Nirvana du bleu de Montréal

Пятнадцать шагов от фонарного столба до её двери — он преодолел их быстрее, чем успел подумать. А думать ему сейчас было противопоказано. Думать — значит сомневаться, взвешивать, искать правильные слова. А правильных слов не существовало. Лиара не обернулась. Просто вошла в дом и оставила дверь приоткрытой. Он вошёл следом. Дверь закрылась с мягким щелчком. В прихожей было тесно. Их было слишком много для этого маленького пространства — двое мокрых, замёрзших, злых и растерянных людей, которые два месяца избегали друг друга. С его волос капало на пол. Лужа под ногами росла с каждой секундой. — Зачем ты пришёл? — спросила она, скрестив руки на груди. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — Я стоял под дождём два часа! — он не сдерживался, и голос его эхом отразился от стен прихожей. — Два месяца я не мог понять, что случилось. Ты исчезла. Просто взяла и исчезла. А теперь спрашиваешь, зачем я пришёл? — Я не исчезла. Я просто перестала приходить. — Это одно и то же! — он шагнул вперёд, и лужа под ногами хлюпнула. — Ты проходила мимо, как будто я пустое место! Ты даже не смотрела в мою сторону! — А ты что, ждал приглашения? — она тоже повысила голос. — Ты думал, я сама приду? После того, что ты сделал? — А что я сделал?! — он развёл руками, и с рукава полетели брызги на стену. — Я сказал правду! Я сказал, что люблю тебя! Это что, преступление? За это теперь вычёркивают из жизни? — Ты не понимаешь! — Так объясни! — он почти кричал, и эхо гуляло по коридору. — Объясни мне, Ли! Без загадок! Без кроссвордов! Что я сделал не так? Чем я тебя обидел? Что мне нужно было сделать — промолчать? Сделать вид, что ничего не чувствую? Я так пробовал! Месяцами пробовал! Не получилось! Вот он я — мокрый, злой и всё ещё люблю тебя! Объясни, почему это плохо! — Дело не в тебе! — А в ком? — Во мне! Дело во мне, Даниэль. Всегда было во мне. Он замолчал. Она тяжело дышала, прижав ладонь ко лбу. Лампочка над ними мигала — старая, с перегорающим контактом. С улицы доносился шум дождя. — Тогда скажи, — он понизил голос. — Что с тобой? Что такого в тебе, что ты не можешь быть со мной? Она опустила руку. Посмотрела на него. — Мне сорок лет. Он моргнул. — Что? — Мне сорок. А тебе тридцать. Десять лет разницы. Ты на десять лет младше. Повисла пауза. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Лампочка мигала. Дождь стучал по крыше. А потом он сделал то, чего она совершенно не ожидала. Он усмехнулся. Не зло, не обидно — а так, будто ему только что сказали, что дважды два — пять, и он не знает, плакать или смеяться. — Это всё? — Что значит "это всё"?! — Я думал, ты скажешь, что ты замужем. Или что ты шпионка. Или что у тебя аллергия на меня. А это... — он махнул рукой. — Десять лет. Пф. — Не "пф"! Это серьёзно! — Конечно, серьёзно. Очень серьёзно. — Он шагнул к ней, сократив расстояние до минимума. — И поэтому ты два месяца пряталась? Поэтому проходила мимо, глядя в другую сторону? Поэтому вернула коробок? — Да! Потому что это важно! Потому что через десять лет тебе будет сорок, а мне пятьдесят. Ты будешь в расцвете, а я буду... — Кем? — он наклонил голову. — Старушкой? — Не смейся! — А я и не смеюсь. — Он поднял руку и легонько ткнул её пальцем в лоб. — Всё. Теперь ты официально старушка. С этим ничего не поделаешь. — Ты что... — Старушка. Буду так тебя называть. Привыкай. — Лавуа, ты идиот. — Возможно. Но ты два месяца пряталась от меня. Кто из нас глупее? Она хотела ответить, но он снова её перебил — на этот раз без слов. Просто взял её лицо в ладони и поцеловал. Она замерла на секунду — ровно на одну секунду, — а потом ответила. Её пальцы вцепились в его мокрую футболку, а губы были тёплыми и пахли дождём. Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Он всё ещё держал её лицо в ладонях. — Вот, — сказал он. — Теперь можешь кричать дальше. — Я не буду кричать. — Почему? — Потому что ты мокрый. И я мокрая. И это глупо — орать в прихожей, когда с нас течёт на пол. — Согласен. Давай орать в гостиной. — Лавуа. — Шучу. Душ, чай, омлет. Всё по плану. — У тебя есть план? — Теперь — да. Она закатила глаза, но губы дрогнули в улыбке. — Иди в душ первый. Я пока найду тебе сухую одежду. — У тебя есть мужская одежда? — У меня есть футболка, которую я украла у двоюродного брата. Но она, скорее всего, тебе будет мала. — Насколько мала? — Увидишь. Она ушла в спальню, а он — в ванную. Через десять минут он вышел оттуда в футболке с надписью "Jazz Festival 1973", которая заканчивалась где-то на середине живота. Лиара, уже переодевшаяся в сухой свитер, окинула его взглядом и удовлетворённо кивнула. — Идеально. — Я похож на пугало. — Ты похож на человека, который проиграл спор с собственной гордостью. — Это было totally. — Ты вставил английское слово в французскую фразу. Ты точно в порядке? — Нет. Я влюблён. Это разные вещи. Она покачала головой и скрылась в ванной. Он остался на кухне. Чайник закипел. В холодильнике нашлись яйца, сыр, масло и хлеб. Через пятнадцать минут на сковороде шкворчал омлет. Края, как обычно, немного подгорели, но он решил, что это не брак, а "карамелизация". В конце концов, в кулинарии нет мошенничества. Есть творческая интерпретация. Когда Лиара вышла из душа — в халате, с мокрыми волосами, которые снова стали рыжими и начали закручиваться в кудри, — он уже раскладывал ужин по тарелкам. — Омлет а-ля Лавуа, — объявил он. — Края карамелизированы. — Ты опять его сжёг. — Я его творчески интерпретировал. — Ты говорил это про соус. — Соус был другой случай. Там была катастрофа. Здесь — контролируемая ситуация. Она попробовала. Прожевала. Сделала глоток чая. — Съедобно. — Это лучший комплимент в моей жизни. — У тебя была грустная жизнь. — Теперь — нет. Они сели на диван. Она — с ногами, завернувшись в плед. Он — рядом, слишком близко, но теперь это было нормально. Теперь это было правильно. — Знаешь, — сказала она, глядя в свою кружку, — я думала, ты уйдёшь. — Когда? — Когда узнаешь. Про возраст. — Ли, мне всё равно, сколько тебе лет. Мне важно, что ты — это ты. Что ты ворчишь, тыкаешь меня, знаешь птиц из четырёх букв и ненавидишь статьи про пшеницу. Мне важно, что когда ты ложишься мне на колени, мир становится тише. Что когда ты смеёшься, я тоже смеюсь. Остальное — детали. Десять лет — это просто число. Как нота. Как буква в кроссворде. Она ничего не значит без контекста. А контекст — это ты. И я. И этот дурацкий диван. И чай, который ты опять не допила. — Я допью. — Ты всегда так говоришь. А потом чай остывает, и я его выпиваю. — Ты пьёшь мой чай? — Конечно. Кто-то же должен. Она пихнула его локтем. Он пихнул её в ответ. Потом она, не спрашивая, положила ноги ему на колени. Он тут же положил руку ей на щиколотку. — Так, — сказал он. — Начинаем осмотр. — Что? — Ноги. Две штуки. Пятки на месте. Пальцы тоже. Всё в комплекте. — Ты считаешь мои пальцы? — Да. Один, два, три, четыре, пять. На этой тоже пять. Удивительное совпадение. — У большинства людей пять пальцев. — У большинства людей нет такой реакции на щекотку. — Он провёл пальцем по её пятке, и она дёрнулась. — Прекрати! — Не могу. Это научный эксперимент. Я проверяю гипотезу. — Какую гипотезу? — Что если я пощекочу твою пятку достаточное количество раз, ты в конце концов перестанешь бросаться подушками. — Это не работает. — Жаль. Тогда попробую другую. — Какую? — Что если я буду называть тебя старушкой, ты привыкнешь и перестанешь обижаться. — Это тоже не работает. — Ты только что не бросила в меня подушку. Прогресс. Она ткнула его пяткой в живот. Он охнул, но ногу не отпустил. — Это был удар, — констатировал он. — Это была самооборона. — От слова? С каких пор слова требуют самообороны? — С тех пор как ты начал их использовать. — Я использую слова с трёх лет. До этого я использовал жесты и нечленораздельные звуки. Мама говорила, это было ужасно. — Мама была права. — Мама всегда права. Это часть материнского контракта. Она фыркнула. Он продолжал держать её за щиколотку, и это было странно приятно — его тёплая ладонь на её коже, его дурацкие шутки, его мокрая чёлка, которая уже начала завиваться. Всё это было до абсурда обыденным и до абсурда правильным. — Знаешь, о чём я жалею? — спросила она вдруг. — О чём? — О том, что не сказала тебе раньше. — Про возраст? — Да. Я думала, ты... не знаю. Испугаешься. Или передумаешь. Или посмотришь на меня по-другому. — Как я могу посмотреть на тебя по-другому? Ты — это ты. Если я закрою глаза, я не увижу твой возраст. Я услышу твой голос. Почувствую твой запах. Вспомню, как ты зажгла спичку в темноте. Какая разница, сколько тебе лет? — Разница есть. Ты просто не хочешь её замечать. — Я не хочу её замечать, потому что её нет. Есть ты. Есть я. Есть этот диван. Есть омлет, который я почти не сжёг. Есть чай, который уже остыл. Что ещё нужно? Она не ответила. Просто смотрела на него. На его дурацкую футболку. На его спутанные волосы. На его уши, которые всё ещё были немного красными. — Ладно, — сказала она. — Что "ладно"? — Ладно. Ты выиграл. — Я выиграл? Что именно? — Меня. Мои сорок лет. Мои пятки. Мою коллекцию пластинок, которую ты ещё не видел. Всё. — У тебя есть коллекция пластинок? — Есть. Маленькая. Но там есть Эдит Пиаф. — Та самая? — Та самая. Которую ты ставил в эфир. — Я женюсь на тебе ради этой пластинки. — Только ради пластинки? — И ради омлета. Ты умеешь готовить омлет? — Лучше, чем ты. — Тогда точно женюсь. Она засмеялась. И он засмеялся. И дождь за окном наконец кончился. — Хочешь ещё чаю? — спросила она. — Да. Зелёного. — Сейчас сделаю. Она встала — он нехотя убрал руку с её ноги — и пошла на кухню. Заварила чай. Налила две кружки. Его — с трещиной на ободке, которую он всегда выбирал. Свою — целую, но менее любимую. Когда она вернулась в гостиную, он спал. Сидел на диване, откинув голову на спинку, и спал. Футболка задралась, открывая полоску живота. Рот приоткрыт. Волосы, уже почти сухие, упали на лицо. Лиара поставила кружки на стол и остановилась. Просто стояла и смотрела. На его ресницы. На его руки, которые всё ещё лежали на коленях. Она наклонилась и осторожно убрала прядь волос с его лица. Он не проснулся. И накрыла его пледом. Подоткнула края. На секунду задержала ладонь на его плече. — Спи, Лавуа. Он не ответил. Только вздохнул и чуть улыбнулся во сне. Она взяла свою кружку, выключила свет и пошла к себе. И это было правильно. И это было хорошо. И за окном, на мокрой ветке, чирикнула какая-то ночная птица. Кажется, ибис. Или гусь. Теперь это было неважно.