Gardenias on the Tile

Ньют может притворяться, что все в порядке. Может делать вид, что он отлично справляется. Может делать вид, что он сильный и ему не нужна чужая помощь. Но когда Томас впервые обнимает его и притягивает к себе так, чтобы Ньют мог спрятаться от всего мира – Ньют чувствует, как остро натянутая нить внутри него рвется, и все так усердно скрываемые чувства выплескиваются наружу вместе с неконтролируемыми рыданиями. Сначала он ломается. Первый порыв – извиниться. За то, что оказался слабым и никчемным. За то, что заставляет Томаса видеть его таким – сломленным и беспомощным. Он не хочет, чтобы Томас видел в нем обузу. Он не хочет, чтобы между ними что-то поменялось, потому что теперь Томас знает, насколько он на самом деле хрупкий. Это неизбежно приведет к тому, что Томми будет смотреть на него с жалостью. Каждое слово станет осторожно выверенным, чтобы случайно не разворошить прошлые травмы. Ньют ненавидит это. Слезы льются из его глаз, не спрашивая разрешения. Все тело кажется тяжелым и немощным, словно он не больше, чем тряпичная кукла в руках Томаса. И Ньют беспомощно цепляется за него, одновременно с этим желая вырваться из его рук и сбежать. Но какая-то необъяснимая сила его останавливает. Между ними нету слов, и Ньют благодарен Томасу за выбранное молчание. В этом нет ни капли неловкости, лишь ощущение надежной опоры. Томас одной рукой ласково поглаживает его поясницу, а второй – пальцами зарылся в его непослушных волосах, и Ньют чувствует, как вес его рук придает ему необъяснимое ощущение безопасности. Словно одного присутствия Томаса достаточно, чтобы бережно собрать Ньюта по кусочкам и не позволить ему разбиться снова. Его захлестывают противоречивые чувства. Громкий голос твердит, что уязвимость погубит его, но вместе с этим внутри него зарождается новое чувство, тихонько подсказывающее, что больше всего на свете он хотел бы навсегда остаться в объятиях Томаса. В этих теплых, крепких и заземляющих объятиях. И он хочет, хочет довериться этому чувству, как он доверялся Томасу множество раз до этого. Томас никогда не был похож на других. Для Ньюта он всегда был особенным, и, может, этот раз не будет исключением. Возможно, ему не придется прятать взгляд и закрываться, как он делал это миллионы раз прежде. И он рискнет, ведь он уже стоит перед Томасом абсолютно обнаженный – не телом, но душой, а это намного страшнее любой физической близости. Он позволит Томасу проникнуть внутрь, откроет перед ним все двери, потому что он чувствует, что Томас – Томми – никогда не сможет намеренно причинить ему боль. Его руки осторожно примут подаренное Ньютом доверие и пронесут его через все неизведанные дороги с удивительной легкостью, словно в этом и есть его предназначение. Ньют же последует за ним куда угодно, никогда не подвергая сомнению это решение. Никогда не подвергая сомнению, что Томас – его надежда, его сила, его вторая половина души, без которой все перестанет иметь значение.