Партия на четверых

***

Вечер опустился на город внезапно, укутав улицы серой, сырой дымкой. Университетские коридоры опустели, оставив после себя лишь гулкую тишину. Для Ольги этот день тянулся бесконечно. Каждый раз, когда в коридоре хлопала дверь или слышались шаги, её сердце испуганно замирало. Она вздрагивала от каждого телефонного звонка, боясь увидеть на экране имя Вадима. Но он больше не искал встреч. Тот единственный, полный невыразимой тоски взгляд, который они разделили в суматохе ректората, остался их последней точкой соприкосновения за день. Вернувшись домой раньше мужа, Ольга сразу прошла на кухню. Ей нужно было занять руки, забить голову простыми, механическими действиями, чтобы не сойти с ума. Она решила приготовить ужин, тот самый яблочный пирог, который так любил Иван. Кухня, залитая мягким светом янтарной люстры, всегда была её тихой гаванью. Но сегодня это пространство казалось чужим, почти враждебным. Ольга чистила яблоки, а нож в её пальцах подрагивал. Раздался звук поворачивающегося ключа в прихожей. Женщина вздрогнула, едва не порезав палец. Обычно возвращение Ивана домой проходило по одному и тому же устоявшемуся, прохладному сценарию. Последние несколько лет он был отстраненным, вечно погруженным в свои мысли, книги и бесконечные университетские вопросы. Он заходил молча, сухо кивал Ольге, бросал портфель и сразу уходил в свой кабинет, избегая лишних прикосновений и разговоров. Их брак давно превратился в вежливое сосуществование двух соседей. Москвина привыкла к этому холоду и научилась жить в нем. Но сегодня всё было иначе. — Оленька, я дома! — громко, с непривычной, почти мальчишеской радостью крикнул Иван прямо из коридора. Ольга замерла у стола с ножом в руке. Он вошел на кухню. Его лицо еще хранило следы утренней усталости, но глаза светились странным, лихорадочным теплом. Вместо того чтобы пройти мимо, Иван целенаправленно подошел к ней со спины. Его руки мягко притянули её за талию, прижимая к себе. Он уткнулся носом в её шею, шумно вдыхая запах её волос. — М-м-м, пирог? — Иван тихо рассмеялся, и это ласковое, интимное объятие заставило Ольгу внутренне содрогнуться. — Оленька, какое же ты у меня чудо. Я так соскучился за день. И голова, слава богу, прошла. Женщина застыла, не зная, куда деть руки. Это внезапное проявление нежности, о котором она втайне мечтала последние годы, сейчас казалось изощренной пыткой. Москвин чувствовал себя виноватым за свою вчерашнюю глупую ревность, его подозрения полностью рассеялись после разговора с Вадимом и теперь он пытался компенсировать годы своей отстраненности этой запоздалой, удушающей заботой. Ей казалось, что муж должен почувствовать по её натянутому, как струна, телу, по чужому запаху, который, как ей казалось, всё еще въелся в её кожу, что она уже совершила предательство. Что внутри неё всё выжжено дотла. — Да… скоро будет готово. — через силу выдавила она, пытаясь высвободиться из его рук под предлогом того, что ей нужно нарезать яблоки. Но Иван не отпускал, он лишь крепче прижал её к себе, ласково поглаживая по животу. — Ты какая-то бледная сегодня, Оль. — тихо заметил он и в его голосе прозвучала искренняя, непривычная забота. — Всё ещё из-за Лизы переживаешь? Хочешь, я ей сам позвоню? Поговорим по-семейному. — Нет-нет, не надо. — слишком быстро, почти испуганно перебила она. — Ей сейчас нужно побыть одной. Всё нормально. Просто… устала на работе. Тяжелый понедельник. — Ну хорошо. — Иван наконец отпустил её, но на прощание ласково прикоснулся губами к её виску. — Я быстро в душ и за стол. Когда он вышел, Ольга опустила голову на сложенные руки. Эта неожиданная нежность мужа, его ласковые слова и теплые прикосновения были невыносимее любого скандала. Она так долго ждала от него этого тепла, но оно пришло слишком поздно — теперь, когда её губы всё еще помнили прикосновение поцелуя другого мужчины. Ольга ещё несколько секунд стояла, не поднимая головы. Затем медленно выпрямилась и снова взяла нож. Яблоки перед глазами расплывались. Она механически дорезала их, поставила пирог в духовку и, опершись ладонями о столешницу, закрыла глаза.

***

В это же самое время на другом конце города, в элитном жилом квартале, в квартире Казанцевых царила совершенно иная атмосфера. Здесь не пахло пирогами. Большая, обставленная дорогой дизайнерской мебелью квартира дышала ледяной, стерильной пустотой. Вадим сидел в гостиной, не зажигая верхний свет. В его руке был стакан со льдом и каплей виски, к которому он почти не прикасался. Надежда вышла из спальни. На ней был безупречный домашний шелковый костюм глубокого изумрудного цвета. На её лице не было и следа дневной усталости или вчерашнего гнева. Она выглядела как королева, готовая к долгой, изнурительной осаде. Она прошла к бару, налила себе сухой херес и села в кресло напротив Вадима. Между ними легло осязаемое, тяжелое молчание — молчание двух умных, опасных людей, которые знают друг о друге слишком много. — Как прошел день, Вадюша? — мягко, с легким ядом в голосе спросила Надежда, пригубив вино. — Как наш ректорат? Все на месте? Все… здоровы? Казанцев медленно повернул к ней голову. Лунный свет из панорамного окна обрисовал его резкий профиль и ту самую царапину на щеке, которую ночью она и не заметила. Но он не пытался её скрыть. — Всё как обычно, Надя. Без происшествий. — ровно ответил он. — Да? А мне показалось, что у тебя сегодня на редкость… задумчивый вид. — она скользнула взглядом по его щеке и её губы тронула холодная, торжествующая усмешка. — Какая интересная царапина. Где это ты так приложился, дорогой? Неужели на рыбалке веткой зацепило? Или… рыбка оказалась слишком капризной и пустила когти? Мужчина даже не дрогнул. Он медленно сделал глоток виски, глядя жене прямо в глаза. — Надя, давай опустим этот дешевый сарказм. — его голос был тихим, но в нем прозвучала сталь. — Мы свободные люди в рамках одного общего договора под названием «наша семья». Зачем устраивать этот цирк? Надежда медленно поставила бокал на столик. Её взгляд мгновенно заледенел, а маска светской любезности сползла, обнажив хищный оскал карьеристки. — Свободные люди, говоришь? — тихо, с расстановкой произнесла она, подаваясь вперед. — Нет, Вадим. Свободным ты будешь тогда, когда я этого захочу. А пока твое положение в университете и твои будущие перспективы в Федерации напрямую зависят от моего расположения и от звонков моих покровителей. Она сделала паузу, наслаждаясь тем, как напряглись его плечи. — Я не собираюсь терпеть твои интрижки с этой серой, закомплексованной Ольгой. Она — пустое место. И если ты из-за своей внезапной «любви» решишь испортить мне репутацию или сорвать наш брак по контракту… я уничтожу её. Слышишь меня? Смешаю с грязью так, что её уволят из университета с волчьим билетом, а её святоша-муж узнает обо всех деталях ваших чувств. Подумай об этом, когда в следующий раз решишь подойти к ней в коридоре. Надежда поднялась, бросив на него презрительный взгляд и не спеша пошла обратно в спальню. Казанцев остался сидеть в темноте. Его пальцы сжали стакан с такой силой, что стекло жалобно звякнуло. Он не боялся за себя. Но слова Надежды подтвердили его самые страшные думки, Ольга была под прицелом. И теперь его задача усложнялась стократно. Ему нужно было защитить её.

***

После тех тяжелых, удушающих разговоров, которые разыгрались в обоих домах, оставаться в четырех стенах стало физически невозможно. Воздух в гостиных казался отравленным ложью, недомолвками и запоздалым, фальшивым теплом. Иван, разнеженный ужином быстро уснул на диване перед телевизором. Для Ольги его мерное, спокойное дыхание стало сигналом к бегству. Внутри неё всё горело от противоестественного напряжения. Ей отчаянно, до боли нужно было проветриться и сбросить с себя эту неприязнь прикосновения ее мужа. Наспех, стараясь не шуметь, она натянула теплый спортивный костюм, бросила в старую спортивную сумку запасную одежду, фигурные коньки и тихо выскользнула из квартиры в сырую осеннюю прохладу. Казанцев тоже не смог остаться в ледяном великолепии своей квартиры. Слова Надежды о шантаже и разрушении их жизней эхом отдавались в его голове. Он не думая завел машину и просто поехал по ночным улицам, смываемым дождем, без цели и направления, пытаясь унять глухую ярость. Город мелькал за окном размытыми неоновыми огнями. В какой-то момент, повинуясь интуиции или простому знанию её некоторых привычек — когда-то вскользь, в редкие минуты откровений в университете, Ольга упоминала, что лед для нее всегда был единственным спасением от стресса. Вадим резко повернул к окраине, где светились огромные буквы Ледового дворца. Внутри огромной арены царил полумрак. Массовые катания давно закончились, а сейчас лед был предоставлен редким посетителям ночного сеанса. В воздухе пахло чистым морозным воздухом, срезанным льдом и прохладой. Огромный купол дворца тонул в темноте, а прожекторы выхватывали лишь идеально ровное, зеркальное белое полотно. Женщина была на льду одна. Она оставила на скамейке свою сумку. И осторожными движениями, коснулась льда. Секунда, вторая… и вот, она уже летела по кругу, развивая скорость. Звук её коньков резкий, чистый шорох стальных лезвий, режущих лед, эхом разносился под сводами пустого стадиона. Здесь, на этой холодной, безжалостной плоскости, она наконец чувствовала себя свободной. Здесь не было мужа с его внезапными порывами ласки и нежности, не было Надежды, не было удушающих рамок её правильной жизни. Был только лед, скорость и свист холодного ветра в ушах. Москвина закинула голову назад, прикрыв глаза. Её волосы, выбившиеся из наспех собранного хвоста, тяжелыми волнами летели за её плечами. Она заложила крутой вираж, наклоняя тело под опасным углом, почти касаясь льда кончиками пальцев. Каждое её движение было наполнено отчаянной, дикой грацией, криком души, которая устала молчать. Это был не просто прокат — это была исповедь. Мужчина бесшумно вошел на трибуны. Он не стал спускаться к борту, чтобы не напугать её. Он поднялся повыше, в спасительную тень верхних рядов и сел на пластиковое сиденье, затаив дыхание. Отсюда, сверху, Ольга казалась хрупкой птицей, запертой в огромной стеклянной клетке. Но в её движениях было столько скрытой силы, столько нежности и боли, что у Вадима перехватило дыхание. Он смотрел на то, как она взмывает в невысоком прыжке, как мягко приземляется, пуская из-под конька веер ледяных искр, как плавно скользит по прямой, раскинув руки, словно пытаясь взлететь. Мягкий свет прожекторов подсвечивал её раскрасневшееся от холода лицо, блестящие глаза и полуоткрытые губы, с которых срывались легкие облачка пара. В этот момент она была невероятна и ослепительно красива, без своих строгих костюмов, без маски безупречного проректора по учебной части. Настоящая, живая, чувствующая. Казанцев почувствовал, как внутри него разливается огромная, теплая волна любви, лишенной всякого эгоизма. Он смотрел на неё и понимал, что готов вечно сидеть в этой темноте, лишь бы она продолжала вот так свободно дышать и улыбаться своим мыслям. Он видел, как на её лице постепенно разглаживаются морщинки тревоги, как уходит напряжение из плеч. Лед лечил её, а он… он просто охранял её покой из темноты трибун, тайно любуясь каждым её шагом.

***

Ольга уходила со льда медленно, словно унося с собой частицу той морозной свободы, которую только что обрела в полете. В раздевалке было прохладно и пусто. Она скинула тяжелые коньки, откинула в сторону очки, стянула спортивный костюм и оставшись совершенно обнаженной, шагнула в душевую. Горячая вода хлынула тяжелыми, плотными струями, мгновенно окутывая белые кафельные стены густым, влажным паром. Ольга зажмурилась, подставив лицо под обжигающий поток. Волосы потемнели от влаги, облепив плечи и спину. Густое облако белого пара создавало иллюзию абсолютной защищенности. Здесь, за шумом воды, не было слышно криков совести. Снимая пальто, мужчина вошел в раздевалку через несколько минут, надеясь застать Ольгу там, чтобы поговорить. Но ее не оказалось. На деревянной скамье сиротливо лежала её спортивная сумка, рядом валялись очки, а чуть ниже стояли коньки, а из-за пластиковой двери душевой доносился приглушенный, монотонный гул падающей воды. В этот момент расчетливый, вечно контролирующий себя Казанцев перестал существовать. Повинуясь лишь безумному, сладкому притяжению, он откинул пальто и ботинки к конькам, толкнул дверь и вошел во влажное помещение. Он не стал снимать одежду. Прямо так, в тонкой хлопковой рубашке и темных брюках мужчина шагнул под рассеянные брызги горячей воды. Одежда мгновенно потемнела и тяжелым, мокрым шелком облепила его тело, но он этого даже не заметил. В тумане, сквозь пелену летящих капель, он видел её силуэт. Казанцев тихо подошел со спины. Его ладони, влажные и горячие, медленно легли на её мокрые плечи, скользя вниз по лопаткам. Ольга резко вздрогнула от неожиданного прикосновения, но из её груди не вырвалось ни звука. Сердце испуганно забилось о ребра, но паники не было. Она мгновенно, по самому теплу рук, по едва уловимому запаху парфюма, смешавшегося с влажным воздухом, поняла, кто стоит за её спиной. Она не попыталась вырваться. Напротив, её плечи дрогнули и она едва заметно откинула голову назад, принимая его присутствие. Мужчина наклонился к её уху. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её мокрую кожу. — Господи, Оля… — хрипло, сорвавшимся от избытка чувств шепотом произнес он и его ладони спустились к её талии, нежно очерчивая бедра. — Какая же ты красивая. Невероятная. И такая запретная… Этот лед, эти твои волосы… Я схожу по тебе с ума, слышишь? Женщина прикрыла глаза, слушая его признания, которые гулким эхо отражались от мокрого кафеля. На её губах вдруг появилась едва заметная, мягкая ухмылка облегчения и сладкого бессилия перед этой неизбежностью. Она так долго пыталась быть правильной, но сейчас, в этом шумящем потоке, вся её защита окончательно смылась водой. Она медленно развернулась в его руках, оказавшись лицом к лицу. Они стояли в пару сантиметрах друг от друга. Она — совершенно обнаженная, хрупкая, сияющая в капельках воды и он — полностью одетый, промокший до нитки, с прилипшей к телу рубашкой и брюками. Этот контраст был невероятно интимным и чувственным. Женщина резко подняла на него свои потемневшие, блестящие глаза. В них больше не было паники или страха, только глубокая, осознанная, взрослая нежность. Она скользнула взглядом по его лицу, задержавшись на царапине, а затем опустила руки на его грудь. Её пальцы, прохладные и влажные коснулись воротника его насквозь мокрой рубашки. Она медленно, не сводя с него пристального, завораживающего взгляда, потянула за край ткани и принялась расстегивать верхнюю пуговицу. Рубашка тяжело поддавалась, прилипая к пальцам, но это лишь делало их движения более медленными и тягучими. Вадим тяжело дышал, не шевелясь и боясь нарушить это волшебство. Ольга расстегнула вторую пуговицу, затем третью, мягко разводя края мокрой рубашки в стороны и обнажая его горячую, крепкую грудь. Её ладони скользнули внутрь, оглаживая его кожу, чувствуя, как под её пальцами бешено бьется его сердце. Её ухмылка сменилась мягкой, любящей полуулыбкой. Она опустилась чуть ниже. Её руки легли на его ремень. С тихим щелчком расстегнулась пряжка, затем пуговица на промокших брюках. Ольга действовала плавно, без суеты, полностью отдаваясь нахлынувшим чувствам, которые смывали все преграды и условности их прошлой жизни. Мокрая одежда, наконец, соскользнула на залитый водой кафель, оставив их лицом к лицу, кожа к коже под нескончаемым, ласкающим потоком горячей воды. Вода смывала последние капли сомнений, превращая их объятия в нечто первозданное, чистое и лишенное всякой фальши. Горячая вода продолжала струиться по их телам, но этот бушующий поток больше не мог остудить их, он лишь раздувал пламя, которое они так долго и мучительно сдерживали внутри себя. Первая, отчаянная вспышка страсти не принесла успокоения, она лишь сорвала последние замки, превращая происходящее в завораживающий, чувственный танец. Казанцев не отпускал её ни на секунду. Его поцелуи менялись, отражая бурю, бушующую в его груди. Сначала они были жадными, лихорадочными, словно он пытался выпить её вздохи. Его губы скользили по её лицу, собирая капли воды с ресниц и щек, а затем возвращались к губам уже более глубокими, тягучими, собственническими поцелуями, от которых у Ольги кружилась голова. В этих ласках было столько невысказанного признания, столько накопленных чувств, что воздух в душевой казался раскаленным. Медленно, с невероятной, пьянящей нежностью Вадим изменил их положение. Он развернул женщину спиной к себе, бережно прижимая её лопатками к своей широкой, горячей груди. Ольга судорожно выдохнула, упираясь ладонями в мокрый кафель стены. Контраст между прохладой плитки под её пальцами и обжигающим теплом его тела, прижатого к ней сзади, заставил её выгнуться навстречу его рукам. Вадим обнял её за талию, его пальцы медленно поднимались выше, очерчивая ребра, лаская мокрую кожу. Его губы нашли её шею, он целовал чувствительную ложбинку у ключицы, медленно поднимаясь к мочке уха, обжигая её своим прерывистым, горячим дыханием. — Моя… господи, ты невероятная… — хрипло шептал он, а его голос вибрировал от переполнявших его чувств. Каждое его движение сзади было глубоким, сильным и одновременно трепетным. Этот новый ритм, рваный и страстный, лишал женщину последних крох рассудка. Она запрокинула голову ему на плечо, зажмурив глаза, чувствуя, как горячие струи душа заливают лицо. Её пальцы до боли сжимали его руки, а из груди то и дело вырывались тихие, прерывистые вскрики удовольствия, которые эхом разносились под кафельным куполом. В этой позиции она чувствовала себя хрупкой, полностью подчиненной его воле, но это подчинение приносило ей освобождение. Но Казанцеву было мало чувствовать её спиной. Ему жизненно необходимо было видеть её глаза, слышать её дыхание, чувствовать её ответную ласку. Он снова развернул её к себе лицом. Его темные глаза, почти черные от желания прожигали её насквозь. Одним плавным, сильным движением мужчина подхватил её под бедра, приподнимая над полом. Ольга послушно обвила его талию ногами, крепко обнимая его за шею влажными руками. Она оказалась полностью на весу, удерживаемая лишь его крепкими руками и силой их общего притяжения. Их поцелуи в этот момент стали отчаянными. Это было безумное, сладкое слияние губ. Вадим целовал её так, словно вымаливал прощение за ту боль, которую им ещё предстоит пережить и одновременно клялся в вечной верности. Ольга отвечала ему с той же неистовой страстью, её пальцы судорожно зарывались в его мокрые волосы, притягивая его лицо ближе, растворяясь в его силе без остатка. Толчки мужчины стали более частыми, мощными, ведомыми инстинктом безраздельного обладания. Ольга вскрикивала, пряча лицо в изгибе его шеи, прижимаясь к его возбужденному телу так плотно, словно пыталась слиться с ним воедино. Каждое движение отдавалось в её сознании яркой вспышкой, уничтожая сомнения. В этот миг она окончательно осознала, что она принадлежит этому мужчине и никакая сила в мире больше не сможет вернуть её обратно к прежней, другой жизни. Напряжение, копившееся между ними бесконечные, изнуряющие дни, достигло своего финала, стирая последние границы реальности. Ослепительная, чистая волна экстаза накрыла их одновременно, лишая сил и дыхания. Женщина судорожно сжала его плечи, пряча прерывистый выдох в изгибе его шеи, пока её тело содрогалось в изнуряющих, сладких спазмах. Вадим, глухо застонав, прижал её к себе с такой отчаянной силой, словно пытался спрятать их от всего остального мира. Время словно замедлило свой ход. Они стояли неподвижно, затерянные во влажном паре, согревая друг друга теплом остывающих тел и слушая, как медленно успокаиваются их сердца. Казанцев медленно протянул руку и выключил воду. Резкая, оглушительная тишина мгновенно заполнила душевую, сдавив виски и вернув их на землю. Слышно было лишь их прерывистое, тяжелое дыхание и то, как редкие капли лениво срывались со смесителя, с тихим звоном ударяясь о мокрый пол. Пар вокруг них начал медленно оседать, стекая по кафельным стенам. Мужчина осторожно отступил на шаг. Его взгляд, влажный и потемневший, скользнул по её лицу, ловя каждую деталь: раскрасневшиеся щеки, припухшие губы и влажные ресницы. Он взял с вешалки огромное, пушистое банное полотенце и бережно укутал в него Ольгу. Он мягко осушил её хрупкие плечи, прижал теплую ткань к её дрожащей спине, словно этим простым, заботливым жестом бережно возвращал её из прекрасного, далекого космоса обратно в реальный мир. Женщина прикрыла глаза, полностью доверяясь его рукам, чувствуя, как уходит былая паника, уступая место глубокому, умиротворяющему покою. Она куталась в полотенце, как в защитную броню, пока Вадим ласково убирал мокрые пряди волос с её лица. Он слегка приподнял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Одевайся, — тихо сказал Вадим. Его голос снова обрёл привычную мужскую твердость и собранность, но в самой глубине глаз осталось то мягкое, интимное сияние, которое отныне предназначалось только ей одной. Ольга кивнула, не поднимая глаз и вышла в женскую раздевалку. Её движения были медленными, почти грациозными. Она не спеша взяла полотенце, тщательно вытерла кожу, задерживаясь на каждом участке, словно стараясь продлить этот момент уединения, прежде чем вернуться к реальности. Мокрые волосы она собрала в высокий, чуть небрежный хвост и заколола заколкой, но пара непослушных прядей все равно выбились. Дрожащими пальцами она натянула чистую одежду, чувствуя, как холод ткани контрастирует с теплом, разливающимся по коже. Каждое движение выдавало робость, пробудившуюся заново, словно она впервые оказалась в этой ситуации. Она чувствовала его взгляд, а её щеки заливал нежный румянец, но этот взгляд Вадима, полный нежности и обещания, разгонял всякое смущение. Тем временем мужчина, замотанный в одно лишь полотенце, прошёл в мужскую по соседству часть раздевалки. Его взгляд упал на небольшую витрину с сувенирами акулят и полку с оставленными вещами. Он взял из стопки старые, но чистые спортивные штаны с широкими полосами и объемную толстовку с зубастой эмблемой. Сквозь мокрые волосы он быстро провёл пальцами, пытаясь их пригладить, и вернулся к Ольге. Она обернулась и невольно рассмеялась. Её смех прозвучал легко и искренне, которого она сама не слышала уже много лет. Вадим, обычно такой строгий и респектабельный, сейчас выглядел совершенно неуклюжим, но до невозможности очаровательным в этих немного коротких штанах и широкой толстовке, которая болталась на нём. — Ты выглядишь как… заправский болельщик. — она подошла к нему, поправляя воротник его толстовки, чтобы он хоть немного закрывал мокрую шею. — Это лучше, чем идти домой в одном полотенце и ловить недоуменные взгляды охранников. — усмехнулся он. Он осторожно коснулся её щеки, провёл большим пальцем по линии губ, задерживаясь на их нежной влажности. Ольга чуть откинула голову, прикрыв глаза и он, наклонившись, снова увлек ее в поцелуй. На этот раз он был не страстным, а нежным, ласковым, полным глубокого и безмолвного понимания. — Нам действительно пора. — оторвавшись от его губ прошептала она, чуть улыбнувшись. — Но как ты поедешь домой? Твои вещи насквозь мокрые… Она подняла на него взгляд, искренне беспокоясь только о нём. Это не было дежурным вопросом, это была интимная, почти домашняя забота, которая сейчас ощущалась совершенно естественно. Казанцев смотрел на неё несколько секунд, будто видел впервые. Её беспокойство о нём, её искренняя забота это было нечто новое, нечто, что он не получал уже очень давно. В этот миг он почувствовал не только безграничное счастье от её присутствия, но и тяжесть, опустившуюся где-то под рёбрами, предчувствие грядущих испытаний. Она ничего не знала. Ни о разговоре дома, ни о словах жены, ни о том, что переступив сегодня порог ледового дворца, он уже сделал выбор, последствия которого могли коснуться не только его. — Вадим. — тихо позвала Ольга, её брови слегка нахмурились. — Ты чего? — Ничего, всё хорошо. — он моргнул, прогоняя тяжелую тень, опустившуюся под рёбрами и заставил себя улыбнуться. Москвина не выглядела убежденной, но не стала настаивать. Видимо, почувствовала, что есть вещи, о которых сейчас лучше не спрашивать, но которые нужно просто принять. — Тогда надевай своё пальто и пойдем. — Слушаюсь и повинуюсь. — мужчина невольно усмехнулся и сделав шутливый поклон. Она закатила глаза, но поймала его игривый взгляд, а губах расцвела легкая, сияющая улыбка. Подобрав пальто с пола, Вадим накинул его на плечи. Ткань была прохладной, но почти сразу согрелась от его тепла тела. В раздевалке снова повисла оглушительная тишина. Ольга стояла совсем рядом, уже одетая, с собранными влажными волосами. На щеке осталась тонкая прядь, выбившаяся из заколки. Не думая, он протянул руку и осторожно заправил её за ухо. И снова это странное ощущение, будто вокруг никого больше нет. Только они вдвоем в этом маленьком, замкнутом пространстве. Весь мир, со всеми его проблемами и обязательствами, отступил, растворился. Остался лишь тонкий, трепещущий воздух между ними. — Что? — почти шёпотом спросила она, вглядываясь в его лицо. Он медленно покачал головой, не убирая ладони с её щеки. — Ничего. Просто… Договорить он не успел. В кармане его пальто, глухо и требовательно зажужжал телефон. Вибрация была долгой и прерывистой, так приходят тяжелые медиафайлы. Казанцев нехотя отстранился, коротко улыбнувшись Ольге достал аппарат из кармана. Экран вспыхнул в тускло свете раздевалки, осветив его лицо бледным синеватым светом. На дисплее висело уведомление от неизвестного номера. Никакого имени, только череда цифр и значок входящего сообщения с вложениями. Мужчина разблокировал экран. У Вадима резко похолодело внутри, а пальцы, сжимавшие пластиковый корпус телефона, мгновенно побелели от напряжения. Всё то мягкое, тёплое сияние, что секунду назад горело в его глазах, испарилось без следа. Лицо в одно мгновение превратилось в застывшую гипсовую маску. На экране одна за другой загружались три фотографии. На первом снимке, сделанном сбоку, из-за угла у входа, была изображена Ольга. Она быстро входила под стеклянный козырек Ледового дворца, прижимая к себе спортивную сумку. Время в углу кадра — 21:14. На втором фото сам Вадим. Снимок был сделан чуть позже. Он поднимался по бетонным ступеням дворца, воротник пальто поднят, лицо наполовину скрыто в тени, но узнать его не составляло труда. Время — 21:32. Но самым страшным было третье фото. Кадр был сделан в душевой, сквозь узкую щель приоткрытой двери. Несмотря на клубы пара, объектив камеры сфокусировался идеально. В рассеянном свете ламп были отчетливо видны они оба. Ольга совершенно обнаженная, прижатая спиной к кафелю, и Вадим, обнимающий её. Их тела переплетены, губы слиты в отчаянном поцелуе. Интимность, глубина и неопровержимость этого кадра били наотмашь. Это была не просто улика. Это был смертный приговор для их жизней. Под снимками нагло светилась короткая текстовая строчка: «Прекрасный прокат, Вадим Юрьевич. И финал очень… горячий. Было бы жаль, если бы эту галерею увидел Иван Иваныч или кто-то иной… Жду вас завтра в девять утра в кофейне в двух кварталах от вашего дома. Один». Воздух в раздевалке мгновенно стал удушающим. Мужчина почувствовал, как в висках застучала тяжелая, темная кровь. В его голове, привыкшей просчитывать ходы наперед, сейчас со звоном рушились все оборонительные схемы. Кто-то был там. Кто-то следил за ними, дышал тем же паром, нажимал на кнопку затвора, пока они сходили со ума от страсти. — Вадим? — женщина сделала шаг к нему, её голос задрожал от внезапной перемены в его осанке. — Вадим, что там? Это… Надя? — Никто. Обычный спам. — попытался соврать он, но его голос прозвучал слишком неестественно для человека, который секунду назад держал всё под контролем…