Партия на четверых

***

Шорох шин по мокрому асфальту убаюкивал, но внутри Казанцева звенела натянутая струна, острая, как лезвие. Он только что оставил Ольгу в безопасной тишине гостиничного номера, дождавшись, пока её дыхание станет ровным и глубоким, а измученный разум наконец утянет в спасительный сон. Теперь он ехал домой, в свой собственный ад, где его ждала женщина, способная на что угодно. Он включил телефон, едва выехав на шоссе. Экран тут же вспыхнул, осветив салон бледным светом и не успел мужчина положить аппарат на пассажирское сиденье, как воздух разрезала резкая, требовательная трель звонка. Надежда. Казанцев глубоко вдохнул, позволяя холодной маске абсолютного спокойствия привычно лечь на его лицо, скрывая бурлящую внутри раздражительность и нервозность. Он нажал на кнопку гарнитуры, готовясь к бою. — Да, Надя. — ровно произнёс он, стараясь, чтобы в его голосе не проскользнуло ни единой лишней интонации. — Вадюша, дорогой. — её голос, сочащийся ядом и наигранной заботой, зазвучал из динамиков, проникая под кожу. — Время первый час ночи. Где тебя носит? Мне казалось, после нашего разговора ты должен был мчаться домой, чтобы обсудить… наши дальнейшие перспективы, планы и действия. — Задержался в университете, Надюша. — спокойно, без тени эмоций ответил он, уверенно крутя руль. — Срочная проверка из Министерства требует кучи бумаг. Пришлось лично разгребать архивы и искать нужные отчеты. Уже еду, скоро буду дома. — Ну надо же, какой трудоголик. — тихо рассмеялась она, а в этом смехе звенел опасный, предупреждающий холод. — Что ж, жду. Поторопись, ужин остывает. В трубке раздались короткие гудки. Мужчина прищурился, вглядываясь в темную дорогу. Этот ласковый, почти домашний тон жены пугал сильнее любых открытых угроз. Казанцева никогда ничего не делала просто так. Если она приготовила ужин в первом часу ночи — значит, петля уже наброшена и она просто ждёт, когда он сам затянет её на своей шее.

***

Квартира встретила его стерильной, пугающей чистотой и мягким, обволакивающим светом янтарных люстр. Пахло запечённым мясом, дорогим вином и чем-то неуловимым, похожим на запах затаившейся опасности. Надежда ждала его в гостиной. Она сидела во главе массивного дубового стола, безупречная в своем домашнем шелковом костюме изумрудного цвета. Укладка не растрепалась ни на миллиметр, а на лице играла мягкая, гостеприимная улыбка, от которой по спине Вадима пробегал холодок. — Мой руки и садись за стол, ты, должно быть, ужасно голоден. — мягко произнесла она, разливая по хрустальным бокалам тёмно-рубиновое каберне. Её голос был ласковым, но в нем звучала несгибаемая власть. Казанцев молча подчинился. Напряжение в комнате было таким густым, что его можно было резать ножом, но они оба мастерски играли свои роли идеальных супругов. Надежда заботливо положила ему на тарелку сочный стейк с ароматными овощами-гриль, села напротив и пригубила вино, не сводя с него своего острого, сканирующего взгляда. Мужчина ел медленно, заставляя себя проглатывать каждый кусок, который казался ему безвкусным, как пепел. Его мозг лихорадочно прокручивал варианты, анализируя ситуацию. Наконец, он отложил нож и вилку, сделал глоток вина, чтобы прочистить горло и посмотрел на жену. — Спасибо, Надя. Всё было очень вкусно. А теперь давай ближе к делу. Я вижу, что ты не просто так ждала меня с ужином. Женщина тихо, изящно рассмеялась. В её глазах мелькнул огонёк азарта. Она поставила бокал, плавно потянулась к своему шелковому карману и достала телефон. — Ты всегда такой нетерпеливый, Вадик. — промурлыкала она, смакуя каждое слово. Она разблокировала экран, сделала пару нажатий и телефон скользнул по полированной поверхности стола в его сторону. Вадим опустил взгляд. На экране, освещая его лицо бледным светом, светилась та самая фотография. Кадр, сделанный через матовое стекло душевой ледового дворца. Силуэты Ольги и его самого, переплетенные в страстном объятии под струями воды. Неопровержимое доказательство. — Ну? — Надежда склонила голову набок, а её глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки. — Не хочешь мне ничего сказать, дорогой муж? Как тебе вчерашний сеанс катания? Жарко было? Ты ведь такой мерзляк. Вадим почувствовал, как внутри нарастает раздражение, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно откинулся на спинку стула, сохраняя абсолютное, почти безразличное хладнокровие. Его голос, когда он заговорил, был тихим, ровным и пугающе спокойным. — И что это, по-твоему, Надя? Женщина не ответила сразу. Она медленно перевела взгляд на бокал, любуясь игрой света в густом вине, словно рассматривала произведение искусства. Её спокойствие было куда страшнее криков или битья посуды. — Что это, по-твоему? — повторил Вадим, глядя на экран телефона, где их с Ольгой близость была запечатлена с такой анатомической точностью, что у любого другого земля ушла бы из-под ног. Казанцев медленно пододвинул телефон обратно к жене, кончиками пальцев коснувшись холодного пластика. — Это — попытка манипуляции. — произнес он, а в его голосе прозвучало лёгкое, едва уловимое пренебрежение. — Ты ведь знаешь, что в современном мире можно нарисовать любую картинку. Нейросети творят чудеса, Надя. Твоя «информаторша», эта девчонка, решила, что может заработать на твоей мнительности. Ты действительно позволила себе купиться на эту дешевую провокацию? Женщина замерла. Её улыбка никуда не делась, но глаза стали совершенно стеклянными. — Фотомонтаж? — она переспросила, словно пробуя слово на вкус. — Ты правда собираешься разыгрывать картину«это не я»? Вадим, мы с тобой женаты десять лет. Я знаю каждую родинку на твоем теле. Я знаю, как ты держишь голову, когда целуешь. Я знаю этот ритм… Она вдруг резко подалась вперед и её голос упал до ядовитого шепота. — В этом кадре ты смотришь на неё не как коллега. Не как проректор на коллегу. Ты смотришь так, как никогда не смотрел на меня. Даже в день нашей свадьбы. Ты выглядишь живым. Почти… человечным. Это оскорбительнее любого доказательства измены, Вадим. Казанцев позволил себе короткий смешок. Он чувствовал, как внутри него пульсирует риск, но профессиональный инстинкт брал верх — он должен был переломить этот сценарий прямо сейчас. — Ты видишь то, что хочешь видеть. — он демонстративно отодвинул свою тарелку. — Эта студентка, Колодина, вчера пыталась шантажировать меня. Она требовала деньги, угрожала этим самым компроматом. Я уж не стал ее подавлять окончательно, только из жалости к её молодости и глупости попросил отчислиться из университета. Видимо, она решила, что совсем бесстрашная. Сколько ты ей заплатила, Надя? Сколько стоил этот пакет состряпанных картинок? Женщина слегка растерялась. Она не ожидала, что он сам выставит её в роли заказчицы шантажа. Она прищурилась, лихорадочно обдумывая контраргумент, но Вадим уже встал, возвышаясь над столом. — Если ты хочешь подставить меня и Москвину, ради реализации брачного контракта… что ж, это твой выбор. — он небрежно указал рукой на телефон. — Только учти, как только эти фото покинут границы этого дома, в ход пойдет моё досье на твои консультации в Министерстве спорта по поводу тендеров на тот самый стадион. У меня есть все копии переводов. И тогда… мы уничтожим друг друга в тот же день. Ты к этому готова, дорогая? Надежда молчала. Тишина в комнате стала давящей, почти физически ощутимой. Она поняла, что муж поднял ставки до небес. Он блефовал или шел ва-банк, но он был готов сжечь всё дотла. — Ты не посмеешь. — выдохнула она, но в её глазах впервые промелькнула тень сомнения. — Попробуй. — ответил он, глядя на неё в упор. — А теперь, если твой ужин окончен, я пойду к себе. Мне нужно выспаться. Завтра тяжелый день. Он развернулся и пошел к двери, не оглядываясь. Его сердце колотилось где-то в горле, ладони были мокрыми от напряжения, но он не позволил себе дрогнуть. Он только что поставил на кон всё, что имел, защищая женщину, которую даже не мог сейчас обнять. Зайдя в спальню, он заперся на ключ. Его руки наконец предательски задрожали от переизбытка эмоций. Он достал телефон и на мгновение замер, глядя на пустой экран — никаких сообщений от Ольги, никакой связи. Мужчина закрыл глаза, пытаясь представить её в том гостиничном номере, одну, в темноте и почувствовал, как к горлу подкатывает волна невыносимой тоски. Надежда осталась сидеть в столовой в полном одиночестве. Изумрудный шелк её домашнего костюма мягко переливался в теплом свете люстр, а в бокале всё так же темнело недопитое каберне. На тарелке Вадима сиротливо остывал недоеденный стейк. Она не двигалась несколько минут, глядя в одну точку на полированном дереве стола. На её лице не было паники. Напротив, оно постепенно разглаживалось, превращаясь в холодную, расчетливую маску. Казанцев думал, что прижал её к стене своим встречным компроматом по Министерским тендерам. Он думал, что его блеф сработал. «Ты защищаешь её. — мысленно произнесла Надежда и её губы искривились в ледяной, презрительной усмешке. — Какая глупость, Вадик. Ты готов сжечь собственную карьеру, раскрыть карты, стать никем и все ради нее? Глупость, это не Казанцев. А может это замысел против меня? Точно! Есть же обратная сторона договора». Надежда прекрасно понимала нынешние риски, теперь действительно опасно — в случае чего Вадим потянет её за собой, а терять свои связи и влияние из-за его интрижки она не собиралась. Но это не значило, что она отступит. Надежда Казанцева никогда не проигрывала. Ей просто нужно было сменить тактику. Зачем пачкать собственные руки и рисковать положением, если можно направить чужую, разрушительную силу в нужное русло? В её голове мгновенно созрел новый, виртуозный и беспощадный план.

***

Будильник беззвучно завибрировал под подушкой Вадима в пять тридцать утра. Он мгновенно открыл глаза, словно и не спал вовсе. В спальне их огромной квартиры царил серый, промозглый полумрак. За окном всё так же монотонно хмурилось небо, обещая еще один бесконечный дождливый день. Казанцев поднялся, бесшумно оделся и стараясь не издавать ни единого звука, вышел в прихожую. Он не стал заходить на кухню, не стал варить кофе. Квартира казался ему склепом, из которого нужно было бежать как можно скорее, пока не проснулась Надежда. Он аккуратно прикрыл за собой тяжелую входную дверь, сел в машину и выехал с территории двора, растворяясь в утреннем тумане. По дороге он остановился у маленькой круглосуточной пекарни на окраине города. Салон машины тут же наполнился одуряющим, уютным ароматом свежезаваренного капучино и теплых, только что вынутых из печи круассанов. Вадим держал стаканчики в подстаканнике, а это простое, обычное тепло согревало его пальцы. Вся эта сложная, смертельно опасная игра с женой, шантажисткой и Иваном сейчас отступила. В его мыслях была только Ольга. Он обещал вернуться утром. И он ехал выполнять это обещание.

***

В номере отеля Ольга проснулась от бледного, холодного света, пробивающегося сквозь щель в тяжелых шторах. На секунду её сковал привычный, парализующий страх. Она не сразу поняла, где находится. Взгляд заметался по незнакомой комнате — белые простыни, минималистичный интерьер, чужие стены. «Ваня…» — мысленно вскрикнула она и её сердце испуганно забилось в ребра. Но затем память безжалостно, кадр за кадром, вернула ей события вчерашнего дня. Паническая атака на полу кабинета. Дождь в старом парке с бутылкой вина. Вадим, приехавший спасать ее из отделения. И его тихий, бархатный шёпот «Я люблю тебя, Оля». Москвина опустила взгляд на пустую половину постели. Вадима не было. На тумбочке одиноко белела записка, написанная его четким, стремительным почерком «Я скоро буду. Ничего не бойся». Она прижала листок к груди, чувствуя, как по телу разливается щемящая, болезненная нежность. Но вместе с этой нежностью внутри неё росло тяжелое, давящее чувство вины и страха перед будущим. Она понимала, что их прошлая жизнь разрушена. Что назад дороги нет. Вдруг у двери раздался тихий, знакомый писк электронной карты. Ольга инстинктивно сжалась, натягивая одеяло до самого подбородка, затаив дыхание. Дверь мягко приоткрылась и в номер вошел Вадим. На нём было всё то же пальто, слегка влажное от утренней измороси, но его лицо, уставшее, с темными кругами под глазами от бессонной ночи, мгновенно преобразилось, стоило ему увидеть её. В его глазах вспыхнуло чистое, облегченное и трепетное сияние, что у Ольги расцветала еле заметная улыбка. Он нёс в руках бумажный пакет из пекарни и два бумажных стаканчика, от которых поднимался легкий пар. — Проснулась? — тихо, почти шёпотом спросил он, закрывая дверь на замок. Москвина не ответила. Из её груди вырвался судорожный, прерывистый вздох облегчения и она просто протянула к нему руки, приспустив одеяло до уровня груди. Казанцев моментально поставил кофе и завтрак на столик, скинул пальто и в один шаг оказался возле нее. Он опустился на край постели и крепко, отчаянно прижал её к себе. Ольга уткнулась лицом в его плечо, судорожно вцепившись пальцами в его рубашку. Её тело снова мелко дрожало. Мужчина чувствовал, как сквозь тонкую ткань его рубашки просачивается её дрожь и как каждая такая волна отзывалась в его собственных костях. Он не разжимал объятий, утыкаясь носом в её волосы, которые всё ещё пахли вчерашним дождем и лёгким ароматом цветочного шампуня. Это была не просто близость — это было убежище, которое они выгрызли у судьбы зубами. Он медленно отстранился, чтобы видеть её лицо. Его ладони, широкие и горячие, бережно легли на её щеки, большими пальцами стирая влажные следы на коже. — Оля. — начал он и в его голосе, обычно уверенном и властном, сейчас звучала неприкрытая уязвимость. — Посмотри на меня. Она подняла взгляд. В глубине её глаз, несмотря на наступившее утро, всё ещё метались тени вчерашнего дня. Вадим видел, как она пытается собраться, как её губы подрагивают в попытке выдать хоть какую-то улыбку. — Что вчера прошло? Почему ты была выпившая? Все нормально? — заботливо расспрашивал он, понизив голос до почти интимного шёпота. Женщина медленно опустила взгляд на свои дрожащие пальцы, судорожно сжимающие край теплого одеяла. Она молчала несколько секунд и в этой тишине мужчина слышал только её прерывистое, тяжёлое дыхание. Когда она наконец подняла на него глаза, в них не было паники — там была глубокая, выжигающая изнутри тоска. — Мне стыдно, Вадим. — её голос прозвучал так тихо, почти беззвучно, словно она признавалась в самом страшном преступлении. — Мне так безумно, удушающе стыдно перед самой собой. Она судорожно вздохнула и горячая слеза покатилась по её бледной щеке. — Мне стыдно за то, что я совершила. Стыдно признаться в этом вслух. Двадцать лет я строила из себя образец порядочности, а то что произошло… я просто перечеркнула всё. Я предала Ивана. Каким бы холодным, каким бы сложным он ни был — он мой муж. Он доверял мне, а я растоптала это доверие в один миг. И теперь это чувство предательства сидит во мне и я не знаю, как от него избавится. Москвина закрыла глаза, а её плечи задрожали от беззвучных рыданий. — А Лиза? Что подумает моя дочь? Она всегда видела во мне идеальную мать, сильную, правильную женщину. Как я посмотрю ей в глаза, когда она узнает, что её мать разрушила семью ради другого мужчины? И самое страшное, Вадим… — она открыла глаза, в которых сейчас плескалось отчаяние пополам с горькой самоиронией. — Мне стыдно, что в своем возрасте я влюбилась как глупая, сумасшедшая девчонка. Потеряла голову, забыла про гордость, про разум. Прячусь по дешевым отелям, пью вино из горла на грязной скамейке в парке, вытаскивают из полиции… Это так жалко. Так нелепо. Я чувствую себя подростком, который запутался в собственных чувствах и сломал всё вокруг себя. Казанцев слушал её, а на его лице, вопреки её ожиданиям, медленно появилась теплая, бесконечно нежная улыбка. В этой улыбке не было ни капли насмешки — только глубокое, трепетное обожание женщины, которая сейчас обнажила перед ним свою душу, со всеми её шрамами и слабостями. Для него этот её стыд был самым чистым доказательством того, насколько живым и настоящим было её сердце. Он подался вперед, вновь мягко обнял её за плечи и прижал к себе. Мужчина нежно коснулся губами её мокрой от слез щеки, вдыхая её родной запах. — Глупая моя девочка… — тихо, с невыразимой лаской прошептал он, поглаживая её по спине. — Какая же ты глупая. Он отстранился на несколько сантиметров, заглядывая в её глаза. — Не смей стыдиться того, что ты чувствуешь, Оля. Никогда не стыдись любви. То, что ты называешь глупостью в твоем возрасте — это просто жизнь, которая наконец-то пробилась сквозь твой ледяной панцирь. Ты не предала Ивана, ты просто перестала предавать саму себя. Ты слишком долго жила ради других: ради мужа, ради Лизы, ради мнения коллег. Ты принесла свою жизнь в жертву чужому покою. Но это твоя жизнь, Оля! Единственная. И ты имеешь полное право быть счастливой, быть любимой и чувствовать себя живой. Тебе не перед кем оправдываться. Он взял её ладони в свои, согревая их своим теплом и его взгляд резко стал серьезным, сосредоточенным. В нем больше не было легкости, а только стальная мужская решимость. — Но сейчас мне нужно знать. — тихо, но очень твердо произнес он. — Чего ты хочешь на самом деле? Расскажи мне, без страха и без оглядки на приличия. Мне нужно понимать, с чем именно нам придется столкнуться. Ольга долго молчала, вглядываясь в их переплетённые пальцы. В её глазах, ещё мгновение назад полных горьких слёз, медленно проступало нечто новое — та самая тихая, зрелая сила, которую невозможно было сломать ни страхом, ни годами покорности. Она глубоко вздохнула, прижимаясь ладонью к его груди, чувствуя ровный, сильный стук его сердца. — Я не могу просто сбежать, Вадим. — тихо, но удивительно твёрдо произнесла она. — И я не могу возложить всю эту тяжесть на твои плечи, сделав вид, что я ни при чём. Это было бы слишком легко… и слишком трусливо с моей стороны. Она подняла на него свой прямой, очищенный взгляд. — Иван заслуживает правды. Мы прожили вместе двадцать лет и как бы всё ни сложилось, я должна сама прийти к нему и во всём признаться. Чего бы мне это ни стоило. Я должна выдержать этот разговор, расставить все точки и только потом… только после этого мы будем думать, что дальше. Я не хочу начинать нашу с тобой связь с очередного побега и лжи. Казанцев внимательно вглядывался в её лицо. Внутри него боролись два чувства: собственнический инстинкт мужчины, который хотел спрятать её от всего мира и лично решить все проблемы и глубокое, безграничное уважение к её честности, и силе. Её желание встретить проблему лицом к лицу вызывало у него почти благоговейный трепет. Он понимающе, одобрительно кивнул и поднёс её ладонь к своим губам, запечатлев на ней долгий, нежный поцелуй. — Если ты чувствуешь, что должна сделать это сама… я не стану тебе мешать. — мягко произнёс он. — Но знай, я буду рядом. В любую секунду, за любой дверью. Он тепло улыбнулся, мягко разряжая скопившуюся в воздухе обстановку и потянулся к прикроватной тумбочке. — А теперь… давай наконец поедим. Кофе, конечно, уже немного остыл, но круассаны всё ещё тёплые. Тебе нужно набираться сил перед новым днем. Мужчина протянул ей бумажный стаканчик с капучино и ароматную, воздушную выпечку. Они устроились прямо на постели, тесно прижавшись друг к другу под одним пуховым одеялом. В этой маленькой, залитой утренним полумраком комнате отеля было так тепло и уютно, а за окном, начавшийся дождь начал монотонно шуметь, создавая ощущение абсолютной изоляции от всего мира. Они завтракали медленно, делясь короткими, нежными взглядами и тихими фразами. Ольга сделала глоток кофе, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу и украдкой наблюдала за Вадимом. Он откусил кусочек своего круассана с шоколадом и в этот момент она заметила, как на его нижней губе осталась крошечная капелька тёмной начинки. В её глазах мгновенно вспыхнул озорной, тёплый огонёк. На мгновение забыв обо всех горестях, она робко, но невероятно интимно потянулась к нему. Её прохладные, нежные пальцы коснулись его лица и подушечкой большого пальца женщина медленно, дразняще стёрла сладкий след с его губы. Она не убрала руку сразу, ласково коснувшись пальцами его щеки. Нежно, застенчиво улыбнувшись, женщина опустила взгляд на его губы, а затем медленно, чертовски соблазнительно прикусила свою нижнюю губу, откровенно заигрывая с ним. Мужчина замер. Его глаза мгновенно потемнели, наливаясь густой, обжигающей страстью. Вся его напускная сдержанность и усталость испарились в секунду. В нём проснулся тот самый Казанцев — харизматичный, уверенный в себе хищник, который не упускал ни одной возможности взять своё. Он медленно поставил свой стаканчик с кофе на тумбочку, туда же отправился и недоеденный круассан. — Ольга Сергеевна… — вкрадчиво, с хриплой, пошлой усмешкой протянул он, придвигаясь к ней вплотную и лишая всякого пространства. Его ладони властно легли на её бедра под одеялом. — Вы сейчас очень сильно рискуете. Если вы продолжите так смотреть на меня и так искусно кусать свои великолепные губы, наш завтрак очень быстро закончится, даже не начавшись. Москвина тихо, смущённо ахнула, но в её глазах не было страха, а только пьянящий восторг. — Вадим… — попыталась шутливо запротестовать она, но он уже навис над ней, обжигая своим горячим дыханием. — Никаких Вадим. — шепнул он ей в самые губы, а его пальцы медленно поползли вверх по её бедрам, сжимая нежную кожу. — Боюсь, за такое дерзкое поведение в номерах полагается очень долгое, детальное и крайне нецензурное наказание. И поверь мне, шоколад на твоем теле будет смотреться гораздо лучше, чем на круассане. Ольга не успела ничего ответить — его губы накрыли её рот в требовательном и безумно горячем поцелуе, утягивая её на хлопковые простыни, а все мысли о проблемах и о завтраке окончательно растворились в этой вспыхнувшей силой страсти. Время словно растворилось в этом номере, потеряв всякие границы и смысл. Они целовались так долго и отчаянно, будто пытались изучить друг друга до потери пульса, дыша одним воздухом на двоих. Мужчина аккуратно, но невероятно властно подмял её под себя, нависая всем своим сильным, горячим телом. Он полностью контролировал каждое её движение, лишая её малейшей возможности отступить. Его губы буквально терзали её нижнюю губу, то жадно прикусывая её до легкой, сладкой боли, то успокаивая влажным касанием языка, заставляя Ольгу судорожно вздыхать прямо ему в рот. Его руки, сильные и обжигающие, скользили вдоль нижнего белья, очерчивая линию ребер, сжимая тонкую талию и спускаясь к бедрам. Он ласкал её медленно, истомно, сводя с ума, но при этом намеренно не переходил ту самую последнюю грань, удерживая себя на самом краю бездны. И эта сознательная сдержанность была для Ольги самой мучительной и прекрасной пыткой. Она плавилась под его ладонями, чувствуя, как разум окончательно отступает перед этой стихией. Однако сквозь туман сладкого наслаждения в её сознание всё настойчивее прорывался суровый голос реальности. Университет. Рабочий день. И самое главное разговор и объяснение с Иваном, на который она только что решилась. Если она сейчас растворится в Вадиме, у неё просто не останется сил и воли встретить эту проблему лицом к лицу. Москвина уперлась ладонями в его широкую, обжигающую грудь, пытаясь мягко, но настойчиво оттолкнуть его от себя. — Вадим… стой… — хрипло, задыхаясь от нехватки воздуха, прошептала она ему в губы. — Нам нужно… остановиться. Домой надо. На работу… мы опоздаем. Но Казанцев уже окончательно завёлся. В нём проснулась та самая дикая, первобытная страсть, которую невозможно было затушить простыми словами. Его дыхание было тяжелым, рваным, а глаза потемнели до черноты. Он проигнорировал её слабую попытку сопротивления, утыкаясь лицом в изгиб её шеи, оставляя на чувствительной коже влажные, горячие поцелуи, крепко сжимая её бедра. И именно в этот момент женщина всем своим телом, сквозь тончайшую ткань белья, отчетливо и остро почувствовала его жесткое и горячее возбуждение ниже пояса. Этот физический контакт подействовал на неё как разряд электрического тока. Вся сладость момента мгновенно смешалась с осознанием того, насколько далеко они зашли и как мало времени у них осталось. Москвина поняла, что если она сейчас не прекратит это, они не выйдут из этого номера до обеда, а её решимость признаться мужу сгорит в этом огне без следа. Ольга сделала глубокий, резкий вдох и с неожиданной для самой себя силой уперлась руками в его напряженные плечи, отторгаясь от него окончательно. Она разорвала поцелуй и заставила его приподняться. — Вадим, нет, всё! — прерывисто, но уже абсолютно твердо произнесла она, глядя в его затуманенные глаза и пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Нам действительно пора. Мы опоздаем, а мне… мне еще нужно собраться с мыслями. Пожалуйста. Казанцев замер, тяжело дыша. Несколько секунд он просто смотрел на неё, борясь с собственным телом, а затем медленно, с неохотой отстранился и сел на край постели, взъерошив волосы руками. На его губах появилась слабая, обезоруживающая улыбка мужчины, который признавал свое поражение, но ни капли о нем не жалел. Мужчина поежился, надул губы и на секунду сделал вид, что обижен — шутливо, почти по‑мальчишечьи. В его взгляде мелькнула озорная искра. — Значит так, — провозгласил он, уже не тая улыбки. — придётся нам переждать. Я немножко остываю, ты немножко приходи в себя и…. только после этого поедем на работу. Ольга невольно рассмеялась — мелкий, хрипловатый звук, очень живой. Она жестом слегка ткнула его в грудь. Игривая сцена разрядила напряжение и в воздухе вновь зазвенела лёгкая, тёплая интимность. — Ты что, — пробормотала она. — предлагаешь мне теперь ждать тебя здесь, пока уважаемый проректор превратится опять в нормального человека? Это очень… методично. — Именно так. — ответил он, принимая роль самодовольного стража спокойствия. — Я остыну, успокою свои гормоны и буду готов представить тебе свою совершенно ясную, рассудительную, дипломатичную версию событий. А затем поедем. Но если через пятнадцать минут я не остыну, придётся подождать ещё пять. Возможно, ещё пять. И всё это время ты будешь смотреть на меня снисходительно. Ольга лукаво прищурилась, качая головой. В её глазах, ещё недавно полных слез, теперь плясали весёлые и невероятно тёплые искорки. — Раз у нас есть целых пятнадцать минут. — в одном нижнем белье она грациозно поднялась с постели, поправляя тонкую бретельку, которая соблазнительно соскользнула с одного плеча. — Я, пожалуй, воспользуюсь этим временем и схожу в душ. Считай это моим официальным разрешением остывать, Вадим Юрьевич. Но чур время не затягивать! Она бросила на него быстрый, многообещающий взгляд из-под ресниц, прикусила губу и подхватив свои вещи, скрылась за матовой дверью ванной комнаты. Мягко щелкнул замок. Казанцев остался один на один со своей весьма ощутимой, горячей и крайне упрямой проблемой. Он со стоном повалился обратно на подушки, раскинув руки в стороны и уставившись в потолок. В паху пульсировало сладкое, требовательное напряжение. Мужчина глухо рассмеялся собственному бессилию перед этой женщиной. Он — взрослый, состоявшийся мужчина, проректор престижного университета, привыкший просчитывать каждый шаг на три хода вперёд, сейчас лежал на смятых простынях придорожного отеля и буквально изнывал от желания, как сопливый мальчишка на первом свидании. И виной всему была она… его хрупкая, невероятная Оля. За дверью ванной зашумела вода. Этот ровный, глухой шум мгновенно ударил по натянутым до предела нервам Вадима. Его богатое мужское воображение тут же нарисовало картину: как Ольга сбрасывает нижнее белье, как её безупречное, золотистое в утреннем свете тело оказывается под теплыми струями воды… Капли скользят по её нежной шее, ключицам, груди, сбегают по бедрам. — Черт… — прошептал Вадим, зажмуриваясь и чувствуя, как его возбуждение от этих мыслей только усилилось, став почти болезненным. — Так я точно никогда не остыну. Он сел на кровати, пытаясь отвлечься. В номере всё ещё витал тонкий, уютный аромат свежего кофе. Казанцев протянул руку, взял свой стаканчик и сделал большой глоток уже остывающего напитка. Горьковатый вкус немного протрезвил мысли, но шум воды за дверью продолжал действовать как изощренная пытка. Казанцев поднялся и начал мерить шагами комнату, заложив руки в карманы брюк. Он подошел к окну. За стеклом расстилался серый, умытый дождем город, медленно просыпающийся в утренней мгле. Там, за пределами этого тихого номера, их ждала настоящая война. Иван, который, скорее всего, уже рыщет по городу Ольгу, Надежда со своим уязвленным самолюбием. Но сейчас, глядя на то, как капли дождя стекают по стеклу, Вадим понимал, что он не отдаст её. Никогда. Он почувствовал странную, глубинную гордость за то, что Ольга решила сама поговорить с мужем. Она не захотела трусливо прятаться за его спиной, она нашла в себе силы встретить свой самый главный страх лицом к лицу. И ради этой её честности, ради этой её новорожденной силы Вадим был готов стереть в порошок любого, кто посмеет встать у них на пути. Шум воды в ванной наконец стих. Мужчина замер посреди комнаты, чувствуя, как его сердце снова делает бешеный кувырок. Возбуждение немного спало, уступая место трепетному, интимному ожиданию. Он повернулся к двери ванной, готовый увидеть свою женщину. Дверь ванной мягко приоткрылась и в комнату вышла Ольга. На ней было всё то же вчерашнее, слегка мятая блуза без пуговицы и черная юбка карандаш. Её волосы были распущены, влажные от душа, а на лице, хоть и читалась усталость, но уже не было прежней паники. В её глазах, ставших глубже и спокойнее, светилась тихая решимость. Она пахла свежестью, лавандовым мылом и чем-то неуловимым, похожим на запах свободы. Казанцев сделал шаг к ней, его взгляд скользил по её лицу, впитывая каждую деталь. — Готова? — тихо спросил он, протягивая ей руку. Ольга кивнула. Её пальцы легли в его ладонь и это прикосновеновение было твердым, уверенным. — Готова. — ответила она. Она сделала несколько шагов к нему, сокращая расстояние и вдруг, с легкой, озорной улыбкой посмотрела ему прямо в глаза. — А ты… Вадим Юрьевич? — игриво протянула она, а в её голосе прозвучал мягкий, дразнящий намек. — У вас там… всё остыло или нет? А то, боюсь, наш рабочий день начнется очень… не скоро. Вадим замер, а затем расхохотался — громко, заразительно и этот звук наполнил комнату теплом. Он понял, что она имела в виду и это его совершенно обезоружило. — Оля! — он покачал головой, но его глаза смеялись. — Ты совсем обнаглела. Я же целых полчаса сидел в кресле, читал научные статьи, медитировал, пытаясь вернуть себе самообладание и рабочее состояние! Он притянул её ближе, утыкаясь лбом в её лоб. — Но, раз уж ты так беспокоишься за мою дисциплину. — прошептал он ей в самые губы и его взгляд потемнел от вернувшейся страсти. — То должен тебе сказать, моя дорогая, что далеко не всё остыло. И тебе очень повезло, что я — мужчина слова, который пообещал тебе, что мы сначала решим, а потом… Ольга тихо, счастливо рассмеялась. Её руки обхватили его за талию и она крепко прижалась к нему, впитывая его тепло. — Договорились. — прошептала она, а в её голосе прозвучало сладостное предвкушение. — А пока, Вадим Юрьевич, предлагаю начать с малого. Отвези меня домой, мне нужно переодеться. Вадим тяжело вздохнул, делая вид, что борется с невыносимым соблазном. — Ах, домой… Ну хорошо. — с притворной печалью произнес он. — Раз уж вы так настаиваете, Ольга Сергеевна. Едем в домой. Только не говорите потом, что я вас не предупреждал о последствиях… моего, так сказать, не остывшего состояния. Ольга лишь рассмеялась в ответ. — Ну так едем? — успокоившись, тихо спросила Ольга, переводя взгляд на него. — Да. — Вадим кивнул. — Я отвезу тебя прямо к подъезду. А сам… — он сделал паузу, его взгляд стал серьезным. — Сам по делам съезжу. Оля, если что-то пойдет не так… ты просто выходишь из дома и звонишь мне. Я немедленно приеду. Ты меня поняла? Москвина посмотрела на него и в её глазах вспыхнул огонёк абсолютного доверия. — Поняла. — ответила она. — Но ты… ты будь осторожен. — Не волнуйся, у меня все под контролем. — прошептал он, целуя ее в щеку.

***

Дождь заметно усилился. Он ложился на лобовое стекло бесконечной серебристой пеленой. Дворники размеренно скользили из стороны в сторону, рассекая водяную дымку, а за окном медленно проплывали ещё сонные городские улицы. В салоне автомобиля царила тишина — та самая, которая бывает только между людьми, сказавшими друг другу всё самое важное. Ольга сидела, прислонившись виском к прохладному стеклу и смотрела на город затуманенным взглядом. Она почти не замечала ни домов, ни редких прохожих, торопящихся укрыться от дождя. Все её мысли были далеко отсюда — дома. Там, где её ждал разговор, которого она боялась больше всего на свете, но внешне это не показывала. Вадим не смел нарушить молчания. Лишь иногда украдкой смотрел на неё, крепче сжимая руль. Он понимал: сейчас ей не нужны советы, ведь есть ситуации, которые человек должен пройти сам. Когда впереди показалось знакомый дом женщины, мужчина плавно свернул к ее подъезду и остановил машину. — Спасибо тебе. — тихо сказала она. — Ольга Сергеевна, ты уверена? — сказал он тихо, повернувшись к ней лицом. В его взгляде было легкое волнение. Женщина не сразу кивнула, будто убеждала в этом прежде всего себя. — Я должна это сделать. — Хорошо. — он понимающе кивнул. — Но, если что-нибудь… — Я знаю. — Ольга мягко остановила его, зная что он скажет дальше и слегка улыбнулась. Она открыла дверь, впуская в салон автомобиля холодный воздух, который сразу ударил в лицо. Дождь моментально намочил волосы. Ольга подняла воротник пальто и не оборачиваясь, пошла к университету. Она чувствовала на себе его взгляд до тех пор, пока тяжелая входная дверь не закрылись за её спиной.

***

В квартире было неестественно тихо. Она осторожно закрыла за собой дверь, сняла пальто и прошла на кухню: откуда лился мягкий, приглушенный свет. Каждый шаг по коридору давался с трудом. Воздух казался тяжёлым, густым, словно перед грозой. Когда она остановилась в дверном проёме кухни, женщина почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Иван сидел за столом. Прямо перед ним стояла наполовину пустая бутылка виски и тяжёлый граненый стакан, на дне которого медленно таял одинокий кубик льда. Судя по всему, пил он немного. Скорее, просто наливал, не замечая этого. Рядом лежал её раскрытый дневник. Тот самый блокнот, который она прятала от всех. Тот, который хранил все ее сокровенные тайны и страхи. Сейчас он лежал перед ним и потрёпанная тёмно-синяя обложка, знакомая до боли, казалась теперь тяжелее камня. Москвин не поднял головы сразу. Он дочитал последние строки на странице, медленно закрыл дневник и долго держал ладонь на его обложке. И после этого посмотрел на жену. Ольга вздрогнула от его пристального, лишенного жизни, взгляда. За двадцать лет совместной жизни она видела его разным: раздражённым, уставшим, злым, растерянным, но таким разбитым, никогда. Казалось, за одну ночь его волосы стали заметно седее, а вокруг глаз залегли глубокие тени. Лицо осунулось, словно он не спал несколько суток. В его взгляде не было ни ярости, ни презрения. Только бесконечная усталость человека, который слишком многое понял за короткий промежуток времени. — Проходи, Оля. — тихо произнёс он. Она не смогла сдвинуться с места. Её взгляд был прикован к дневнику. — Ты… нашёл его… Иван медленно кивнул. — Нашел… в твоём кабинете. Между ними повисло тяжёлое молчание. Женщина почувствовала, как леденеют пальцы. Она больше не спрашивала, читал ли он. Ответ был очевидным. Иван заметил её испуганный взгляд и осторожно провёл рукой по потёртой обложке. — Я прочитал всё, Оля. Эти слова прозвучали спокойно, но ей показалось, будто кто-то выбил воздух из её груди. Сердце болезненно сжалось, а в висках зашумело. Последняя, почти детская надежда, что он лишь случайно нашел этот блокнот и не заглянул внутрь, рассыпалась в одно мгновение. Теперь между ними лежала вся ее жизнь — обнаженная до последней мысли, до последнего страха, до каждой невыплаканной слезы. Она медленно подошла к столу и опустилась на стул напротив. Москвин молчал. Потом налил себе ещё немного виски. Посмотрел на янтарную жидкость в стакане и неожиданно усмехнулся. Очень горько. — Знаешь… очень странная вещь. — он поднял глаза на нее. — Когда я открывал этот дневник, то был уверен, что не найду ничего. — Он покачал головой. — А нашёл историю собственного равнодушия. Ольга зажмурила глаза, ведь каждое слово мужа попадало в самое сердце. Москвин открыл дневник. Несколько страниц были отмечены загнутыми уголками. Он не читал вслух. Только скользил взглядом по знакомым строчкам. — В этих записях почти нет злости. — Он говорил скорее самому себе. — Нет ненависти, обвинений. — Затем поднял глаза на нее. — Здесь мысли женщины, которая каждый день ждала своего мужа, но каждый раз ее ожидания разбивались о его безразличие. Москвина медленно закрыла глаза. Каждое его слово отзывалось внутри тупой, почти физической болью. Она ведь писала этот дневник не для того, чтобы однажды предъявить его ему, как обвинительный приговор. Наоборот… на многих страницах она снова и снова пыталась оправдать его. Искала причины его холодности, усталости, молчания. Убеждала саму себя, что всё обязательно изменится. И сейчас именно это было больнее всего. — Ваня… — женщина почувствовала, как в горле встал тяжёлый ком. Он поднял ладонь, мягко прося её ничего не говорить. — Помнишь… ту ночь? — она замерла. Сердце, казалось, пропустило тысячи ударов. Москвин смотрел куда-то мимо неё. — Я ведь почти забыл её. — он произнес эти слова очень тихо. — А ты… — он медленно коснулся страницы. — Ты носила её в себе целых двадцать лет. Ольга мгновенно побледнела. Она сразу поняла, о какой ночи он говорит. Той единственной, когда он впервые поднял на неё руку. Перед глазами одна за другой вспыхивали давно забытые картины. Как она перестала спорить с ним по пустякам, как смотрела на него с какой-то едва заметной настороженностью, которую он принимал за усталость. Тогда ему казалось, что с возрастом жена просто стала спокойнее. Теперь он с ужасом понимал, что это было не спокойствие, а осторожность. В кухне стало так тихо, что было слышно, как дождь за окном стучит по карнизу. Иван закрыл дневник. Голос его стал совсем глухим. — Я прочитал, как после этого ты начала бояться ошибаться рядом со мной. Как перестала спорить, смеяться и говорить всё, что думаешь. — Он медленно провёл ладонью по лицу. — Господи… Я ведь даже не замечал этого… — он вновь поднял на неё покрасневшие глаза. — А ты всё это время жила рядом со мной так, словно ходила по тонкому льду. Женщина почувствовала, как слёзы сами собой наполнили глаза. Несколько секунд они просто молчали. Двадцать лет совместной жизни сейчас уместились в этой маленькой кухне, между бутылкой виски и старым дневником. — Я никогда не боялась тебя, Ваня… — тихо произнесла она, не сводя взгляда со своих сцепленных пальцев. — После той ночи… нет. Я боялась не тебя. — Тогда чего ты боялась, скажи? — шепотом, сквозь зубы спросил он. Она горько улыбнулась. — Снова увидеть тебя таким. — ее голос дрогнул. — Ты ведь тогда утром плакал, помнишь? — она впервые посмотрела ему в глаза. — Ты стоял передо мной на коленях и молил о прощении. Говорил, что ненавидишь себя. Что никогда больше… — она замолчала, втягивая легкие в воздух, а потом продолжила. — И я поверила. Иван медленно закрыл глаза. Он действительно помнил все до мельчайших подробностей: заплаканное лицо Ольги, собственные дрожащие руки и дикий ужас от того, что он натворил. — Я же никогда больше тебя не ударил. — проговорил он глядя в ее красные, от подступающих слез, глаза. — Никогда. — так же тихо ответила она. — Даже голос не повышал. — Нет. — Тогда почему?.. — он тяжело выдохнул. Женщина долго молчала, стараясь подобрать правильную формулировку. — Потому что после этого… между нами поселился страх. Не тот, который заставляет прятаться. А другой — очень тихий. Я всё время думала… если снова скажу что-нибудь не так… если опять начну спорить… если окажусь неправа… — она покачала головой. — Я не верила, что ты ударишь ещё раз. Я просто больше не чувствовала себя рядом с тобой свободной. Произнося эти слова, Ольга почувствовала странное облегчение. Будто тяжелая ноша, которую она столько лет носила на себе, наконец спала с ее плеч. Впервые за двадцать лет она позволила себе назвать вещи своими именами. — Господи, Оля… — Иван медленно опустил голову. — А потом мы оба сделали вид, что всё прошло. — она продолжила, — Я перестала спорить, а ты решил, что мы научились понимать друг друга. — она лишь грустно улыбнулась. Иван сидел неподвижно. Ему казалось, будто он впервые видит собственную жизнь. Все эти годы он считал их брак спокойным. А оказывается… Он был просто на грани. — Почему ты все это время молчала об этом? Она посмотрела на него с бесконечной усталостью. — Потому что я любила тебя, Ваня. — она сказала это совсем тихо — без упрека, без желания причинить ему еще большую боль — просто как факт, который невозможно изменить. — Любила настолько сильно, что всё время искала тебе оправдания. Думала — ты устал, у тебя работа, что просто не умеешь говорить о чувствах. Я всё объясняла за тебя, Вань. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Знаешь, очень удобно любить человека — всегда можно найти причину того, почему он сделал больно. И именно эта спокойная искренность заставила Ивана вздрогнуть. Он закрыл лицо ладонями. Ему отчаянно хотелось возразить и сказать, что он тоже любил ее. Что все, что он делал, было ради семьи. Что он просто не умел говорить о чувствах, но каждое оправдание рассыпалось еще до того, как успевало оформиться в слова. Любовь, которой человек не чувствует, слишком легко принять за ее отсутствие. Спустя лишь несколько секунд он тихо спросил. — А потом появился он…? — Этот вопрос дался ему тяжелее остальных. Где-то глубоко внутри он уже знал ответ, но все равно должен был услышать его из ее уст. Но не для того, чтобы обвинить, а чтобы наконец перестать обманывать самого себя. Ольга не стала делать вид, что не поняла. — Да. — И ты сразу его полюбила? Она медленно покачала головой из стороны в сторону. — Нет. Сначала я очень испугалась, потому что впервые за много лет кто-то просто… увидел меня, пробудил во мне чувства. Она вспомнила, сколько бессонных ночей провела, убеждая себя, что это всего лишь благодарность, восхищение, случайная привязанность. Она намеренно избегала лишних разговоров с Вадимом, старалась уходить раньше, запрещала себе искать его взгляд в коридорах университета. Но чем сильнее она пыталась убежать от собственных чувств, тем яснее понимала, что сердце уже давно сделало выбор без её разрешения. Мужчина слушал ее молча. — Вадим ничего мне не обещал, не пытался добиваться, не говорил красивые слова. Он просто оказывался рядом, когда было невыносимо трудно. Он интересовался моим состоянием, замечал когда я уставала и помнил о том, что даже я сама иногда забывала. — она опустила виноватый взгляд. — А однажды я поймала себя на мысли, что жду утра, потому что вновь увижу его. И тогда я поняла… Что предаю тебя уже одним этим ожиданием. Иван долго молчал. Потом неожиданно спросил. — Ты пыталась перестать? — Пыталась… — Ольга горько усмехнулась. — И каждый раз я убеждала себя, что это пройдёт. — она подняла на мужа покрасневшие глаза. — Но любовь ведь не спрашивает разрешения. Можно запретить себе прикоснуться, поцеловать, но невозможно приказать сердцу перестать чувствовать. Иван кратко кивнул. Он уже прочел это в дневнике: каждую её неудачную попытку, каждый проигранный бой чувствам. Он налил себе ещё виски, но пить не стал. Мужчина долго смотрел на янтарную жидкость. — Знаешь… когда я прочел это вчера там, в твоем кабинете… — тихо, почти шёпотом заговорил Иван. — Первой моей мыслью было безумие. Я думал, что найду тебя и убью. За то, как ты растоптала всё, что у нас было. Ольга заметно напряглась. Но Иван не шелохнулся. Вместо этого его губы дрогнули и он грустно, бесконечно надломленно улыбнулся. В этой улыбке было столько чистой, обнаженной боли, что у Ольги болезненно сжалось горло. — А потом… потом я перечитал эти страницы снова. И ещё раз. До самого рассвета я сидел здесь и читал твою душу, Оля. — мужчина бережно положил блокнот на край стола. — Я ведь всё это время безумно ненавидел его. Вадима. Как только он появился. А сейчас… сейчас я ненавижу себя. — хрипло произнес он. Его плечи судорожно вздрогнули, а по небритой щеке покатилась одинокая, жгучая слеза. — Я вспоминаю эти проклятые розы, смотрю на твои записи… и понимаю одну простую, страшную вещь. Вадим сделал то, что должен был сделать я. Двадцать лет назад я запер тебя в темноте, я сломал твою волю, превратил тебя в покорную, ледяную тень. Я думал, что оберегаю наш брак, а на самом деле я просто медленно убивал тебя. А он… он пришел и спас тебя. Он полюбил мою жену так, как, видимо, за все эти двадцать лет никогда не умел любить я. Он дал тебе то тепло, которого я лишил тебя. И я не имею права судить вас. Потому что главный предатель в этой истории — это я сам. Москвин замолчал, на скулах заходили желваки, потому что эти слова давались ему особенно тяжело. — Чёрт возьми… Как же больно это признавать. В груди стало так тесно, словно кто-то медленно сжимал её железным обручем. Сейчас он впервые ревновал не к другому мужчине. Он ревновал к тем простым словам, к той заботе, к тому вниманию, которых сам когда-то пожалел для собственной жены. — Не говори так…пожалуйста. — по щеке Ольги покатилась одинокая слеза. — Почему? — он посмотрел ей прямо в глаза. — Это же правда, пусть и горькая. Если бы я встретил женщину, которая смотрела бы на меня так, как ты смотришь на него… Я бы тоже не отпустил её. — он взял дневник и протянул ей в руки. — Забери. Это твоя жизнь, не моя. Её пальцы дрожали, когда она взяла дневник. Иван медленно поднялся из-за стола и подошёл к окну. Некоторое время мужчина стоял спиной к ней, а затем очень тихо, полушепотом, произнёс. — Сегодня ночью я всё думал… О чем нам с тобой говорить? Чем я могу тебя удержать? — он горько усмехнулся. — А потом понял одну простую вещь, если человек остаётся из чувства вины, то это уже не любовь — это наказание. Мужчина повернулся к ней и Ольга увидела перед собой сломленного человека. В его глазах стояли слёзы, такие же горькие, как и тогда. — Ольга, я слишком долго был причиной твоего одиночества. И я не хочу стать причиной твоего несчастья. — он медленно подошёл к своей жене и очень бережно взял её за руки, будто боялся причинить боль даже этим прикосновением. — Прошу, посмотри на меня. Она подняла заплаканные глаза. Он улыбнулся, но эта улыбка была усталой, разбитой и удивительно светлой. — Я отпускаю тебя. — она замерла. — Не потому, что мне не больно. Поверь… сейчас мне кажется, будто из меня живьём вырвали сердце. Но знаешь… Я впервые за двадцать лет сделал для тебя что-то действительно важное. Каждое слово давалось ему почти физической болью. Где-то внутри всё отчаянно сопротивлялось. Хотелось попросить её остаться. Сказать, что они смогут всё исправить. Начать сначала. Но он слишком хорошо понимал, что нельзя вернуть человеку годы, в которые он чувствовал себя одиноким рядом с тем, кого любил. Он нежно провёл большим пальцем по её щеке, стирая очередную слезу с нежной кожи лица. — Я правда отпускаю тебя, Олечка. Живи и не оглядывайся. Не возвращайся из жалости, не оставайся из чувства долга. Просто… живи так, как должна была жить всё это время. Ольга тихо всхлипнула и прижалась лбом к его груди. Его объятия были такими тёплыми и осторожными, что сердце в очередной раз болезненно сжалось. Именно таких объятий ей когда-то не хватало больше всего. Не сильных, не страстных — просто таких, в которых можно было почувствовать себя любимой и защищённой. И от осознания того, что они случились лишь теперь, когда между ними уже невозможно было ничего вернуть, становилось почти невыносимо.