы, что это просто кто-то новый перестал шуметь».       Он начал привыкать. К тому, что у него два отца. К тому, что он барсук. К тому, что мир странный, но в нём можно жить. Но некоторые вещи он принять не мог. Например, пелёнки.       «Я серьёзно, — думал он, лёжа мокрым в сотый раз. — Если я когда-нибудь встречу бога, который это устроил, я спрошу: «Зачем? Зачем ты сделал так, чтобы младенцы писали в штаны и не могли это контролировать? ГДЕ ТВОЯ ЛОГИКА?» И бог ничего не ответит. Потому что богов нет. А если есть — они ублюдки. Иначе это никак не объяснить».       Чонгук сменил пелёнки, поцеловал его в пупок и прижал к груди. Юнги вздохнул, причмокнул и заснул с мыслью, что, может быть, ублюдки — не боги, а он сам. За то, что в прошлой жизни не ценил унитаз.       «Цените унитазы, люди, — подумал он перед сном. — Вы не знаете, что такое счастье. Счастье — это когда тебе тридцать пять и ты самостоятельно ходишь в туалет».