Ваша цена?

«Кожа не чувствует скальпель в первый момент. Разрез — это движение. Кожа чувствует давление, но не само лезвие, если оно достаточно острое. Пациент понимает, что его режут, только когда кровь попадает на соседние участки или когда воздух касается подкожной клетчатки. Хороший хирург — тот, кто опережает твою боль. А лучший — тот, кому насрать.»* Операционная после всех дел пахла смертью и хлоркой. Не той пафосной смертью из фильмов, где всё красиво и драматично — падают на белые простыни, шепчут прощения, умирают с достоинством. Здесь смерть пахла иначе. Обычно. Кисловато. Липко. Неприятно. Запах въедался в ноздри, в одежду, в поры кожи. Он оставался с врачами даже после душа, смешиваясь с дешёвым мылом и усталостью. Джек стянул перчатки — с хлюпаньем, с противным звуком приставшей крови — кинул их в красный контейнер для биологических отходов. Перчатки шлёпнулись на дно, оставляя тёмные разводы на пластике. Потом фартук. Потом шапочку. В футболке, мокрой от пота на спине, он прошёлся по комнате, собирая инструменты. Зажимы — в дезраствор. Скальпели. Ножницы. И так далее по списку. Рутина, которая говорила, что скоро врач уйдёт домой, но не обещала, что он сможет уснуть. Работал механически. Пальцы двигались сами, как будто тело помнило последовательность действий, а мозг был где-то далеко. Мысли были не здесь. Мысли были вчерашние. Лишние. Где-то за стеной капал кран. Кап-кап-кап. В такт его мыслям, в такт дыханию, в такт чужому пульсу, который он только что остановил. Джек вышел в коридор, на ходу вытирая руки о тёмную тряпку, что всегда была рядом — висела на поясе, впитывала кровь и пот, становясь всё темнее с каждым днём. Шаги заставили выйти из «укрытия» две фигуры, которые он не хотел видеть. На пороге стояли двое. Которых Джек не слишком хотел сейчас видеть. Прибытие Этих — проблемы, новая головная боль или работа вне плана (последнее доктор вообще не любил — стресс для организма, нарушение режима, лишние часы на ногах).

Маски, мать твою, и Худи.

Оба помятые, грязные, взбудораженные. А ещё нежеланные тут. Не сейчас, когда он уже почти собрался домой, когда в голове был список продуктов и тёплая постель. — Джек, — Маски воскликнул, да ещё так радостно, проходя внутрь без приглашения, переступая порог как к себе домой. — Как ты? Ни черта не меняешься! Сколько не виделись. А вообще, мы не просто так — работа есть. — Я не приглашал, — Джек встал на пути Маски, преграждая дальше дорогу. Широко расставил ноги, скрестил руки на груди. — Говорите здесь. И коротко. — Нет, в этот раз никуда ходить не нужно, а уж тем более ехать, — вмешался Худи, потянувшись и хрустнув шеей. — В машине двое, — он говорил быстро, тараторя, перескакивая с одного на другое. — Женщина и мужик. Раненые. Женщина без сознания, мужик держится, но пятьдесят на пятьдесят. Там… в общем, срочно. — Что бл… Какого хера? — Джек выдохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь согнать усталость. — У меня вывеска есть где-то: гостиница? Я не скорая, не приёмное отделение. Пусть сдыхают. У меня нет времени на их проблемы. — Да ну? — Маски лукаво улыбнулся, засунув руки в карманы, чуть покачиваясь. — Спорим, ты уже прикинул план действий в своей башке? Ну, Джек. Ты всё равно тут ещё. Ну, не напрасно же мы тащились сюда через полгорода с этими двумя? Давай, не ломайся. Джек помолчал. Секунду. Вторую. Тяжёлый вздох с ноткой смирения или раздражения — возможно, второе. Что-то среднее между «пошли вы на хер» и «ну, блядь, опять». — Где машина? — У входа, конечно, — Маски развёл руками, улыбнулся шире, и направился к выходу. Худи проследил, как две фигуры удалялись, потом сам лениво пошёл за ними, насвистывая что-то невесёлое.

***

Джек снова тут (твою мать, а так хотелось уже домой). Он зашёл в операционную, включил лампы на полную мощность — белый, стерильный свет залил комнату, выхватывая из темноты инструменты, стол, стены. Достал чистые инструменты. Разложил в том же порядке, что всегда. Проверил, есть ли в холодильнике кровь для переливания — есть, несколько пакетов, подходящих по группе. Аппарат ИВЛ — работает. Всё по плану. Как будто операционная ждала этих гостей, но решила промолчать. Как подло, как нагло. В коридоре загрохотали тяжёлые шаги. Худи внёс женщину — на руках, как куль с мукой, переваливая её с плеча на плечо. Она была в розовой кофте, испачканной красным — бурые пятна расползлись по ткани, въедаясь в волокна. Лицо бледное, как простыня, губы разбиты. Глаза закрыты, ресницы — светлые, почти незаметные. Волосы светлые, спутанные, свисают вниз, касаясь его рук. — На стол, — Джек указал на операционный, уже надевая перчатки. — Осторожно, блядь! Не бросай. Когда уже закончится этот грёбаный день… Женщина оказалась на столе. Джек подошёл, наклонился над ней. Пульс — ниточка, дыхание поверхностное. Зрачки — на свет, реакция слабая. Он уже надевал перчатки, натягивая их резко, с хлопком — резина обхватила запястья, плотно, как вторая кожа. На автомате приступил к делу. Резанул куртку ножницами — распорол от ворота до низа, стянул в стороны. Далее последовала майка с нижним бельём. Джек резал ткань быстро, без лишней осторожности — не до сантиментов. Тело — бледное, с несколькими отверстиями. Одно в плече — касательное, пуля прошла по касательной, оставив рваную рану, но не задев кость. Второе — внизу живота, слева. Оттуда сочится тёмная кровь. Пахнет железом и чем-то кислым. В голове Джека уже пошёл сценарий работы. — Селезёнка, — сказал он себе под нос, касаясь пальцами края раны, оценивая глубину. — И, возможно, почка. Эй, — он обратился к Худи, который послушно сидел за порогом комнаты, на корточках, прислонившись к стене. — Звони моему знакомому, телефон написан там над столом. Можно только быстрее. Скажи, через десять минут чтобы был здесь. Худи послушно пошёл выполнять поручение. Слышно было, как он куда-то звонит, ругается, торопит: «Да, срочно, блядь, приезжай, кровь как из ведра». Джек тем временем начал обрабатывать поле вокруг раны — грубо, но эффективно. Пациентка не шевелилась — или без сознания, или уже труп – почти труп. — Загажен очередной вечер, — констатировал он, не прекращая работу, разговаривая с телом, как с живым. — А вот твой друг не составит тебе компанию и не поддержит. Карма очень быстро работает. Через пятнадцать минут пришёл ассистент — заспанный, но уже в форме. Молча кивнул, занял место напротив, надел перчатки, натянул маску. Джек поднял глаза от раны, коротко кивнул в ответ. — Начали. Ассистент подал инструмент — точно, без слов. Работа пошла быстрее. Джек работал молча, но пальцы двигались с хирургической точностью — никакой дрожи, никакой спешки. Он рассекал ткани, обнажая повреждённые органы, пережимая сосуды, убирая осколки. Кровь текла — ассистент отсасывал её, подавал салфетки, держал зажимы. — Селезёнка разорвана, — сказал он ровно, глядя в рану. — Кровотечение обильное. Убираем. Он изъял селезёнку — бледный, влажный орган, размером с кулак, с тёмными прожилками. Пахло медью и чем-то сладковатым. Джек кинул её в лоток. Ассистент подал салфетку, потом зажим. Кровь всё ещё сочилась из ложа, но медленнее. — Левая почка повреждена. Не критично, но стабильности нет. Правая без повреждений. По – крайней мере не вижу. Отлично. Почка — меньше, плотнее, с тёмными прожилками. В ёмкость, которая уже была подготовлена. Джек мельком взглянул на неё — хорошая, не бракованная. Кто - то будет доволен. Дальше было изъято лёгкое и печень. Можно было ещё поработать, но Джек не мог продолжать, потому что организм стал подавать сигналы SOS. — Сердце? — спросил ассистент, готовя следующий инструмент. — Сердце целое. — Джек заглянул в грудную полость, оценивая состояние органа. — Нет. Не трогаем. Слишком рискованно — и без того час потеряли. К тому же, есть вероятность, что я усну с этим сердцем. Прямо тут. Он начал зашивать, накладывая швы с каллиграфической точностью. Игла входила в кожу ровно, без рывков — через миллиметр, через два, ровный ряд стежков. Руки работали быстрее мозга — там, где надо пережать — пережать; где зашить — зашить. Он не чувствовал механическую, животную необходимость закончить. Через час женщина была без селезёнки, без почки, без легкого. Джек закрыл рану, наложил повязку, проверил пульс — ровный, ниточка, но держится. Жаль, что не на долго. Он это знал. Стабильность только для операции нужна была. Сейчас ему стало насрать на эту жизнь. Снял снова перчатки, кинул их в контейнер. — Всё. — Легко тебе, — сказал Маски негромко, глядя в ночь. — Сидишь в своей норе, режешь. Чистенько, стерильненько. Никто тебя не видит, никто не трогает. Кажется, тебя даже мало кто запоминает и замечает. Иногда — спасаешь кого-то. Не только лишаешь жизни. Джек, стоявший рядом и переводящий дыхание, замер на секунду. Пальцы сжали стакан с кофе, который он успел налить за мгновение до того. На лице мимолётом показалась усмешка — кривая, усталая. — Легко? — переспросил он. Голос — ледяной, как вода из крана зимой. — Ты, блядь, серьёзно? Скажи, что ты сказал это не подумав, как часто бывает у тебя. — Я почти подумал, — посмеялся Маски, выдохнув сигаретный дым. — Почти. — А я тебе сейчас объясню тогда небольшой момент, — Джек поднял глаза. Чёрные, холодные, как дуло пистолета. — Ты таскаешь мешки — ты молодец. Ты рискуешь шкурой ради дела — ты «герой». А я тут каждый день смотрю, как люди подыхают от моих рук на столе за деньги. Не просто пристреливаю или перерезаю горло, а разбираю их, как мясо на бойне. Я режу живых. Я вынимаю их органы, чтобы продать, и зашиваю пустоту. Я слышу, как хрипит человек, когда сердце останавливается. И я не могу остановиться, потому что, если я ошибусь — это я могу быть на их месте. Или — я выживу, а они умрут, и мне придётся жить с этим. Маски слушал и молчал. Заворожённо. Дым сигареты медленно поднимался к небу. — Ты говоришь «чистенько, стерильненько»? — Джек усмехнулся — криво, зло, обнажив белые зубы в полумраке. — А ты пробовал три часа стоять над разорванной брюшной полостью, собирать кишки и надеяться, чтобы пациент не сдох до определённого момента? Когда каждая секунда — на вес золота. Когда ты не можешь остановиться, не можешь вытереть пот, не можешь даже дышать глубже, чтобы не сбить ритм. Я не сплю сутками. Я на ногах по двадцать часов подряд. Я должен думать за себя, за ассистента, за «товар», за покупателя. От моей руки зависит не только моя шкура, но и десяток других. Если я ошибусь — кто-то умрёт. Или меня убьют. Или я потеряю всё, что построил. Ты понял, какую ответственность я несу, когда просто режу человека? Ты — убиваешь. Я — решаю: жить ему или нет. И это решение я принимаю не раз в месяц или неделю, а каждый грёбаный день. Каждый раз, когда беру скальпель. Я — и палач, и спаситель. И никто из вас не будет стоять рядом, когда я буду отвечать за ошибки. Я, сука, один в этом дерьме. Он замолчал, сверля Маски взглядом. — Понял? — бросил через плечо. — Понял, — сказал тихо собеседник. — Ты всегда так взвинчиваешься из-за вопросов. Будь проще, твою мать. — Если ты не заткнёшься, я вытащу все твои кишки и скормлю бездомным собакам. Я тут недавно прикормил стайку, — Джек говорил спокойно, без угрозы в голосе — просто констатировал факт. Маски промолчал. Он знал, что Джек не будет предупреждать дважды, он просто молча сделает. Это тот человек, который ценил «уют» вокруг себя и не готов был им жертвовать. И который знал, как сделать так, чтобы проблем вокруг стало меньше — навсегда. — Он труп, — Джек осмотрел мужика, которого вытащили из машины. Тот лежал на асфальте, лицо серое, глаза открыты — смотрят в небо, но не видят. Тело уже начинало остывать, конечности затекали. — Я не потащу его в свою операционную. Нужно было вытаскивать тогда обоих. — Так ты наорал, хрен ли мы сразу двоих тащим, — Маски быстро ответил в том же тоне, раздражённо кивая на труп. — Ты же сам сказал: сначала женщину, потом мужика. Мы и принесли. — Боже, — Джек потёр ладонями лицо и сделал глубокий вздох, пытаясь успокоиться. — Я бы его перевязал и попытался бы сохранить жизнь. На время. Звучит логично, парни. — Ты, блять, определись, — вмешался уже Худи, выдыхая сигаретный дым и глядя на Джека с вызовом. — Когда мы тащили по два тела, ты орал на нас, мол, нельзя одновременно, они зальют всё кровью. Теперь снова не доволен. Вечно ты недоволен. — Тогда вы притащили мне сразу двоих, которых нельзя было одновременно оперировать, а их раны были не совместимы с жизнью, — Джек повысил голос, жестикулируя. — Там нужно было выбирать, кого резать и быстрее. Пока второй заливал всё кровью и умирал у меня на глазах, я не мог его спасти, потому что руки были заняты. А тут совсем другое! Он мог бы жить, если бы вы вытащили его вовремя! — Да иди ты на хер! — выплюнул Худи, разворачиваясь. — Вышел бы сам и посмотрел. Хрен ли сейчас гундишь. Труп так труп. Твою мать, скинем или сожжём, закопаем. После перепалок, которые происходили нередко, Худи и Маски уехали, забрав того мужика. Знатно ворча, ведь они сами себе создали дополнительную работу. Дверь хлопнула, шаги затихли внизу. Джек скорее закрыл дверь за всеми гостями, включая второго доктора, который молча собрался и ушёл, кивнув на прощание. Остался один. Наедине с бардаком. В голове проклял всё — ведь повторная уборка. Ещё от тела избавиться, потому что его «знакомые» отказались тащить с собой чужой мусор. Он пошёл в операционную, остановился у стола. Посмотрел уже на труп — та женщина. Она уже не дышала, пуль уже не ощущался минут десять. — Блядь, — сказал Джек вслух, разглядывая тело. — Ну, покойся с миром, наверное, — он задумался, подошёл ближе, провёл пальцем по животу. Швы. Он взял чёрный пластиковый мешок, развернул, расправил на полу. Подошёл к столу, остановился на мгновение. Посмотрел в мёртвое лицо — серое, с полузакрытыми глазами, пыталась прийти в себя (как вариант). Он начал упаковывать тело в мешок — небрежно, но сноровисто. Сначала ноги, потом руки, потом голова. Тело было лёгким. Благо не мужика начал оперировать первым. Он пыхтел, ругался, но справился. Застегнул молнию. Затянул. Кинул в угол операционной, подальше от стола. — Завтра будет машина. Заберут. Зароют где-нибудь. Не переживай, включу кондиционер или оттащу в тот холодильник большой. Ещё не решил, — он вытер руки о тряпку, устало потёр лицо. Он взял швабру, ведро с дезраствором. Начал мыть полы — тяжело, без энтузиазма, но с каким-то угрюмым упорством. Вода становилась мутной, розоватой. Тряпка скользила по кафелю, смывая бурые разводы. Пахло хлоркой и чем-то сладковатым, уже привычным, но всё равно тошнотворным. — Всё на свете, лишь бы не дать мне спокойно уйти домой, — бормотал он, выжимая тряпку в ведро. — Как будто я тут нанимался мойщиком. Второй раз за день. Твою мать. А ведь мог бы уже сидеть у себя на кухне, пить кофе и смотреть телевизор. Но нет. Припёрлись эти двое, привезли полутрупы, а я теперь тут полы отмываю. Деньги они захотели. Закопали бы, как остальных. Логики в их башках нет! Он выпрямился, вытер пот со лба. Посмотрел на часы — почти час ночи. Операционная сверкала чистотой, но он знал: завтра она снова будет в крови. Он осмотрел проделанную работу. Вздохнул. Закрыл дверь операционной, запер на два замка. — Всё. Спасибо. Хорошо поработал. Ебаный день, — выдохнул он в темноту. Шагнул в ночь. Навстречу утру, списку продуктов и очередному дню, который ничем не отличался от предыдущего.

***

Звонок. Сраный звонок. Режущий, механический, как пила по металлу. Он проникал не только в голову, но и во всё тело — в каждую клеточку, заставляя сердце пропускать удар, а пальцы судорожно сжиматься. Ты вздрагиваешь от этого звука, шаришь рукой по тумбочке, в поиске нарушителя тишины — телефон, экран светит в лицо, выхватывая из темноты твои пальцы, край подушки, пятно на потолке. Будильник. Утро. Снова наступил новый день. Ты сбрасываешь будильник, нажав на экран пальцем. Со стоном отворачиваешься, рассчитывая ещё на пару часов сна, но — нет. Следующий. Ещё. Потом ещё. Четвёртый — подъём, мать его! Тебе приходится уже поднять своё бренное тело. К сожалению, дела сами себя не будут делать. Сколько бы ты ни оттягивала этот момент, он всё равно наступает. Каждый день. Без выходных. В динамике небольшой колонки орёт что-то танцевальное, ритмичное, с басами, от которых дребезжит дешёвый динамик, сотрясая воздух и пыль на полках. Ты не думаешь выключать или убавлять — впускаешь музыку в тело, тем самым разрешаешь ей собрать тебя по кускам перед ворохом дел. Пальцы шевелятся в такт, бедра двигаются, голова покачивается. Ты, не открывая глаз, наводишь порядок в спальне после сна — поправляешь подушку, поднимаешь с пола сбитую простыню, пинаешь в сторону тапки. Покачиваясь. Пританцовывая. Раз — подхватываешь край простыни, обматываешься, как платьем, делаешь пару шагов по комнате, чувствуя, как ткань скользит по коже. Два — руки вверх, поворот корпуса, музыка ведёт, мышцы запоминают ритм. Ты не помнишь названия трека, но ноги помнят ритм, а тело — его пластику. Ты выходишь в коридор — и натыкаешься на каблуки. Почти упала на пол из-за них. Чёрные, высокие, с острыми носами — вчера ты несла их в руках, потому что ноги гудели после смены, натирали косточки, и единственное желание было — скинуть их куда подальше. Пинаешь их с радостью в сторону. Один улетает под вешалку, задевая подол чьей-то старой куртки. Второй — в угол, к стене. Они подождут. Вечером снова пригодятся. На столике в коридоре, когда будешь проходить обратно в комнату, заметишь смятые купюры. Несколько штук, разным номиналом  вчерашние чаевые. Ты не пересчитывала их — просто выкладывала на столик. Потом. Посчитаешь при оплате счетов или на кассе. Может, когда будешь прятать в заначку. Ванная. Свет включается автоматически — тусклый, рыжий, такой привычный, что ты почти не замечаешь его. Музыка продолжает орать из спальни, проникая сквозь стены, заставляя вибрировать стаканы на полке. Ты прекрасно слышишь эти ритмы даже в ванне — здесь, в кафеле, звук отражается от стен, становится громче, злее, заполняет пространство, как будто у тебя концерт в маленькой комнате. Ты смотришь на себя в зеркало — сонная, с растрёпанными волосами, в одних трусах и этой грязной простыне. Спала ты всегда почти голышом — жарко. Да и не в чем. Да и пофиг! Ты подходишь ближе, рассматриваешь себя как в первый раз. Не лицо — тело. Скидываешь простынь, она падает на пол, шурша. Поворачиваешься боком, потом спиной. Смотришь на себя в разных ракурсах, как на чужой объект. Сейчас — просто ты. И твои шрамы. Один — на животе, чуть выше пупка. Аккуратный, ровный, розоватый, как тонкая нитка, оставленная под кожей. Ты проводишь по нему пальцем — привычно, без мысли, машинально. Он гладкий, почти не ощущается под подушечками пальцев. Кожа вокруг него чуть темнее — остатки синяка, который не прошёл до конца, напоминание о том, что ты была почти мертва. Второй — на боку, слева, под рёбрами. Поменьше, похож на полумесяц или запятую, оставленную небрежной рукой. Он говорил, они будут бледнеть годами. Или не будут. Кому какое дело. Шрамы не мешают танцевать. Они — часть тебя, новая кожа, которая говорит: ты выжила. Снова проводишь пальцами по этим отметинам, задумавшись на мгновение, вспоминая тот день, тот запах, его руки, его голос. «Запах специфичен, но такой привычный. Свежий бинт, йод, стерильность. И его голос — ровный, безжалостный, холодный, как вода в кране. Не повышая тона, но заставляя слушать. — Перевязку буду делать сам. Не потому, что жалею — потому что сама ты забьёшь болт на это и будешь плевать на все мои рекомендации. А я, блять, не хочу потом снова резать тебя. Тратить время из-за твоей глупости или тупости. Как же везёт дуракам, я порой поражаюсь! Ты сидишь на краю кушетки, застеленной белой тканью, — тогда ты боялась даже дышать, чтобы не вызвать лишнюю реакцию у него, чтобы не нарушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью. Он стоит рядом, склонившись, разматывает старый бинт — пальцы уверенные, холодные, касаются твоей кожи без лишней нежности, но и без грубости. Работа. — Заживает нормально. Для такой доходяги — даже хорошо. Ничего не беспокоит? — он заглядывает под повязку, изучая состояние шва. — Нет? Я врач, а не телепат! — ты мотаешь головой, боясь даже говорить. Джек кивает в ответ, не выражая облегчения. Просто фиксирует факт. Ты смотришь на его руки, как ловко они работают — смуглые, с длинными пальцами, покрытыми мелкими шрамами. На них нет перчаток. Он работает голыми руками — привык, или ему плевать на правила. Ты задумываешься на мгновение, нужны ли перчатки при такой плёвой перевязке, но вспоминаешь, что именно эти руки вытащили тебя с того света, и вопрос отпадает. — Через неделю снимем швы. Никакой, блять, самодеятельности! Видел. Знаю. Поняла? Повтори. — Ты снимешь, — шепчешь ты, отводя взгляд от его рук. Он поднимает голову. Взгляды пересекаются. Его глаза — чёрные, холодные. Не прочесть ни одной эмоции, ни одной мысли. Только непроницаемая пустота, в которой ты утопаешь, не понимая, что там, на дне. — Слушай дальше наставления от надоедливого доктора, — он закрепляет последний бинт, отступает на шаг назад, проверяя, хорошо ли держится повязка. — Не поднимай тяжелое. Не пей алкоголь — разжижает кровь. Не ешь острое — не надо, чтобы рубец краснел и чесался. Если заболит — терпи. Если сильно заболит — примешь одну таблетку. Я написал тебе название таблеток, купишь в любой аптеке. Рецепт не потребуется, — он делает маленькую паузу, глядя на тебя сверху вниз. — Шрамы могут остаться, а могут и нет. Не бегай, в случае чего, к косметологам — они сделают только хуже. И не стесняйся их. Ты живая — вот твоя плата за то, что оказалась у меня на столе. Красивая или нет — не моё дело.» Наряд. Оболочка. Роль. Каждое утро — один и тот же ритуал. Ты перебираешь вещи, разложенные на кровати, и каждый раз удивляешься, откуда столько шмоток. Некоторые ты не помнишь, другие купила в порыве вдохновения, третьи подарили. Но сегодня — всё не то. Розовый топ — примерила перед зеркалом, повертелась, глядя на себя сбоку. Слишком ярко. Чёрное платье — слишком просто, как траурное. Следом идёт короткая юбка, блестящий пояс, топ с вырезом. Примеряешь. Смотришь снова в зеркало. Снимаешь. Снова не то! Каждый день этот ритуал утомляет тебя, но без него невозможно — нужно выбрать ту самую маску, под которой ты выйдешь на сцену. — Похожа на шлюху, — говорит его голос в голове. Ты помнишь, как Джек сказал это в первый раз. Тогда ты стояла перед ним — в сценическом обличии, с блёстками, в стразах на лице, лак на волосах и откровение на лице. Ты думала, он осудит. А он просто констатировал. — Это моя работа, — ответила ты тогда. — И да, я танцую за деньги, а не раздвигаю ноги за деньги. Это разные вещи. Ты понимаешь разницу? — Понимаю, — сказал он, пожимая плечами. — Проститутки продают тело. Ты продаёшь зрелище. Разница есть, но для невооружённого глаза — никакой. Вот и для меня это всё едино. Ты хотела обидеться. Не получилось — он не вкладывал в слова осуждения, не говорил это с презрением. Он просто называл вещи своими именами, как всегда. Факт. Без эмоций. Без морали. Просто наблюдение, которое ему было выгодно озвучить. И он не прав. И он прав. Как всегда. Чёрт бы его побрал. Ты поворачиваешься перед зеркалом ещё раз. Шрамы видны? Немного, если приглядеться. Ничего страшного. Клиенты думают, что это декорация, часть образа, специально нарисованная для эффектности. А кто-то готов накинуть чаевые, чтобы прикоснуться к ним, почувствовать фактуру чужой истории. Ты улыбаешься сама себе — вымученно, привычно, уголками губ. Потом гасишь улыбку, потому что не перед кем играть. Впереди работа. Ещё одна смена. Ещё одно представление. Ещё одна ночь в клубе, где музыка громче мыслей, а свет ярче реальности. А потом снова нытьё ног и дикая усталость, которая высасывает все силы. В голове вертелась мысль — подработка, чтобы быстрее накопить и свалить из этих трущоб, из этого клоповника. Куда-нибудь, где не будет этого серого неба, этих запахов, этой бесконечной погони за деньгами. Но пока — ты здесь. В этой квартире. В этом теле, с этими шрамами, с этой работой.