Ваша цена?

«Мозг не чувствует боли. Сердце бьётся без головы. Кости крепче чугуна, но ломаются от падения с дивана. Человек – это набор запчастей. Некоторые детали – дорогие. Другие – брак с завода.» * «Кабинет. Свет люминесцентных ламп — белый, мёртвый, как простыня на столе патологоанатома. Трое в строгих костюмах. Серьёзные и недовольные. Ещё тот ублюдок — в углу, смотрит в пол, но я знаю, что он ухмыляется. Сраная комиссия. — Мы всё изучили несколько раз. Что ж… Вы поставили под угрозу репутацию клиники. Мы вынуждены попросить вас… — Я спас пациента. Я поступил правильно! -Ваши методы… В этот раз вы превзошли себя. — Мои методы правильные. А ваша репутация — дерьмо. И вы все — дерьмо. А ты — убийца, — палец указывал в сторону человека в углу. — А вы — его защитники, я даже не удивлён. Пошли вы на хер. Все. На хер. — Следите за речью! Это… — Да пошел ты, кусок говна! Шум от упавшего стула на пол. Потом громкий хлопок двери. И воцарилась тишина. И пустота.» Это не был сон, это было лишь воспоминание, которое каждый раз перемалывало его заново, как старое мясо через мясорубку. Снова и снова. Серое утро вползало в квартиру вместе с холодным воздухом из приоткрытого окна. Не рассвет даже — так, бледная попытка солнца пробиться сквозь многолетнюю грязь на стёклах. Безуспешная. Как всё в этом районе. Открывая глаза, он уже оказывается в другом мире – грёбаной реальности. Потолок. Серый, с трещиной, которая идёт от люстры к углу, как река по карте. Он смотрит на неё уже который год. Сбился со счёта. Спальня зашторена тёмными шторами — плотно, никакого намёка на солнце. Его тут не хотят видеть. Совсем. Пахнет старым постельным бельём (нужно постирать в ближайшее время) и железом. Благо свежий воздух проникал в эту клетку. Телефон. Экран заливает холодным светом. 5:47. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного вызова. Будильник, который поставлен на каждый день, молчит — организм уже давно привык просыпаться по часам, даже раньше необходимого. Ещё одно утро. Ещё один день. Ещё одна возможность не сдохнуть от скуки. После того, как мозг просыпается, начинается утренняя рутина. Всё на автомате. Встаёт. Ванная комната. Обнажённое тело покрывается мурашками от прохлады. Свет выключает — хватит и того, что пробивается из коридора и тусклый свет над зеркалом, которое в разводах. Заспанный парень смотрит на самого себя, зевает. Смуглая кожа теперь кажется бледнее — или это просто лампа врёт. Волосы спутаны, торчат в стороны, как после удара током. Глаза — чёрные дыры. Под ними — круги, фиолетовые, с синевой, будто кто-то каждый день бьёт его, пока он спит. Скулы. Лицо, которое не вызывает доверия. И правильно. Ледяная вода освежает лицо, прогоняя остатки сна и давая ещё один пинок для бодрости. Чистить зубы, мыть лицо, ненавидеть весь мир. Стабильность — то немногое, что у осталось в его жизни. Вскоре по кухне быстро распространился запах кофе. Пусть вся подворотня заодно понюхает запах настоящего утра из его окна – кофе! Пока кофемашина готовит порцию бодрости, он просматривал за ноутом почту. Спама не было, только ответы на запросы и дополнительные вопросы. В насущные дела приходится окунаться раньше, чем в желудок попадал завтрак. «Какой – то день сурка. Одно и тоже, только рожи меняются. Грустно, но такова реальность.» Кофемашина издала звук – всё готово. Парень проследовал к плите, чтобы сделать завтрак. А вот мысли были уже далеко, в них расписан весь план на день. Думы текли медленно, как расплавленный свинец. Он пил маленькими глотками кофе, рядом стояла яичница. Глядел в стену. На ней — пятно от протечки, похожее на сжатую в кулак руку. Или на сердце. Или на хуй знает что. Каждый видел своё. Люди думают, что завтрак — это ритуал. Кофе с круассаном, овсянка с ягодами, яичница с беконом. Идиоты. Завтрак — это когда ты не подох до обеда. Всё остальное — понты.

*обед*

Он лежал на холодной плитке. Спина уже не чувствует прохлады — привыкла. Руки под головой, локти в стороны. Взгляд в потолок — каменные плиты, ни краски, ничего, только прозрачная плёнка отделяла верх от низа. На операционном столе — «пациент». Мужчина. Лет сорока. Операция уже закончилась. Успешно прошло. Было изъятие печени — она оказалась жирной, но пойдёт, за неё дадут треть цены. Ещё почки — нормальные, не идеальные, но рабочие. Сердце… сердце пациент убил сам. Курение, возможно алкоголь, ещё лишний вес — перегородка тонкая, желудочки растянуты. Такое только в унитаз. В мусорное ведро. — Ты меня разочаровал, — говорит хирург в потолок, но обращается к нему, к трупу. — Должен был быть нормальным. А ты — говно. Печень — жир. Сердце — никуда. Зря я на тебя убил столько времени. Зря, твою мать. Мне ещё помощнику платить, твою мать. Он поворачивает голову, смотрит на лицо трупа. Серое, восковое. Глаза полуприкрыты, рот приоткрыт. Выглядит удивлённым. Дурак. Чего удивляться? Продался, когда подписал бумагу, не читая. Он знал, что нужно внимательно читать. Но надеялся на лучшее. Вдвойне дурак! — Слышишь меня?! — приподнимается на локтях, продолжая сверлить взглядом жмурика. — Ты — товар. Бракованный. Покупатель увидит, поморщится, скажет: «Хм, ты же обещал другое». И заплатит меньше. Из-за тебя я потеряю деньги. Из-за тебя, блять. Мудак. Ты. Спасибо за потраченное время. Ложится обратно. Возвращаясь к потолку и стенам. В тишине слышно, как капает из крана в углу. Кап. Кап. Кап. Как секундомер. Как обратный отсчёт до того момента, когда встанет, накроет труп простынёй и сможет уйти отсюда домой. — Люди — твари, — говорит ему, как на исповеди. — Ты — тварь. Я — тварь. Разница лишь в том, что я режу, а меня — нет. Пока что! Но когда-нибудь и я могу оказаться на столе. И какой-нибудь доктор вроде меня посмотрит на мои органы и скажет: «Старый хлам, в утиль». И это будет справедливо. Так устроен мир. Без морали. Без Бога. Без обещаний. Только товар. Только деньги. Только холод кафеля и треск лампы. Кап. Кап. Кап. Звонок по телефону – вернул в реальность. Он не спал —  дремал. Просто лежал под светом сраных люминесцентных ламп. Экран телефона показал 16:42. А еще пропущенный звонок. Он поднялся, хрустнув шеей. Перезванивать не стал, знал, кто звонит. Прошёл к двери и отрыл её со скрипом. На пороге — двое. Те же лица — никакие. Та же одежда — чёрные куртки. В руках — ничего. — Привет, — сказал первый. — Чего так долго? Думаешь у нас есть, блять время? — Там, — показал рукой у стены, следя за гостями. — Забирайте, — отошёл, не спеша, в сторону от входа. Они прошли внутрь. Один — к контейнерам, ближе к операционной, второй остался в коридоре. — Как прошло? — спросил второй. Дежурный вопрос. Без интереса. — Это так важно? — вопросом на вопрос, скрестив руки на груди. — Мужик оказался немного бракованным. Но… просто забирайте. У меня ещё есть дела помимо вас. Первый подошел с синими контейнерами и кивнул напарнику. Передал один второму. Оба двинулись к выходу. — Держи, — сказал бугай, протянув конверт, немного помятый. Но главное, что внутри. — Бывай. До связи, —  снова оставили его одного. Джек потянулся, зевнул и принялся за уборку. Еще несколько раз пожалел, что отпустил слишком рано ассистента – нужно было на него уборку всю скинуть и труп. Это было бы идеально. Сам дурак.  «Люди — это товар. Я не придумываю эту философию, я просто констатирую факт. Каждый человек носит в себе набор деталей. Кому-то повезло — детали новые, редкие, дорогие. Кому-то нет — бракованные, нужна замена. Но все они — мясо. Плоть. Ресурс. Моя работа — извлечь из ресурса максимум, прежде чем он сгниёт или попадёт на стол к другому мяснику. Я не испытываю ненависти. Не испытываю жалости. Не испытываю ничего. Это просто работа. Как у грузчика или убойщика на скотобойне. Разница лишь в том, что моя бойня чище.»

***

Кухня. Подоконник. Окно выходит во двор-колодец — серые стены, мусорные баки, редкие прохожие внизу, похожие на муравьёв. Джек сидел на деревянном подоконнике, поджав одну ногу под себя, вторую свесив вниз. В руке — кружка. Кофе. Чёрный, горький, без сахара. Уже третий за сегодня, но первый, который не пьёт на бегу. За окном — пасмурно. В последние дни часто пасмурно. Он забыл, когда последний раз видел солнце. Исключение – утро. Но иногда создаётся впечатление, что оно ушло из этого района вместе с надеждой. Из этого сраного города. Джек был один. Уже давно один. Не потому, что никому не нужен. А потому что не хочет никого (не в том смысле слова). Дружба — это обязательства. Потому что дружба — это когда ты позволяешь кому-то узнать тебя. Узнать — значит получить слабость. Слабость — значит умереть. Простая формула. «Я не умею так ладить. Я умею резать, зашивать и считать деньги. Всё.» Приятели — это те, кто приходят, когда им что-то нужно. Выпить, занять денег, спрятать труп. Ему не нужны лишние проблемы и вопросы. Он вспомнил университет — одногруппников, которые звали его выпить, покурить, поболтать о пустяках. Не ходил. Говорил: «У меня учёба». На самом деле — враньё. Ещё есть коллеги — это конкуренты. И речь идёт не о тех, с кем Джек плывёт в одной лодке. Речь о других: врачи, фельдшеры без лицензии, санитары, которые таскают мешки с органами на чёрный рынок. Он не доверял ни одному из них. И не контактировал ни с одним из них. Держался всегда дальше. Исключение, парочка помощников во время операций. Одиночество — это не проклятие. Это выбор. Каждое утро он выбирает его снова. Потому что одиночество безопасно. В нём нет предательства. Нет лжи. Нет слёз, которые приходится вытирать. Только ты и твоя работа. «Люди, которые приходят за лечением — клиенты. Не пациенты. Клиенты. Они платят, я помогаю. Никакой благодарности, никаких «спасибо, доктор». Доктор здесь я, но белый халат с совестью и неравнодушием я сжёг вместе с лицензией.» Кофе горчит. Делает ещё один глоток. На языке — терпкая горечь и тепло, которое не согревает. Он усмехается своим мыслям. Криво. Белые зубы на смуглом лице сверкают в полумраке, но улыбка не добирается до глаз. Она никогда туда не добирается. Дежурная улыбка.

***

Поздним вечером раздался ещё один звонок. Другой. Несколько коротких и потом тишина. Дерзкий звонок. «Твою мать! Кто ещё. Приём окончен. У меня сейчас другие дела.» Джек не спешно подошёл и открыл дверь. На пороге стояла — ты. Этот жёлтый бомбер. Яркий до рези в глазах. Который уже надоел мельтешить перед глазами. Макияж яркий: стрелки, губы накрашены, скулы тронуты румянцем. Улыбаешься во весь рот — радостно, дурацки, по-детски. В руках — пакет. Оттуда пахнет сладким. — Привет! — голос звонкий, как пощёчина после тишины. — Я пончики принесла. И кофе. Твой любимый — горький, без ничего. Попросила сделать очень крепкий. Вот. — Я не заказывал, — проворчал он. — Пусти, — сказала ты мягче, не спрашивая, а утверждая. — Я замерзла, пока шла. Там дождь начался. И я хочу есть. Мы хотим есть. — Мы? — Я и ты. Ты тоже хочешь. Ты всегда хочешь, но не признаёшься. Потому что ты — идиот, —  на этой фразе проскользнула мимо, ловко обогнув его плечо, как делала это уже не первый раз. Он не остановил. Не потому что не мог. А потому что сил не было под конец дня. «Твою мать. Опять. Опять она здесь. Опять эта жёлтая хуйня маячит перед глазами.» — Раздевайся, — бросил он тебе в спину, закрывая входную дверь квартиры. — Не тащи грязь, пожалуйста. — Уже разуваюсь, — ты скинула тяжёлые ботинки у порога, поставила их аккуратно к стенке. — Доволен? — Нет. Ты прошла на кухню, привычно, как к себе домой. Пакет с пончиками шлёпнулся на стол. Кофе — рядом. Потом ты стянула бомбер и повесила его на спинку стула — как всегда. Вы смотрели друг на друга. Ты — с вызовом и улыбкой. Он — с усталостью и скрытым раздражением. — Как дела? — спросила ты, открывая пакет и вытаскивая пончик — глазированный, с розовой посыпкой. — Всё хорошо? — Хуёво, — ответил он честно. — Как всегда. Ничего нового, — сел он на стул, вытянув ноги. Ты замолчала. Дожевала сладость. Потом взяла стаканчик кофе — свой, с молоком и сиропом (горячий, ещё пахло от него ванилью). Второй — чёрный, без ничего — подвинула к нему. — Пей. Не отравлен. — Жаль, — он взял, сделал глоток. Горько, горячо, хорошо. — Если бы ты меня отравила, избавила бы от многих проблем и периодической головной боли. Но пришлось бы некоторым искать другого врача. Но это мелочи. — Ты думаешь? — ты улыбнулась, но улыбка вышла вымученной. — Докторов полно. И подпольных тоже. Мы это оба прекрасно знаем. — Таких — нет. Я — один. — Хвастун. — Реалист. Он пил кофе медленно, маленькими глотками, пряча лицо за стаканчиком. Ты рассматривала его — не стесняясь, пристально, как рассматривают картину, которую не могут понять. Или как дикого зверя. Он смотрел на тебя же словно сквозь. Юбка короткая, ноги босые. Пальцы на ногах маленькие, с нелепым красным лаком. «Просто так. Никто не делает ничего просто так. Только не в мире, где я сейчас живу. Я это знаю лучше всех. Но она — ебаное исключение. Потому что она глупая. Возможно, даже тупая. Или притворяется. Но так притворятся надо уметь тогда.» — Один пончик. И валишь нахуй отсюда, —  процедил Джек. — Три, — весело торгуешься ты. — Два. Дальше не намерен торговаться. — Договорились.   Ты болтаешь ногами в воздухе. Жёлтый бомбер на фоне серого окна — как кусок солнца, случайно занесённый в подвал. Это не согревает. Но… отвлекает. Иногда это полезно — отвлекаться. Иначе можно сойти с ума. Горячий кофе. Сладкая глазурь. Твоё щебетание на фоне. И тишина внутри — не пустая, а какая-то… другая. «Доставучая. Хуй с ней.»