nordsee glow

Солнце било прямо в скошенное окно под крышей даже сквозь плотные бежевые шторы, это был не мягкий утренний свет, а наглый, который лез прямо в глаза, словно мстил за что-то личное. Бомгю застонал, глубже зарываясь лицом в подушку, но тут же пожалел об этом, в висках пульсировала глухая, тягучая боль, а во рту было такое ощущение, будто он всю ночь жевал сухой песок. — Бомгю, вставай, — голос мамы ворвался в комнату вместе с запахом свежего кофе и каких-то тостов, и это было почти жестоко. — Пора идти на пляж, солнце уже высоко, а мы тут отдыхать приехали, а не отсыпаться. Она говорила бодро, с той утренней энергией, которая у нормальных людей появляется после хорошего сна, но Бомгю сейчас казалась оскорблением самой природы. Он попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно к ним привязали по гире, а в голове вместо мыслей плавала какая-то мутная, липкая вата. — Мам, не сейчас, — простонал он, хрипло и жалобно, и от собственного голоса ему стало ещё хуже. Он не помнил, как добрался до дома. Вообще. Последнее, что оставалось в памяти это крыша клуба, ледяной ветер, Енджун с зажигалкой у его лица, а потом был ещё один коктейль, кажется. Или два. Субин что-то кричал ему прямо в ухо, пытаясь перекричать музыку, а Кай показывал какие-то смешные видео на телефоне, и всё это слилось в одну сплошную, размытую, яркую карусель, которая закончилась абсолютным провалом в темноту. Бомгю с трудом приподнялся на локтях, оглядывая себя. Он был в той же чёрной футболке, что и вчера, только теперь она выглядела так, будто в ней спали как минимум неделю. Вся в мелких складках и с каким-то подозрительным пятном на рукаве. Джинсы валялись на полу, кроссовки были аккуратно поставлены у двери. Кто-то снял с него обувь. Кто-то укрыл его пледом, который сейчас сполз на пол. — Бомгю, — мама села на край кровати и мягко, но настойчиво потрясла его за плечо. — Ты меня слышишь? Мы хотим позавтракать и идти на пляж, пока погода хорошая. Вставай, милый. — Не хочу на пляж, — пробормотал он, падая обратно на подушку и натягивая одеяло прямо на голову, прячась от света, от маминого голоса, от всего этого утра. — Хочу умереть. — Не драматизируй, — мама усмехнулась, и он услышал в её голосе что-то странно-весёлое. — Кстати, вчера тебя привёл какой-то парень. Ты вообще это помнишь? Бомгю замер под одеялом. Нет, он этого не помнил. Абсолютно. — Какой парень? — спросил он из своего кокона, голос звучал глухо и подозрительно. — Высокий, светловолосый, очень симпатичный, между прочим, — мама говорила так, будто обсуждала погоду, но в каждом слове чувствовалось любопытство. — Он буквально нёс тебя на себе, Бомгю. Ты практически не шёл, всё время сползал с него, а он терпеливо тебя поддерживал и извинялся перед нами. Сказал, что вы немного перебрали, но что с тобой всё в порядке, просто ты устал и выпил лишнего. Мы, честно говоря, испугались. Но он выглядел очень воспитанным. И вещи у него дорогие, это видно. Такие часы просто так не носят. Это тот самый твой новый знакомый? Бомгю медленно сполз под одеяло ещё глубже, чувствуя, как к щекам приливает жар, и этот жар не имел ничего общего с похмельем. Енджун нёс его на себе. Енджун разговаривал с его родителями. Енджун извинялся за него. Господи, это был какой-то кошмарный сон, который продолжался наяву. — Да, — выдавил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. — Это он. Енджун. — Приятный молодой человек, — мама похлопала его по одеялу. — Только в следующий раз не пей так много, хорошо? Ты же не дома, мало ли что. Ладно, вставай, завтрак на столе. Она вышла, аккуратно притворив дверь, и Бомгю остался один в тишине своей комнаты, которая теперь казалась ему не убежищем, а местом преступления. Он полежал ещё минуту, тупо глядя в белый потолок, а потом медленно сел на кровати, нашарил рукой телефон на тумбочке и увидел, что на часах уже половина одиннадцатого. Экран засветился, и первое, что он заметил, это десяток пропущенных сообщений от Тэхена. И одно от неизвестного номера. Германский код. Бомгю сначала не придал этому значения, списав на рекламу или местного оператора, и открыл чат с лучшим другом. you.th  «НУ ТЫ ЧТО, ЖИВОЙ?» you.th  «Гю, ответь, я уже себе всех собак перевыдумал» you.th  «Ты не вышел на связь, а я представил, как тебя немецкие мажоры топят в Северном море» you.th  «КУДА ТЫ ПРОПАЛ» you.th  «Я сейчас маме твоей позвоню, не шучу» Бомгю устало потёр лицо ладонями и начал печатать, пальцы двигались медленно и неохотно.

bamgyuuuu 

«Живой. Но не уверен, что это хорошо.»

bamgyuuuu 

«Я не помню, как вернулся домой, Тэ. Вообще. Последнее что помню, что мы на крыше, он курит, а потом провал.»

you.th  «КТО ОН? Тот блондин? Енджун?» you.th  «БОМГЮ, ТЫ ЧТО, НАЖРАЛСЯ С НИМ В ХЛАМ?»

bamgyuuuu 

«Видимо. Мама сказала, он меня принёс на себе и извинялся. Ты представляешь этот позор?»

you.th  «Представляю. Жаль, я не видел твоё лицо. Он тебя ещё и на руках таскал? Ах, романтика»

bamgyuuuu 

«Заткнись. Я больше не пью.»

you.th  «Ты так говоришь каждые выходные. Ладно, главное что живой. А этот парень, он норм? Не обидел тебя?»

bamgyuuuu 

«Не помню. Кажется, нет. Но он теперь моим родителям нравится, мама сказала, что он "очень симпатичный" и "видно, что из богатой семьи".»

you.th  «Ого, прошёл тест с родителями. Это уже серьёзно. Смотри, Гю, не влюбись там в своего немецкого принца»

bamgyuuuu 

«Ебнулся? Да никогда. Ладно, меня ждут на пляже. Напишу позже.»

Он отбросил телефон на кровать и с трудом поднялся, чувствуя, как каждый мускул в теле протестует против движения. Ноги были ватными, голова кружилась, а в животе урчало так, будто там поселился голодный зверь. Бомгю кое-как добрался до ванной, встал под контрастный душ и стоял там, пока вода не смыла с него и остатки вчерашнего коктейля, и эту липкую, противную тяжесть, которая облепила всё тело.  Когда он спустился вниз, родители уже сидели за столом. Отец читал какую-то немецкую газету, хотя по-немецки не знал ни слова, просто рассматривал картинки, а мама раскладывала по тарелкам свежие булочки, сыр, ветчину и джем. — О, наш герой ночных приключений очнулся, — усмехнулся отец, откладывая газету. — Как голова? — Жить буду, — буркнул Бомгю, садясь за стол и наливая себе огромную кружку чёрного кофе. — Но обещаю, в ближайшую неделю даже газировку не выпью. — Ну-ну, — мама улыбнулась и пододвинула ему тарелку с булочкой. — Ешь, тебе нужно восстановить силы. И кстати, мы всё же хотим пойти на пляж. Погода отличная, ветер стих. Ты с нами? Бомгю вздонул, откусывая булочку. Идти на пляж не хотелось. Но сидеть одному в этой тихой комнате под крышей, переваривая вчерашний позор, было ещё хуже. — Ладно, пойду, — кивнул он. — Только я буду просто лежать. Не ждите, что я снова полезу в эту ледяную воду. После завтрака, который Бомгю практически проглотил не жуя, они собрались и вышли из дома. Дорога до пляжа заняла минут пятнадцать, мимо тех же аккуратных домиков с соломенными крышами, мимо цветущего шиповника, который пах так сладко, что у Бомгю слегка закружилась голова. На пляже было немноголюдно. Несколько пар средних лет, пара семей с детьми, которые копошились в песке, и ни одного знакомого лица, что Бомгю, честно говоря, даже обрадовало. Они расстелили покрывало неподалёку от дюн, родители тут же устроились поудобнее, достали книги и кремы от загара, а Бомгю рухнул на полотенце лицом вниз, подставив спину редким лучам северного солнца, которое скорее гладило, чем грело. Он закрыл глаза и уже начал проваливаться в сон, когда телефон завибрировал. Неизвестный номер. Германский код. Тот самый, который он утром проигнорировал. Бомгю приподнял голову, посмотрел на экран, колеблясь пару секунд, и всё же провёл пальцем по зелёной кнопке. — Алло? — сказал он, и голос прозвучал хрипловато и немного испуганно, как у человека, который боится услышать по ту сторону трубы коллекторское агентство или, что хуже, полицию. — А вот и русалочка проснулась, — раздался в динамике знакомый, низкий, чуть насмешливый голос, и Бомгю мгновенно сел на покрывале, потому что сердце вдруг сделало какой-то странный кульбит, которого он никак не ожидал. — Доброе утро, вернее, уже день. Как голова? Не отваливается? — Енджун? — Бомгю оглянулся на родителей, но те были заняты своими делами и не слушали. Он понизил голос до шёпота, хотя это было глупо. — Откуда у тебя мой номер? — Ты сам мне его дал, — в голосе Енджуна слышалась ленивая улыбка, которая, наверное, сейчас расползалась по его лицу, делая его ещё более невыносимым. — Вчера. Ты был очень настойчив, если честно. Схватил меня за куртку, посмотрел такими, как бы это сказать, пьяными, но очень серьёзными глазами и заявил, что если я не скрашу твой отдых, то ты лично утопишь меня в этом ледяном море. Пришлось подчиниться, ты был довольно убедителен. Бомгю закрыл глаза и мысленно проклял себя, всю вчерашнюю вечеринку, коктейли и свою дурацкую привычку говорить правду в нетрезвом состоянии. Он помнил, что чувствовал себя вчера на крыше каким-то особенным. Смелым, свободным, почти красивым, и вот к чему это привело. Он угрожал утопить Енджуна. А потом, судя по всему, повис на нём мокрой тряпкой, пока тот нёс его домой и извинялся перед родителями. — Ладно, — выдавил Бомгю, пытаясь сохранить лицо. — Допустим. И зачем ты звонишь? Узнать, не умер ли я от твоего коктейля? — Не только, — Енджун хмыкнул, и Бомгю услышал, как он, кажется, зажигает сигарету. — У меня к тебе предложение. Вечером. Мы собираемся на яхте, я, Субин, Кай, ещё пара человек. Будешь? Бомгю замер. Яхта. Слово звучало дорого, ветрено и немного опасно, как и всё, что было связано с Енджуном. — Я не умею плавать, — сказал он первое, что пришло в голову, хотя это было не совсем правдой. Он умел, но не очень хорошо. — Яхта стоит у причала, мы никуда не уплываем, — терпеливо объяснил Енджун, и в его голосе прозвучало та самая снисходительность, которая вчера бесила Бомгю до скрежета зубов, а сегодня почему-то вызвала лишь глухое волнение. — Просто тусуемся, музыка, напитки, хорошая компания. Я зайду за тобой в десять вечера. — С чего такая забота? — Бомгю прищурился, глядя на море, которое под солнцем казалось не серым, а почти серебряным. — Боишься, что я утоплю тебя, если ты меня не развлечёшь? — Есть такое, — Енджун рассмеялся, низко и приятно, и этот смех отозвался где-то в груди Бомгю непонятной, тянущей нотой. — А если честно, ты интересный, Бомгю. С тобой не скучно. Да и родители твои, кажется, мне симпатизируют, не хочу их разочаровывать. — Ты издеваешься надо мной? — Немного. Но ты же не против? Бомгю закатил глаза и согласился. Енджун коротко попрощался и бросил трубку, оставив Бомгю сидеть на покрывале с телефоном в руке.  Весь оставшийся день на пляже прошёл в каком-то смазанном, нереальном тумане. Бомгю лежал на полотенце, переворачиваясь с боку на бок, пытаясь читать книгу, но взгляд скользил по строчкам, не задерживаясь, а мысли всё время возвращались к предстоящему вечеру, яхте, Енджуну. Он поймал себя на том, что уже мысленно перебирает вещи в чемодане, прикидывая, что надеть, и сам на себя разозлился за это, потому что нет, он не собирается наряжаться ради какого-то там Енджуна, который вчера вёл себя как павлин, а сегодня звонит и называет его "интересным". Около четырёх они с родителями пошли в ресторан. Место оказалось уютным. Это был небольшой рыбный ресторанчик на променаде, с деревянными столами и видом на море, где пахло жареной рыбой, лимоном и чем-то сладким, похожим на корицу. Бомгю заказал себе Fischbrötchen — булку с маринованной селёдкой, луком и солёным огурцом, и это оказалось настолько вкусно, что он съел две порции, запивая их холодным яблочным соком и чувствуя, как голова перестаёт болеть, а тело наполняется силами. Когда часы на стене показали половину шестого, Бомгю засобирался домой. — Мы ещё посидим немного, — сказала мама, потягивая белое вино. — Хочешь, пойди, отдохни. Ты сегодня какой-то вялый, видимо, сказывается вчерашнее. — Да, я, наверное, прилягу, — кивнул Бомгю, хотя ни лежать, ни спать он не собирался. У него было четыре с половиной часа, чтобы привести себя в порядок, и почему-то эта задача казалась ему сейчас важнее, чем любые экзамены. — Только ключи дайте. Он вышел из ресторана и быстрым шагом направился к домику, почти бегом преодолевая знакомую дорогу через тихие улочки с аккуратными палисадниками. Внутри всё гудело, но уже не от алкоголя, а от нервного, почти болезненного ожидания, от мысли, что через несколько часов он снова увидит Енджуна, и на этот раз не будет ни коктейлей, чтобы списать что-то на опьянение, ни толпы, в которой можно затеряться. Дома Бомгю сразу пошел в душ. Он стоял под горячей водой дольше обычного, тщательно намыливаясь гелем с запахом зелёного чая и бергамота, смывая с себя песок, соль, остатки похмелья и эти глупые, навязчивые мысли, которые лезли в голову, как только он оставался наедине с собой. Потом вытерся махровым полотенцем, которое мама предусмотрительно положила на батарею, чтобы оно было тёплым, и вышел в комнату, завёрнутый в облако пара и влажности. Бомгю распахнул чемодан, который стоял в углу, и уставился на аккуратно сложенные вещи, чувствуя, как от этого разноцветного изобилия у него начинает рябить в глазах. Он перебрал три футболки, две рубашки и почему-то тёплую кофту, которую сунул на всякий случай, прежде чем его взгляд остановился на бежевых льняных брюках. Широких, мягких, с идеальными стрелками, которые он купил перед поездкой и ещё ни разу не надевал. Потом выбрал светлую футболку-поло, с аккуратным воротником, которая делала его плечи шире, а талию тоньше, и на секунду замер, глядя на это сочетание в отражении зеркала на дверце шкафа. Нормально. Более чем нормально. Он достал из чемодана белые кроссовки, купленные специально для этого отпуска, потому что старые, по его собственному выражению, видели слишком много сеульских рассветов, и аккуратно поставил их у двери. Из бокового кармана чемодана извлёк любимый парфюм, который пах деревом, кожей и чем-то неуловимо сладким. Этот запах, по словам Тэхена, сводил с ума всех, у кого есть вкус, и Бомгю любил его за то, что он был негромким, сложным, требовал, чтобы к нему присмотрелись. Потом он подошёл к зеркалу в потёртой деревянной раме, висевшему над комодом, и попытался уложить волосы. Он мочил их, расчёсывал, пытался уложить гелем, который нашёл в маминой косметичке, но волосы, как назло, не слушались. Они вились на концах, топорщились на макушке и в целом выглядели так, будто Бомгю только что вылез из стиральной машины. После пятой бесплодной попытки он плюнул, отбросил расчёску и решил, что небрежность ему к лицу. В конце концов, он идёт на яхту, а не на приём к королеве Англии. Часы показывали двадцать три минуты восьмого, и Бомгю рухнул на кровать, взял телефон и открыл групповой чат с друзьями. Пальцы забегали по экрану.

bamgyuuuu 

«Я жив, если кому интересно.»

bamgyuuuu 

«И сегодня я снова иду с тем блондином. Он позвал на яхту.»

chaerrry0  «ЧТО? ЯХТА? Гю, ты там в какую историю вляпался?» iamfinethankyouandryu «Ты серьёзно? Только вчера наклюкался, и снова? И кто этот блондин, мы не знаем даже имени его»

bamgyuuuu 

«Его зовут Енджун, учится на архитектора. И он, кажется, очень богатый. У него вчера была куртка, которая стоит как моя годовая стипендия»

you.th  «Сегодня спрашивал, не влюбился ли он. А теперь он идёт на ЯХТУ.»

bamgyuuuu 

«Никто ни в кого не влюблялся. Просто он интересный собеседник. И у него есть связи. Меня в клуб без паспорта пустили, представляете?»

chaerrry0  «Представляю. И что, он тебе нравится?»

bamgyuuuu 

«Черен, заткнись. Я иду, потому что скучно. Потому что если я ещё один день проведу на пляже с родителями, я сойду с ума. А Енджун просто средство развлечения. Не более.»

iamfinethankyouandryu  «Смотри, Гю. Такие, как он, обычно играют по своим правилам. Не дай себя втянуть во что-то, о чём потом пожалеешь.»

bamgyuuuu 

«Я не маленький. Ладно, мне ещё перекусить и собраться. Всем пока, отпишусь, как вернусь.»

you.th  «Удачи. И не пей много.»

bamgyuuuu 

«Тэхен, иди в задницу. Пока.»

Бомгю отбросил телефон. Он посмотрел на экран в левом верхнем углу — 20:27 — и понял, что у него есть ещё больше полутора часов, но ждать в полной тишине, перебирая в голове возможные сценарии вечера, было выше его сил. Он спустился на первый этаж. Родители ещё не вернулись. Бомгю открыл холодильник, нашёл там свежий багет, кусок сыра гауда, несколько ломтиков ветчины и пучок салата, и за десять минут соорудил себе два сэндвича, которые съел с чашкой зелёного чая, стоя у окна и глядя, как солнце медленно опускается за дюны, окрашивая небо в бледно-розовые и сиреневые тона. Это было красиво. Почти так же красиво, как тот парень с зажигалкой на крыше, подумал Бомгю и тут же одёрнул себя за эту мысль. В 21:03 он поднялся наверх, чтобы одеться. Бежевые брюки сели идеально. Не слишком узко, не слишком широко, именно так, как он любил. Светлое поло подчеркивало загар, который он всё-таки успел поймать на пляже, а кроссовки придавали всему образу расслабленный, но ухоженный вид. Бомгю подошёл к зеркалу, критически осмотрел себя, поправил воротник, потом взял парфюм и дважды прыснул на запястья, один раз в воздух перед собой, проходя сквозь облако аромата. Древесный, чуть сладковатый запах окружил его тёплым коконом. Он выглядел хорошо. Настолько хорошо, что даже сам себе понравился. Ровно в 21:32 раздался звонок в дверь. Бомгю спустился по лестнице, стараясь не бежать, хотя ноги сами несли его вперёд. Он глубоко вздохнул, поправил волосы, которые, конечно же, снова растрепались за те тридцать секунд, что он шёл, и открыл дверь. На пороге стоял Енджун. На нём были широкие чёрные джинсы, такие, что сидели идеально, но при этом выглядели так, будто он просто натянул их не глядя, и простая белая футболка, но она сидела как влитая, подчёркивая плечи, грудь и всё то, что обычно скрыто под слоями дорогой одежды. На запястье тускло блестели часы, не крикливо, но явно дорогие, с чёрным циферблатом и кожаным ремешком. Солнцезащитные очки, те самые Gucci, были надеты на макушку, придерживая светлые, слегка влажные после душа волосы, которые падали на лоб мягкими прядями. Енджун улыбнулся той самой кривой, ленивой улыбкой, от которой у Бомгю внутри всё переворачивалось, и опёрся плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди. — Привет, — сказал он, оглядывая Бомгю с ног до головы медленным, откровенным взглядом, который задержался на брюках, потом на лице, потом снова спустился вниз, и на его губах появилось что-то похожее на одобрение. — Выглядишь хорошо. Прямо скажем, очень хорошо. — Я всегда так выгляжу, — Бомгю закатил глаза, стараясь не показать, как его смущает этот откровенный осмотр. — Почему ты так рано? Встреча была в десять, а сейчас половина.  — Немного не рассчитал время, — Енджун пожал плечами, и это движение выглядело таким расслабленным, таким естественным, что Бомгю на секунду позавидовал этой способности быть собой в любой ситуации, не напрягаться, не думать о том, как ты выглядишь и что о тебе подумают. — Дорога от виллы оказалась короче, чем я думал. А может, я просто хотел тебя пораньше увидеть. Выбирай любой вариант. — Выберу первый, — буркнул Бомгю, нагибаясь, чтобы завязать шнурки на кроссовках. — Потому что второй звучит как дешёвый роман. — Тебе идёт быть циничным, — Енджун усмехнулся, когда Бомгю выпрямился и вышел за порог, закрывая за собой дверь. — Пошли. Нас ждёт большой белый капризный пластик и море безвкусных коктейлей. Они пошли по узкой улочке в сторону набережной, и Бомгю заметил, что Енджун придержал темп, подстраиваясь под его шаг, хотя вчера этот парень шёл так, будто всю жизнь куда-то опаздывал. — Слушай, — начал Енджун, когда они свернули на променад, где уже зажглись фонари, отбрасывая жёлтые круги на деревянный настил. — Небольшое предупреждение, прежде чем мы поднимемся на борт. — Звучит зловеще, — Бомгю посмотрел на него сбоку, стараясь разглядеть выражение лица, но в полумраке улицы оно было почти нечитаемым. — Меня хотят похитить? — Не дождёшься. Просто держись поближе ко мне или к кому-то из нашей компании, ладно? На яхте будут не только наши. Пара знакомых Субина, какие-то девочки из Берлина, парочка местных. Я не хочу, чтобы кто-то начал предлагать тебе то, что ты не должен пробовать. — Что, наркотики? — Бомгю приподнял бровь, и в его голосе прозвучала смесь испуга и любопытства, потому что в Сеуле, конечно, всё это было, но он всегда держался в стороне, считая это глупым и опасным. — Думаешь, я настолько наивный? — Думаю, ты просто не в своей тарелке, — мягко сказал Енджун, и Бомгю не нашел, что ответить, потому что это была чистая правда. — И не хочу, чтобы твой первый опыт с чем-то подобным случился там, где я не смогу тебя прикрыть. Так что просто будь осторожен. И не пей ничего, что тебе нальют незнакомцы. Даже если это будет выглядеть как вода. — Ты сегодня прямо заботливый, — Бомгю попытался съязвить, но голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Это что-то новое. — Просто не хочу, чтобы ты утонул в этом ледяном море, — Енджун усмехнулся и, не глядя, легонько толкнул его плечом. — Ты же мне угрожал. Значит, ты должен жить, чтобы привести угрозу в исполнение. Бомгю фыркнул и отвернулся, пряча улыбку, которая сама собой расползалась на губах. Причал, где стояла яхта, оказался в небольшой закрытой гавани, куда не пускали случайных туристов, только по приглашению или с каким-то специальным пропуском, которым Енджун небрежно помахал перед охранником, даже не сбавляя шага. Яхта была белой, длинной, с тёмными тонированными стёклами и палубой, на которой уже горели гирлянды тёплых лампочек, а из открытых иллюминаторов доносилась громкая, ритмичная музыка. Какой-то немецкий рэп с тяжёлыми басами, который Бомгю слышал вчера в клубе. — Нравится? — спросил Енджун, когда они подошли к трапу. — Лодка как лодка, — пожал плечами Бомгю, хотя внутри у него всё трепетало от восторга. Он никогда раньше не бывал на таких яхтах, и это было красиво, даже очень красиво, с медными поручнями, белоснежной палубой и парусами, которые, свёрнутые, белели в темноте. Они поднялись на борт, и первыми, кого Бомгю увидел, были Субин и Кай. Они сидели на мягких подушках в углу палубы, и Субин держал Кая за руку. Спокойно, без всякого стеснения, переплетённые пальцы лежали у них на коленях, словно это было самым естественным делом в мире. Кай что-то рассказывал, улыбаясь, а Субин слушал, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони, и между ними было что-то такое тёплое, такое своё, что Бомгю на секунду отвел взгляд, чувствуя себя почти свидетелем чего-то слишком интимного. — Привет,— Кай заметил их первым, оторвался от Субина и помахал свободной рукой, сияя той самой мальчишеской, открытой улыбкой, которая располагала к себе с первого взгляда. — Ты пришёл! Субин говорил, что ты не придёшь, что испугался после вчерашнего. — Я ничего такого не говорил, — Субин тоже улыбнулся, ямочки на щеках стали глубже, и он приветливо кивнул Бомгю. — Привет, хорошо выглядишь. Енджун тебя не слишком задержал? — Вообще-то он пришёл раньше, — Бомгю опустился на подушку рядом с ними, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Эти двое были простыми, дружелюбными, в них не было ни капли той опасной, хищной уверенности, которой был пропитан Енджун.  — О, у него такое часто, — Кай захихикал, но договорить ему не дал Субин, который легонько сжал его ладонь, призывая к тишине. — Где Карина и Жизель? — спросил Енджун, оглядываясь по сторонам, и в его голосе проскользнуло лёгкое недоумение, словно он ожидал увидеть их здесь, в центре событий. — Остались в отеле, — ответил Субин. — У них там какой-то спа-вечер, маски, шампанское, ты же знаешь девочек. Сказали, что присоединятся завтра. Енджун кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде удовлетворения. Возможно, ему даже нравилось, что сегодня компания будет меньше, без лишних глаз и ушей. Он устроился на подушке напротив Бомгю, вытянув длинные ноги и скрестив руки на груди, и в свете гирлянд его лицо казалось вылепленным из воска. Красивое, идеальное, почти пугающее в своей правильности. Следующий час пролетел незаметно, в разговорах, смехе и музыке, которая то стихала до фонового шума, то снова взрывалась басами, когда кто-то из компании, а их постепенно набралось человек десять, девочки из Берлина, двое друзей Субина с какой-то местной виллы и пара тихих ребят, которые всё время сидели в углу с телефонами, включал свой плейлист. Бомгю слушал, как Субин рассказывает о своём годе стажировки в Милане, как Кай жалуется на экзамены, которые начнутся сразу после лета, и как Енджун иногда вставляет короткие, едкие комментарии, которые заставляют всех смеяться. Он пил лимонад, на этот раз без алкоголя, тщательно выбирая бутылки на столике, и чувствовал себя почти своим, почти принятым, и это было так непривычно, что у него слегка кружилась голова. Около одиннадцати, когда музыка стала громче, а разговоры отрывистее, Субин достал из сумки несколько маленьких бутылочек с шотами. Он разлил их в стопки и протянул одну Бомгю. — За знакомство? — предложил он, и его улыбка была такой тёплой, что отказаться было невозможно. Бомгю взял стопку, чокнулся с Субином и Каем и залпом выпил. Жидкость оказалась обжигающе-сладкой, с привкусом корицы и апельсина, и она согрела горло, грудь, живот, разливаясь внутри приятным, тягучим теплом. Он взял вторую уже из рук Кая, который радостно наполнил его стопку снова, и выпил её медленнее, смакуя, чувствуя, как алкоголь делает его язык смелее, а движения мягче. Енджун не пил шоты. Он сидел чуть поодаль, на самом краю палубы, свесив ноги за борт. В его руках был тонкий, скрученный вручную косяк. Бомгю заметил это не сразу, только когда Енджун поднёс его к губам и затянулся, на секунду прикрыв глаза, а потом выпустил густое, сладковатое облако дыма, которое растворилось в ночном воздухе.  Бомгю уставился на него, округлив глаза, и в голове щёлкнул какой-то предохранитель. — Ты... — начал он, но голос почему-то сел, и пришлось прокашляться. — Ты куришь траву? — А ты против? — Енджун повернул голову, и в свете луны его зрачки казались огромными, почти чёрными, закрывающими всю радужку. Он улыбнулся расслабленно, без тени того высокомерия, которое было в нём вчера. — Это лёгкая вещь, просто чтобы немного отпустить голову. Хочешь попробовать? — Нет, — ответил Бомгю слишком быстро, отворачиваясь. Он чувствовал, как сердце стучит где-то в горле, как ладони становятся влажными, а всё тело пронзает странная, незнакомая дрожь. Не от страха, а от чего-то другого, чего он не мог назвать.  Енджун не настаивал. Он просто докурил, аккуратно потушил окурок о металлический поручень и спрятал его в карман джинсов, а потом подошёл к Бомгю и сел рядом так близко, что их плечи почти касались. — Пойдём, — сказал он шепотом. — Проветримся. Там, у причала, тихо. Бомгю кивнул, не зная, зачем он соглашается, потому что ноги уже сами поднимали его, вели к трапу, вниз, на твёрдую землю, подальше от этой душной, наполненной дымом и громкой музыкой палубы. Енджун шёл следом, его шаги были бесшумными, и только тёплое дыхание иногда касалось затылка, заставляя Бомгю вздрагивать. Они отошли от яхты, прошли несколько метров по деревянному настилу, пока не оказались у самого края причала, где не было ни фонарей, ни людей, только тихая, почти чёрная вода, поблескивающая в свете далёких звёзд, и ветер, который здесь, в гавани, был слабее, чем на открытом пляже, но всё равно холодный.  Бомгю остановился, опираясь руками о перила, и посмотрел вниз, на воду, которая казалась бездонной и пугающе красивой. Енджун встал рядом, почти вплотную, и Бомгю чувствовал его тепло сквозь ткань своей футболки, слышал его дыхание. От Енджуна всё ещё пахло тем сладковатым дымом, и этот запах смешивался с его парфюмом, создавая что-то тягучее, опасное, от чего у Бомгю пересыхало во рту. — Тебе не нравится, что я курю? — спросил Енджун, и в его голосе не было ни вызова, ни насмешки, только любопытство.  — Не знаю, — честно ответил Бомгю, не поворачивая головы. — Я никогда не пробовал. В Сеуле это не то чтобы строго, но не одобряется. — Никто не заставляет тебя пробовать, — тихо сказал Енджун, и его рука легла поверх руки Бомгю на перилах. Прохладная, с длинными пальцами, с едва заметными мозолями на подушечках, которые почему-то показались Бомгю такими человеческими. — Ты никому ничего не должен.  Бомгю молчал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к щекам, как всё внутри сжимается и одновременно расширяется, готовясь к чему-то. Рука Енджуна на его руке была лёгкой, почти невесомой, но она жгла сквозь кожу. — Енджун, — выдохнул Бомгю, и его голос дрогнул, сорвался на что-то совсем не похожее на его обычный, колкий тон. Это прозвучало почти как просьба непонятно о чем. Енджун повернулся к нему. Теперь они стояли лицом к лицу. Енджун смотрел на него долго, изучающе, словно решал что-то для себя, и в этом взгляде не было ни капли насмешки, только голодное, тлеющее любопытство и ещё что-то, от чего у Бомгю подкашивались колени. — Ты дрожишь, — заметил Енджун. Его голос стал ниже, почти шёпотом, и это был не вопрос, а констатация факта. — Здесь холодно, — соврал Бомгю, и это была такая очевидная ложь, что они оба это поняли. Енджун усмехнулся одними уголками губ, и медленно, как будто давая Бомгю время отстраниться или сказать нет, поднёс свободную руку к его лицу. Ладонь легла на щеку, чуть шершавая, тёплая, пальцы скользнули в волосы на затылке, слегка сжимая их у корней. Бомгю почувствовал, как по позвоночнику пробежала электрическая дрожь, и его веки сами собой опустились. — Тогда согрею, — тихо сказал Енджун. Он поцеловал его так, как целуют только тогда, когда знают, чего хотят, и не привыкли отступать. Не нежно, а решительно, жадно, с самого начала углубляя поцелуй, не оставляя между ними ни миллиметра воздуха. Губы Енджуна оказались горячими, настойчивыми, и пахли всё тем же сладковатым дымом и мятой, и это было настолько по-другому, настолько не похоже на всё, что Бомгю мог себе представить, что у него перехватило дыхание. Он не знал, что делать. Никто никогда не учил его целоваться, не говорил, куда деть руки, как дышать, когда чужой язык скользит по нижней губе, требуя ответа. Но его тело знало, или, может быть, Енджун просто делал всё правильно, так, что сопротивляться было невозможно. Бомгю приоткрыл рот, и в следующий миг поцелуй стал глубже и жарче.  Енджун целовал его так, словно они занимались этим годами, и в то же время так, будто сходил с ума от того, как Бомгю отвечает сначала робко, неуверенно, а потом всё смелее, всё отчаяннее, вцепившись пальцами в его белую футболку у ворота и притягивая ближе, пока между ними не осталось ни одного сантиметра. Он чувствовал под руками чужое тело, и это было так оглушительно, что мир за пределами этого поцелуя перестал существовать. Енджун слегка отстранился, давая им обоим глотнуть воздуха, но не отпуская лица Бомгю. Его губы скользнули к уголку рта, к щеке, к мочке уха, и Бомгю выдохнул что-то невнятное, похожее на всхлип, потому что это было слишком. Слишком много, слишком быстро, слишком хорошо для одного вечера. — Ты дрожишь уже не от холода, — прошептал Енджун ему в ухо, и его голос был хриплым, сорванным, совсем не таким, как обычно. Сейчас в нём слышалась та же дрожь, что пульсировала в теле Бомгю. — Заткнись, — выдохнул Бомгю.  Енджун тихо, низко рассмеялся, и этот смех вибрацией отозвался где-то глубоко внутри Бомгю, и потянул его за собой от перил туда, где деревянный настил упирался в стену старого склада, скрывая их в густой тени. Он прижал Бомгю спиной к тёплому дереву, а рукой снова взял за подбородок, заставляя поднять лицо. Бомгю посмотрел на него. Енджун улыбнулся той самой улыбкой, и снова поцеловал, на этот раз медленнее, но не менее глубоко, дразня, отстраняясь, когда Бомгю начинал отвечать, и снова набрасываясь, заставляя младшего терять голову. Это была игра, в которой Енджун вёл, а Бомгю, к своему удивлению, не хотел выигрывать.  Когда поцелуй наконец прервался оба тяжело дышали, у Бомгю губы распухли и горели, а в глазах стоял туман, Енджун упёрся лбом в его лоб и просто стоял так несколько секунд, не отпуская, не отстраняясь. — Ты понятия не имеешь, что ты делаешь со мной, — прошептал он, и это было так искренне, что Бомгю поверил. — Взаимно, — его голос был хриплым.  Енджун отстранился, но руку с затылка не убрал, только ослабил хват, поглаживая волосы большим пальцем. Он смотрел на Бомгю долгим, тяжёлым взглядом, и на его губах снова появилась ухмылка, но теперь в ней не было высокомерия, только тёплая, почти нежная насмешка. — Твой первый поцелуй? — спросил он, чуть склонив голову набок. — А ты самоуверенный, как всегда, — огрызнулся Бомгю, но уголки его губ предательски поползли вверх. — Нет, — тихо сказал Енджун, и его ладонь скользнула с затылка на щеку, большим пальцем проводя по скуле. — Я просто спросил. Потому что если да, то я хочу, чтобы ты это запомнил. Бомгю смотрел на него и понимал, что это лето, которое он так ненавидел ещё утром, только что стало самым важным в его жизни. Он не знал, что будет завтра, через день, через неделю. Знал только, что его губы до сих пор горят, а в груди разливается что-то тёплое. — Запомню, — сказал он и, сам удивившись своей смелости, потянул Енджуна за ворот футболки, притягивая обратно. — А теперь поцелуй меня ещё раз. Только не останавливайся. И Енджун поцеловал так, как просили. Как хотел сам. И ветер с моря уносил их приглушённые вздохи в темноту, а где-то на яхте всё так же играла музыка, и в этой музыке, в этом городе, в этом чужом холодном море Бомгю почувствовал себя самым счастливым.