Nirvana du bleu de Montréal

Октябрь в Монреале — время, когда клёны устраивают революцию. Зелёный цвет свергнут, и на его место приходят оранжевые, красные и жёлтые оттенки. Парк Лафонтен утопает в листьях, и прохожие то и дело поскальзываются на мокрой листве. В воздухе пахнет тыквой, корицей и всеобщим уютом. Лиара любила октябрь. Она любила его за то, что можно носить огромные свитера и не выглядеть при этом подозрительно. За то, что чай с шарлоткой становится образом жизни. За то, что даже самые скучные переводы про экспорт зерна кажутся чуть менее скучными, если за окном падает золотой лист. Она не любила только одно: когда Даниэль появлялся на пороге с выражением лица, которое она про себя называла "я придумал нечто ужасное и ты будешь страдать". В это утро он появился именно так. — Ли! — он влетел в квартиру, даже не постучав. У него были свои ключи уже месяц, и он пользовался этим с энтузиазмом. — У меня идея! — Нет, — ответила она, не отрываясь от чашки чая. Она сидела на кухне в своём любимом жёлтом свитере, том самом, который он когда-то назвал "солнечным зайчиком". — Категорически нет. Даже не начинай. — Ты ещё не услышала! — Мне достаточно твоего лица. У тебя лицо человека, который собирается предложить что-то ужасное. — Моё лицо — это моё лицо. Я ничего не могу с ним поделать. — Можешь. Не приходи с ним ко мне в субботу утром. Он проигнорировал её и сел за стол. Взял её кружку, отхлебнул кофе, поморщился — он всё ещё не пил кофе, но забывал об этом каждое утро. — Через несколько дней День благодарения, — начал он. — Я в курсе. В магазине уже продают тыквы. — Мы едем к моим родителям. Лиара замерла. То, что она держала в руке, было тостом. Теперь оно было тостом, размазанным по столу, потому что она уронила его маслом вниз. — Что? — Мои родители. Они живут в нескольких часах езды отсюда. Маленький дом, веранда, кресло-качалка. Мама печёт тыквенный пирог. Папа коллекционирует забавные носки. Я хочу тебя с ними познакомить. — Зачем? — Потому что ты — моя девушка. Потому что мы вместе уже несколько месяцев. Потому что они даже не знают о твоём существовании, и это становится неловко. В прошлый раз мама спросила, не встречаюсь ли я с кем-нибудь, и я сказал: "Да, с одной переводчицей", и она спросила: "А как её зовут?", и я сказал: "Лиара", и она спросила: "А фамилия?", и я понял, что даже не знаю твоей фамилии. — Ты не знаешь моей фамилии? — она подняла бровь. — Мы встречаемся несколько месяцев, ты сделал мне укол в задницу, ты спишь на моём диване, и ты не знаешь моей фамилии? — Я как-то не спрашивал. Мне было достаточно "Ли". И "старушка". — Лавуа! — Прости. Я исправлюсь. Прямо сейчас. Какая у тебя фамилия? Она скрестила руки на груди. — Не скажу. — Почему? — Потому что ты должен страдать. — Я уже страдаю. Видишь? Вот это — страдание. — Он сделал скорбное лицо, которое больше напоминало человека, съевшего лимон. — А теперь скажи. — Реверс. — Реверс? — он моргнул. — Лиара Реверс? — Лиара Сесиль Реверс. — Лиара Сесиль Реверс, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Звучит как имя французской поэтессы. Или шпионки. Ты уверена, что ты не шпионка? — Уверена. Он снова взял её кружку, забыл, что там кофе, отхлебнул и снова поморщился. Лиара наблюдала за этим цирком с выражением лица, которое обычно приберегала для особенно безнадёжных переводов. — Так вот, — продолжил он, отставляя кружку. — День благодарения. Родители. Пирог. Я хочу, чтобы ты поехала. — Нет. — Почему? — Потому что знакомство с родителями — это серьёзно. Это как... как концерт в Карнеги-холл. А я даже в школьном хоре не пела. — Там будет всего два человека. — Два человека — это уже камерный зал. Акустика имеет значение. — Ли, они хорошие. Они не кусаются. — Все так говорят. А потом выясняется, что у них есть альбом с твоими детскими фотографиями и они хотят показать его после ужина. — У них действительно есть альбом. Но я выгляжу там очаровательно. У меня были кудряшки. — О боже. — И я был пухлым. Как пончик. — Ты и сейчас как пончик. — Спасибо. Я польщён. Она застонала и уронила голову на руки. — Лавуа, я не пойду. Я не готова. Я не умею общаться с родителями. Я начинаю нервничать и говорить глупости. Это всегда было ужасно. — Мои родители — другое дело. Они простые. Мама вяжет. Папа читает газеты и комментирует политику, хотя никто его не спрашивает. Они будут рады тебе. — Откуда ты знаешь? — Потому что я им уже сказал. Она подняла голову. — Что ты сделал? — Рассказал. В общих чертах. Что ты знаешь птиц из четырёх букв и бросаешь в меня подушкой. — Ты рассказал про подушку? — Это была важная часть истории. — Лавуа! — И про укол тоже. Она закрыла лицо руками. — Твои родители думают, что я сумасшедшая. — Мои родители думают, что я сумасшедший. Ты — просто дополнение. Хорошее дополнение. Как вишенка на торте. — Я не хочу быть вишенкой. — Тогда будешь кремом. Крем тоже важен. Она подняла глаза к потолку, как будто искала там помощи. Потолок не ответил. — Ладно, — сказала она. — Я подумаю. — Отлично! — он хлопнул ладонью по столу. — У тебя есть три дня. — Я сказала "подумаю", а не "согласна". — Подумать — это первый шаг. Второй шаг — это когда ты понимаешь, что я всё равно не отстану. Третий шаг — ты в машине с пирогом на коленях. — Ты невозможен. — Я последователен. Это разные вещи. Три дня, которые последовали за этим разговором, Лиара потом назвала "Великой осадой". Даниэль использовал все доступные методы убеждения, и некоторые из них граничили с терроризмом. На следующий день после разговора она нашла на своём столе записку. Записка была написана на листе бумаги, вырванном из нотной тетради, и гласила: «Моя мама печёт лучший тыквенный пирог в Квебеке. Если ты не поедешь, ты никогда не узнаешь, права ли я. Это будет трагедия. Трагедия, Ли. Подумай о пироге". Она перевернула записку. На обратной стороне было приписано мелким почерком: "И о моём папе. Он тоже хороший. Но пирог лучше". Через день он позвонил ей на работу в издательство, где она получала переводы. Номер он выяснил у вахтёра, который, как выяснилось, знал кого-то, кто знал кого-то, кто работал в том же здании. Вахтёр вообще оказался кладезем полезной информации, если правильно формулировать вопросы для кроссворда. — Алло? — сказала она, подняв трубку. — Это я. — Лавуа, как ты узнал этот номер? — У меня свои источники. — Ты... — Возможно. Но это неважно. Важно то, что я сейчас смотрел на календарь и заметил, что День благодарения приближается. Ты уже приняла решение? — Я работаю. — Это не ответ. — Это ответ "я работаю, оставь меня в покое". — Хорошо. Я перезвоню через час. — Лавуа! — Люблю тебя. Пока. Она повесила трубку и уставилась на телефон. На третий день он пришёл к ней домой с плакатом. Плакат был нарисован от руки на обороте старой афиши. На нём большими кривыми буквами было написано: "ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ. РОДИТЕЛИ. ПИРОГ. ТЫ. Я. НЕ БУДЬ БУКОЙ". Буква "У" в слове "букой" была нарисована в виде грустного смайлика. — Ты сделал плакат? — спросила она, открыв дверь. — Да. Я старался. — Видно. Буква "У" грустная. — Она символизирует моё состояние, если ты не согласишься. — Это шантаж. — Это искусство. Я художник. Я так вижу. — Ты музыкант. — Музыкант — это тоже художник. Только звуками. — Лавуа, ты невыносим. — Ты повторяешься. Я слышал это вчера. И позавчера. И на прошлой неделе. У тебя словарный запас заканчивается? Как переводчица, ты должна знать больше ругательств. — Я знаю больше ругательств. Просто ты не заслуживаешь их все сразу. Он улыбнулся — широко, открыто, той самой улыбкой, против которой у неё не было иммунитета. И она сдалась. — Ладно, — сказала она. — Я поеду. Но с условиями. — Какими? — Первое: я сама выбираю, что надеть. Ты не комментируешь. — Принято. — Второе: если я захочу уйти, мы уходим. Без вопросов. — Принято. — Третье: ты не называешь меня старушкой при родителях. — А если они сами спросят? — Кто в здравом уме спросит: "Можно ли называть вашу девушку старушкой"? — Ты недооцениваешь мою семью. Но ладно. Принято. В день отъезда Лиара стояла перед зеркалом и ненавидела всё. Свой свитер — слишком простой. Свои брюки — слишком строгие. Свои волосы — слишком рыжие. Свой возраст — слишком большой. — Я не поеду, — объявила она, когда Даниэль заглянул в спальню. — Ты уже согласилась. — Я передумала. — Нельзя передумать за час до выхода. — Можно. Я только что передумала. Это моё право. Право на пере-передумывание. — Такого права не существует. — Я переводчица. Я работаю со словами. Если я говорю, что оно существует, — оно существует. Это профессиональная деформация. — Ли. — Он подошёл и встал у неё за спиной, глядя на неё в зеркало. — Ты прекрасна. Свитер отличный. Брюки отличные. Волосы — как осень с клёнами и тыквенным пирогом. — Ты сравнил меня с пирогом? — Я сравнил тебя с осенью. Пирог — это отдельно. Пирог будет потом. — Я боюсь. — Я знаю. — Я боюсь, что им не понравлюсь. Что я слишком старая. Что я недостаточно хороша для тебя. Что я скажу что-то глупое. Что я назову твоего отца "папой"? — Если ты назовёшь моего отца "папой", он будет только рад. Он любит, когда к нему обращаются официально. — "Папа" — это не официально! — В нашей семье — официально. Не спрашивай. Долгая история. Связана с козами. — С козами?! — Я потом расскажу. А сейчас — мы выходим. Она не двинулась с места. Тогда он взял её за плечи, развернул и буквально вытолкал из спальни в коридор, а из коридора — к входной двери. — Ты толкаешь меня! — возмутилась она. — Я мотивирую. — Это называется "выталкивание"! Это грубо! — Это называется "помощь в преодолении порога". Буквально. Мы переступаем порог. Видишь? Символизм. Я как древнеримский бог порогов. Ну, или как очень настойчивый парень. — Ты сейчас договоришься до того, что я ударю тебя сумкой. — Сумка мягкая. Я переживу. Она ударила его сумкой. Он пережил. — Вот видишь, — сказал он. — Ты уже бьёшь меня сумкой. Это прогресс. Значит, ты достаточно расслаблена для встречи с родителями. — Это не расслабленность. Это агрессия. — В нашей семье это одно и то же. Поехали. Дом родителей Даниэля находился в маленькой деревушке недалеко от Монреаля. Дом был деревянный, с белой верандой и креслом-качалкой. На крыльце стояла тыква. На окнах висели гирлянды из сушёных апельсинов. Из трубы шёл дым. — Это здесь, — сказал Даниэль, паркуя машину. — Я не готова. — Ты готова. Он взял её за руку и повёл к дому. Она шла, как на эшафот, — с прямой спиной и лицом человека, который уже попрощался с жизнью. Дверь открылась раньше, чем они успели постучать. На пороге стояла пожилая женщина — невысокая, с мягкими чертами лица, в фартуке, испачканном мукой. У неё были такие же светлые глаза, как у Даниэля, и такая же улыбка — широкая, открытая, с морщинками в уголках глаз. — О! — она всплеснула руками. — Вы приехали! А я как раз закончила с пирогом! Ну, почти закончила. Он ещё в духовке. Но он уже пахнет. Чувствуете? Из гостиной вышел пожилой мужчина — высокий, с седыми висками, в смешном свитере с узором из оленей. Олени были кривыми, явно ручной вязки. В руках он держал газету и очки. — Ну? — спросил он. — Что за шум? Даниэль обнял Лиару за плечи и сказал, глядя на родителей с той самой улыбкой, которую она любила больше всего: — Мам, пап, знакомьтесь. Это Ли. Моя девушка. Переводчица. Знает птиц из четырёх букв. Умеет бросаться подушками. Готовит омлет хуже меня, но это не точно. И вообще — она лучшее, что со мной случилось. Повисла пауза. Длилась она ровно секунду, но Лиаре показалось, что прошла вечность. А потом мадам Лавуа сказала: — Ну наконец-то! И заключила Лиару в объятия, от которых пахло мукой, корицей и тыквенным пирогом. — Мы уж думали, он никогда никого не приведёт, — добавила она, отпуская Лиару и отступая на шаг, чтобы рассмотреть её. — Вы красивая. И свитер хороший. Жёлтый вам идёт. — Спасибо, — пробормотала Ли, всё ещё не веря, что её не выгнали с порога. Месье Лавуа подошёл ближе, поправил очки и посмотрел на неё изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на сына. Потом снова на нее. — Добро пожаловать. Он пожал ей руку — крепко, по-мужски, — и добавил: — Надеюсь, вы любите пирог. — Я люблю пирог, — сказала Лиара. — Тогда мы поладим. Ужин прошёл на удивление легко. Мадам Лавуа действительно испекла тот самый тыквенный пирог, и он оказался именно таким, каким его описывал Даниэль, — с хрустящей корочкой и нежной начинкой. Месье Лавуа рассказывал истории из детства сына — как тот пытался дирижировать хором из соседских кошек, как разбил окно, играя в бейсбол, как заявил в пять лет, что станет "либо врачом, либо музыкантом, либо регулировщиком". — Регулировщиком? — переспросила Лиара. — Ему нравились жезлы, — пояснила мадам Лавуа, подкладывая ей добавку. — Он думал, что это дирижёрские палочки. Очень расстроился, когда узнал правду. — Зато потом я нашёл радио, — сказал Даниэль. — Там тоже можно махать руками. Лиара смеялась. Она не ожидала, что будет смеяться. Она ожидала допроса, пристрастных взглядов. Но никто не спросил, сколько ей лет. Никто не посмотрел на неё косо. Мадам Лавуа интересовалась, как она выучила португальский. Месье Лавуа спросил, действительно ли она знает всех птиц из четырёх букв. — Ибис, — сказала Лиара. — И гусь. — Гусь — это отлично, — кивнул месье Лавуа. — Практичная птица. Вкусная. Особенно с яблоками. После ужина они сидели в гостиной. Даниэль играл на старом пианино — что-то простое, что он сочинил, кажется, прямо на месте. Мадам Лавуа вязала. Месье Лавуа задремал в кресле с газетой на коленях. Ли сидела на диване, подобрав ноги, и чувствовала, как напряжение уходит из плеч. — Знаете, — сказала пожилая женщина, не отрываясь от вязания, — когда Даниэль рассказал нам о вас по телефону, я кое-что поняла. Он говорил о вас со светом в голосе. С той же дурацкой интонацией. И я подумала: "Ну наконец-то". Мы уж думали, он так и останется холостяком с пластинками. — Я боялась, что вы... — начала Лиара и замолчала. — Что мы вас не примем? — мадам Лавуа подняла глаза от вязания. — Дорогая моя, мы всю жизнь принимали странности нашего сына. Вы — лучшая из его странностей. Как мы можем вас не принять? — И пирог вы едите с добавкой, — подал голос месье Лавуа, не открывая глаз. — Это важно. В этой семье едят с добавкой. Лиара улыбнулась и покачала головой. И вдруг поняла, что глаза у неё защипало. Наверное, от камина. Или от дыма. Или от того, что она впервые за много лет сидела за семейным столом и чувствовала, что её ни о чём не судят. Когда они уходили, мадам Лавуа сунула ей в руки контейнер с остатками пирога. — Это вам. На завтрак. — Спасибо, мадам. — Вам спасибо. Он счастлив — это самое главное. Лиара не нашла, что ответить, поэтому просто кивнула. В машине, когда они ехали обратно в Монреаль, она держала контейнер на коленях и смотрела в окно. Там пролетали тёмные поля и редкие огни ферм. — Ну что? — спросил Даниэль. — Было не так страшно? — Было... хорошо. Она улыбнулась и прижалась плечом к его плечу. Контейнер с пирогом грел колени. Машина мягко катилась по ночной дороге. Где-то впереди был Монреаль, а за ним — всё остальное. И впервые за долгое время всё остальное не имело значения.