Партия на четверых

Москвина вдруг увидела в его глазах тот самый животный взгляд — тяжёлый, тёмный, почти чужой. Такой же, как и двадцать лет назад. Перед глазами мгновенно потемнело. В памяти вспыхнули обрывки давно похороненного вечера: глухой стук захлопнувшейся двери, собственное сбившееся дыхание, его лицо совсем близко и то липкое, парализующее чувство беспомощности, которое она потом столько лет пыталась забыть. Воздуха вдруг стало катастрофически не хватать. Ольга пошатнулась и почти рухнула в стоявшее рядом кресло. Её пальцы судорожно вцепились в подлокотники, а грудь тяжело вздымалась. Она жадно глотала воздух, словно вынырнула с большой глубины. Иван сделал шаг вперёд. — Ольга… не заставляй меня снова доходить до крайности. — хрипло произнёс он, нависая над ней. Она медленно подняла на него глаза. Внутри всё дрожало, но вместе со страхом вдруг поднялось что-то другое — усталость. Бесконечная, многолетняя усталость бояться. Она нервно сглотнула. — Ну… давай, попробуй. — тихо сказала она. Собственный голос показался ей чужим. Лицо Москвина дрогнуло. — Оля… — он покачал головой и наклонился чуть ближе. — Вот так со мной не надо разговаривать. Она хотела ответить. Хотела сказать всё сразу — о лжи, о страхе, о том, как они оба давно перестали слышать друг друга. Но их щепетильный разговор прервал настойчивый стук в дверь. Они оба вздрогнули. Женщина медленно перевела дыхание и не отрывая от мужа глаз, едва слышно произнесла. — Мне надо работать, Ваня… Он ещё несколько секунд смотрел на неё сверху вниз. Затем медленно выпрямился. — Помни, — тихо сказал он. — мы не договорили. И вышел, оставив после себя тяжёлую, почти осязаемую тишину. — Да… — хрипло отозвалась она. Дверь осторожно приоткрылась и в кабинет вошла Дарья Колодина. В ее руках была синяя папка с зачётными ведомостями. Увидев Москвина вышедшего из кабинета, девушка на секунду растерялась, но тут же собралась и вежливо улыбнулась. — Простите, Ольга Сергеевна. Я не вовремя? Мне бы только подпись поставить на ведомости. Деканат просил сегодня закрыть их. Ольга медленно опустилась в кресло, пытаясь выровнять дыхание. — Ольга Сергеевна, все в порядке? — осторожно спросила Дарья. — Всё нормально… Давай документы. Девушка подошла к столу и протянула папку. И только теперь её взгляд скользнул по кабинету. На столике, в большой хрустальной вазе, стоял огромный букет белых роз. Даже отсюда было видно, насколько они дорогие и свежие. Влажные лепестки светились в сером свете дождливого дня, а сладковатый аромат цветов наполнял весь кабинет. Дарья ничего не сказала. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Только глаза на мгновение стали внимательнее. — Здесь распишитесь… и здесь тоже. — негромко произнесла она, открывая ведомость. Ольга машинально взяла ручку. Пальцы всё ещё слегка дрожали после разговора с Иваном. Она наклонилась над бумагами. В этот самый момент Дарья будто бы поправила выбившуюся прядь волос, одновременно незаметно доставая телефон. Экран бесшумно загорелся. Одно быстрое движение. Кадр. Белые розы. Хрустальная ваза. Край письменного стола. И Ольга Сергеевна, склонившаяся над ведомостью. Щелчка не было. Лишь едва заметное касание экрана. Через секунду телефон уже исчез в кармане пальто. — Спасибо. — спокойно сказала Дарья, забирая подписанные бумаги. Ольга подняла на неё уставший взгляд. — Всё? — Да, Ольга Сергеевна. Хорошего дня. Девушка вежливо улыбнулась и направилась к двери. Но уже взявшись за ручку, едва заметно повернула голову и ещё раз посмотрела на букет. Белые розы. Очень дорогие. Очень личные. И совершенно неуместные в кабинете замужней женщины. На её губах появилась почти незаметная улыбка. Потом она открыла дверь и вышла в коридор. Не успев отойти и нескольких шагов, девушка достала телефон и открыла диалог с Надеждой Ивановной. Несколько секунд смотрела на фотографию. А затем нажала «Отправить». Под снимком она написала всего одну фразу: «Кажется, всё намного серьёзнее, чем мы думали.» Серая стрелка в углу сообщения Надежде лениво закрутилась в бесконечном цикле загрузки. Дарья нахмурилась, встряхнув телефон, сделала ещё несколько быстрых шагов по коридору, списывая задержку на толстые стены старого университетского корпуса. — Да что с этой связью… — раздражённо прошептала она, поднимая аппарат чуть выше. Вдруг индикатор сети в верхнем углу экрана стремительно пополз вниз, пока на месте делений не загорелась безжалостная, пустая надпись «Нет сети». — Не ловит? — раздался тихий, бархатистый голос из глубокой тени за поворотом лестничного пролета. Колодина вздрогнула и резко остановилась. Сердце испуганно пропустило удар. Из полумрака медленно вышел Вадим. Он выглядел безупречно, как и всегда. В его глазах больше не было того растерянного, загнанного выражения, которое Колодина видела утром в кофейне. Напротив, его губы кривились в тонкой, почти хищной улыбке, а взгляд светился холодным, пугающим торжеством. — Вадим Юрьевич? — девушка попыталась вернуть лицу маску дерзости, но её голос предательски дрогнул. — Вы что здесь делаете? — Спасаю тебя от непоправимой глупости, Дашенька. — мягко произнёс он, делая шаг к ней. Каблуки его туфель глухо постукивали по паркету. — Ты ведь действительно решила, что я обычный кабинетный чиновник с набитыми карманами денег, которого можно прижать к стене парой снимков? Казанцев подошёл почти вплотную. Дарья инстинктивно прижала телефон к груди, но он лишь снисходительно усмехнулся. — Пять миллионов слишком большая сумма, чтобы отдавать её такой неопытной девочке, как ты. Но я согласился лишь для того, чтобы ты почувствовала вкус победы и потеряла бдительность. Но пока ты недолго радовалась своей «добыче», мои хорошие знакомые из службы технической безопасности, которых я подключил ещё на рассвете, уже завершили работу. Колодина побледнела. Она лихорадочно посмотрела на экран — телефон по-прежнему был мертв. — Твой мобильный полностью клонирован, Даша. Прямо сейчас в этом крыле работает персональная глушилка, настроенная на твою частоту. И все те фотографии, которые ты только что так усердно пыталась отправить моей жене… — Вадим уверенным, мягким движением забрал из её онемевших пальцев смартфон. — Они никогда до нее не дойдут. Они были перехвачены моим человеком на выделенном сервере и стерты со всех твоих облачных хранилищ. Казанцев разблокировал её телефон, скользнул взглядом по экрану и с легким щелчком удалил последнее не отправленное сообщение Надежде. — Вы совершили фатальную ошибку, Колодина. — тихо, почти интимно прошептал он, наклоняясь к её лицу. — Вы решили сыграть против того, кто сам пишет правила в этой игре. Завтра утром в деканате жду твое заявление об отчислении по собственному желанию. Иначе… пойдешь по статье за незаконную съемку и вымогательство. Свободна. Дарья смотрела на него широко открытыми, полными ужаса глазами. Вся её смелость, её планы на лёгкие миллионы и безбедную жизнь рухнули в одну секунду. Не издав ни звука, она развернулась и почти бегом бросилась вниз по лестнице, оставляя Вадима наедине с его победой. Но Казанцев не улыбался. Он стер капли пота со лба и тяжело вздохнул. Информационная угроза со стороны Колодиной была ликвидирована, но он знал, что это не конец, а главная битва ждет его впереди.

***

В кабинете Ольги тем временем застыл душный, удушающий воздух. Сладковатый аромат белых роз, стоявших в вазе, теперь казался ей запахом тления её собственной жизни. Ольга сидела в кресле, сжав подлокотники так сильно, что побелели костяшки пальцев. Её била крупная, неуправляемая дрожь. «Не заставляй меня снова доходить до крайности» — эти слова мужа эхом отдавались в её сознании, запуская лавину давно похороненных, страшных воспоминаний. Двадцать лет назад. Она зажмурилась, но темнота не принесла облегчения. Память безжалостно швырнула её в ту далекую холодную осень, когда они были женаты всего пару лет. Иван тогда впервые приревновал её глупо, беспочвенно, к какому-то случайному аспиранту, который просто помог ей донести книги. Она до сих пор помнила тот вечер до мельчайших деталей. Иван пришел домой мрачным, запер входную дверь на все замки и демонстративно вытащил ключи, спрятав их в карман. Его взгляд тогда стал именно животным, темным, налитым тяжелой, неконтролируемой яростью. Он навис над ней в прихожей, лишая возможности дышать, бил и одновременно кричал, требуя признаний в том, чего не было. Ольга тогда впервые столкнулась с этой пугающей, темной стороной мужа. Она помнила то липкое, парализующее чувство беспомощности, когда понимаешь, что физически ты слабее, что ты заперта в ловушке и никто не придет на помощь. Тот страх задушил в ней всякую волю. Именно тогда, двадцать лет назад, она сломалась. Именно тогда она научилась быть идеальной, тихой, безупречной, лишь бы никогда это больше не повторилось. И вот сегодня, спустя столько лет, зверь снова проснулся. Из-за Казанцева. Из-за этих проклятых роз. «Господи, неужели всё повторится? — паническая мысль билась в её голове, мешая дышать. — Неужели он снова запрет дверь? Что мне делать? Куда бежать?» Москвина обхватила себя руками за плечи, пытаясь согреться, но холод шел изнутри, от самого сердца. Она понимала, что Иван чувствует ложь. Её выкручивания про Казанцева прозвучали фальшиво и муж это отлично понял. Она стояла на краю пропасти, а одно неверное движение могло обрушить её жизнь в бездну. Вся её жизнь, казавшаяся такой прочной, выстроенной по линеечке, рассыпалась серым пеплом. Один за другим на неё накатывали удушающие пласты эмоций, лишая способности здраво мыслить. Сначала пришёл стыд. Грязный и выжигающий изнутри. Двадцать лет назад она была невинна. Она могла плакать от несправедливости, могла защищаться своей чистотой. А сейчас? Сейчас она действительно предала. Она — порочная, оступившаяся женщина, которая ещё вчера плавилась от страсти в чужих руках, пока её муж спал в их квартире. И эти белые розы, подаренные Вадимом, теперь казались не символом чистоты, а изощрённым, жестоким издевательством над её растоптанной порядочностью. За стыдом пришла дикая, звенящая обида на Казанцева. Где он? Почему его нет рядом, когда её мир рушится? Он обещал защитить. Обещал, что всё уладит. Но в кабинете стояла лишь мёртвая, равнодушная тишина. Неужели он просто использовал её? Заманил в свои сети, забрал то, что хотел, а когда запахло опасностью, то трусливо спрятался предоставив ей самой расплачиваться за их общий грех? И, наконец, накатил ужас. Животный, первобытный страх перед мужем. Воспоминания о той далёкой осени хлынули ледяной лавиной, затапливая сознание. Она снова увидела ту тёмную прихожую. Услышала резкий металлический щелчок дверного замка. Почувствовала, как тяжёлые, сильные пальцы мужа сжимают её плечи, лишая возможности вырваться, как его крик бьёт по барабанным перепонкам, а тело каменеет от беспомощности и боли. Её разум, словно сломанный проектор, прокручивал эти кадры по кругу, стирая грань между тогда и сейчас. Она физически ощутила то же самое удушье, ту же парализующую слабость в ногах. Воздух в кабинете вдруг стал плотным, как стекло. Москвина попыталась сделать глубокий вдох, но грудная клетка словно была стянута железными обручами. Легкие отказывались принимать кислород. — Нет, нет, пожалуйста… — хрипло прошептала она, хватаясь рукой за горло. Ей показалось, что воротник строгой блузки душит её. Дрожащими, непослушными пальцами она попыталась расстегнуть верхнюю пуговицу, но лишь с корнем вырвала её. Пуговица с тихим стуком покатилась по полу, но Ольга этого уже не слышала. В ушах нарастал глухой гул, похожий на шум приближающегося поезда. Сердце забилось в бешеном, рваном ритме, ударяясь о рёбра. Женщина почувствовала, как кровь отливает от конечностей. Пальцы рук мгновенно онемели, покрывшись ледяным потом, в коленях появилась ватная, пугающая слабость. Пространство кабинета начало медленно плыть и деформироваться. Стены словно начали сжиматься, двигаясь прямо на неё, а серый свет из окна сузился до размеров крошечной, дрожащей точки. Наступила пугающая темнота тоннельного зрения. Огромный букет белых роз на столике расплылся в грязное, зловещее белое пятно, чьё присутствие давило на неё физически. Ей казалось, что этот сладковатый аромат цветов вытеснил из комнаты весь кислород, заполняя её легкие ядом. — Воздуха… мне нужен воздух… — задыхаясь, прохрипела она. Она попыталась подняться из кресла, чтобы дотянуться до окна и распахнуть его, но ватные ноги не удержали её. Она пошатнулась, задев рукой стопку бумаг. Документы веером разлетелись по полу, а сама Ольга тяжело рухнула на колени прямо на холодный паркет. Паника, острая и беспощадная, окончательно захлестнула её разум. Ей казалось, что она умирает. Прямо здесь, на полу своего кабинета, в полном одиночестве. Она судорожно ловила ртом воздух, но каждый вдох приносил лишь новые спазмы. Грудь высоко вздымалась, дыхание стало частым, поверхностным, переходя в свистящий всхлип. На лбу выступили крупные капли холодного пота, тело била крупная, неуправляемая дрожь. Спустя время холодный паркет постепенно остужал пылающий лоб женщины. Шум в ушах начал стихать, уступая место тяжелым, редким вздохам. Накативший приступ паники медленно отступал, оставляя после себя полнейшее физическое истощение. Ольга приподнялась, опираясь на край кресла. Её колени дрожали. Она посмотрела на свои руки — пальцы всё ещё слегка подрагивали. На полу сиротливо лежала оторванная пуговица. Ей нельзя было здесь оставаться. Эти стены, этот приторный, удушливый запах роз, висящий в воздухе и главное — близость Ивана, который мог вернуться в любую минуту, всё это сводило её с ума. Дрожащими пальцами Ольга потянулась к сумке. Достала телефон. Экран тускло светился, показывая время половина третьего дня. В самый разгар рабочего процесса. Проректор не имела права просто так уйти, но сейчас женщине было абсолютно всё равно. Ей нужно было исчезнуть. Она зажала кнопку питания. Экран послушно выключился, унося с собой весь внешний мир, звонки мужа и невысказанные обещания Казанцева. Ольга бросила мертвый аппарат в глубину сумки, накинула пальто и не глядя в зеркало, вышла из кабинета. Она повернула ключ в замке, дернула ручку, проверяя, закрыта ли дверь и поспешила к запасному выходу из корпуса. Туда, где меньше всего шансов встретить коллег или мужа. Сырой осенний воздух ударил в лицо на улице. Мелкий дождь мгновенно закрутил влажные пряди у её лица. Ольга пошла пешком, без цели, просто вперед, по серым улицам города. Холодные капли остужали её горящую кожу, а монотонный шаг помогал хоть немного упорядочить хаос в голове. Она шла мимо витрин, мимо спешащих под зонтами людей, чувствуя себя абсолютно чужой на этом празднике обычной, нормальной жизни.

***

В это же время в главном корпусе университета Иван Москвин быстрым шагом шел по коридору ректората. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты до предела. Зверь, проснувшийся внутри него после взгляда на белые розы, требовал ответов. Он не мог ждать до вечера. Ему нужно было закончить этот разговор прямо сейчас. Он подошел к кабинету жены и дернул ручку. Закрыто. Мужчина нахмурился. Он постучал сначала вежливо, затем сильнее, требовательнее. Тишина. — Иван Иваныч? — окликнула его проходящая мимо методист кафедры. — А Ольги Сергеевны нет. Она около часа назад закрыла кабинет и ушла. Сказала, что ей нездоровится. — Ушла? — переспросил он, а его голос прозвучал неестественно глухо. — Куда? — Не знаю, — пожала плечами женщина. Москвин достал телефон и набрал её номер. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — равнодушно ответил автоответчик. Внутри мужчины что-то с грохотом оборвалось, уступая место обжигающей, бешеной ярости. Отключила телефон. Ушла посреди дня. В его воспаленном ревностью мозгу мгновенно выстроилась четкая, однозначная картина. Она сбежала. Сбежала к нему. К Казанцеву. Иван не помнил себя. Тяжело дыша, он почти бегом направился в другое крыло здания, где находился просторный, роскошный кабинет проректора по молодежной политике. Он толкнул дверь приемной без стука. Лидочка, секретарь Вадима, испуганно подпрыгнула на стуле при виде взъерошенного, дикого Москвина. — Иван Иваныч, подождите, у Вадима Юрьевича… — попыталась остановить его она, но мужчина уже нажал на ручку двери кабинета и вошел внутрь. Вадим сидел за своим массивным столом, изучая какие-то документы. Услышав шум, он медленно поднял голову. На его лице не отразилось ни единой эмоции, его хваленое хладнокровие, отточенное годами интриг, работало безупречно. — Иван? — спокойно, чуть приподняв бровь, произнес Вадим. — Ты почему врываешься? У нас правила приличия отменили? Москвин сделал три быстрых шага к его столу, тяжело оперся ладонями о полированное дерево и навис над проректором. Его глаза были налиты кровью, а дыхание частым и хриплым. — Где Ольга, Казанцев? — тихо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, спросил он. Вадим лениво откинулся на спинку кожаного кресла, аккуратно закрыл папку с документами и посмотрел на коллегу абсолютно трезвым, ледяным взглядом. — А почему ты спрашиваешь об этом меня? — ровно ответил Казанцев. — Ольга Сергеевна взрослый человек, проректор, правая рука ректора. У неё своя работа, свои дела. Насколько я знаю, она должна быть в своем кабинете. — Её там нет! — рявкнул Иван и его кулак тяжело опустился на стол. — Её кабинет заперт, телефон отключен! Она ушла из университета посреди дня! Вадим, не держи меня за дурака. Где моя жена? — Москвин, возьми себя в руки. — в голосе мужчины прорезалась легкая, раздраженная сталь. Он оставался кристально спокоен и это спокойствие бесило Москвина еще сильнее. — Я не слежу за перемещениями твоей жены. У меня полно своей работы. Возможно, ей стало плохо и она уехала домой. Или к дочери. Почему ты устраиваешь эту сцену здесь? — Потому что эти проклятые розы в её кабинете! — Иван подался вперед, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Вадима. — Она сказала, что это ты принес их. В знак извинения за воскресенье. Скажи мне, Казанцев… С каких пор ты извиняешься перед чужими женами огромными охапками белых роз? Без повода. Лично в кабинет. Мужчина медленно перевел взгляд на Ивана. В его голове за секунду выстроилась спасительная схема. Ольга использовала его имя, чтобы выкрутиться — глупый, отчаянный шаг, но теперь ему нужно было сыграть эту роль до конца, чтобы защитить её. — Ах, розы… — Вадим едва заметно, снисходительно усмехнулся. — Да, я подарил их. Попросил Лидочку заказать. И что из этого? — Что из этого?! — Иван задохнулся от возмущения. — Ты издеваешься надо мной? — Прекрати эту нелепую паранойю! — холодно осадил его Вадим, а его голос зазвучал подчеркнуто авторитетно. — В воскресенье мы перебрали с алкоголем. Я повел себя не совсем тактично как хозяин дома. Как интеллигентный человек, я счел своим долгом извиниться перед Ольгой Сергеевной за это недоразумение. Розы это просто классический жест вежливости. Знак уважения к коллеге по ректорату. Если бы я хотел подарить их тайно, я бы не приносил их в университет. — Ты лжешь.— прошептал Иван, всматриваясь в его непроницаемые глаза. — Ты лжешь мне прямо в лицо, Вадим. Я чувствую. Между вами что-то происходит. Вчера она пришла сама не своя… сегодня этот её побег. Он резко выпрямился, тяжело дыша. — Я найду её. И если окажется, что ты имеешь к этому отношение… клянусь, Казанцев, я уничтожу тебя. Мне плевать на твои связи. Мужчина медленно поднялся со своего кресла, застегивая пуговицу пиджака. Он посмотрел на Ивана сверху вниз без страха, с ледяным, давящим превосходством. — Ты свободен, Иван Иваныч. Иди ищи свою жену. И не смей больше устраивать цирк в моем кабинете. Москвин еще секунду дико смотрел на него, а затем резко развернулся и вылетел из кабинета, с силой хлопнув дверью. Когда замок щелкнул, Вадим медленно опустился обратно в кресло. Его хваленое спокойствие мгновенно испарилось. Он лихорадочно достал свой телефон и набрал Ольгу. «Абонент выключен». — Черт… — прошептал Вадим, сжимая аппарат. Он понял, что ситуация выходит из-под контроля. Ольга была напугана, без связи, а Иван был готов на всё. Игра становилась смертельно опасной.

***

Сквер встретил Ольгу шелестом опавших, мокрых листьев. Дождь ушел, оставив после себя лишь зеркальные лужи, в которых дрожали отражения фонарей. Воздух, пропитанный горьким ароматом мокрой листвы, казался слишком густым, чтобы им дышать. Она сидела на влажной скамье, сжимая в озябших пальцах бутылку вина — свое единственное и весьма сомнительное спасение. Терпкая жидкость обжигала горло, но не приносила тепла. Глотки перестали быть лекарством, становясь лишь способом заглушить нарастающий гул в голове. Телефон, этот проводник в реальность, все также был мертв и холоден. Внутри неё самой тоже что-то оборвалось… Страх переплелся с обидой, а вина стала такой тяжелой, что расправила плечи лишь под гнетом усталости. Москвина смотрела перед собой, туда, где свет фонаря выхватывал из темноты кружащиеся в вальсе пылинки. Мир вокруг был декорацией, мимо которой проходили безликие тени. Сине-красные вспышки мигалок разрезали тишину сквера. Она не сразу осознала, что этот свет для неё. Двое мужчин в форме выросли перед ней, словно воплощение самой судьбы. Старший смотрел на неё не с злобой, а с той глубокой, выжженной службой, которая узнает своих среди потерпевших крушение. — Гражданка, здесь нельзя распивать спиртное! Она подняла голову и резко голова закружилась. — Мне некуда идти. — сорвалось с её губ и эти слова прозвучали как окончательная капитуляция. — Документы покажите. — произнес один из них и в его голосе прозвучала мягкая, но непреклонная нотка. Бутылка со звоном покатилась по асфальту, выплескивая остатки багровой жидкости. Всё остальное превратилось в нечеткий монтаж. Чужие холодные руки, поддерживающие под локти, металлический хлопок двери, запах казенного салона и мелькание ночных улиц за окном. В отделении царила стерильная жестокость. Белый свет люминесцентных ламп безжалостно обнажал каждую морщинку, каждую пылинку на её одежде, словно выворачивая душу наизнанку. Ольга сжалась на жестком стуле, пытаясь удержать остатки тепла. Когда её спросили о звонке, в памяти, всплыла лишь одна фамилия «Казанцев». Это было безумием, но только он сейчас казался ей реальностью.

***

Казанцев приехал меньше чем через сорок минут. Он почти вбежал в отделение, быстрый, как ветер, обеспокоенный. Увидел её сразу. И на несколько секунд просто застыл, словно пораженный. Такой он её ещё никогда не видел. Спутанные волосы, упавшие на плечи, уставшее, осунувшееся лицо, потухший взгляд. И главное… какая-то страшная внутренняя сломленность, которая читалась в каждом ее движении. Это была не просто выпившая женщина, нуждающаяся в помощи. Это был сломленный человек. Женщина подняла голову. Увидела его. И вдруг, к своему собственному удивлению, улыбнулась. Совершенно нелепой, беспомощной улыбкой. — Ты приехал… — Конечно! — с некой тяжестью произнёс он. — До этого… два часа назад, я обыскал половину города и обзвонил всех кто тебя знает, даже подключил свои связи. Я не мог не приехать, Ольга Сергеевна. Она смотрела на него несколько секунд, словно пытаясь осмыслить реальность его появления. Потом неожиданно опустила глаза. — Прости. Мужчина ничего не ответил. Только подошел ближе. И впервые за весь этот бесконечный, тягучий день ему отчаянно захотелось просто забрать её отсюда. От всех проблем, от этого гнетущего страха, от этой всепоглощающей боли. От всего мира, который обрушился на неё.

***

Решив все «формальные» вопросы в участке, они поехали в сторону дома. В салоне стояла тишина, они почти не разговаривали по дороге. Ольга сидела на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, за которым смазанными пятнами проплывали ночные огни города. Она то закрывала глаза, пытаясь отгородиться от реальности, то резко открывала их, словно боясь, что этот автомобиль и присутствие Вадима лишь иллюзия, которая исчезнет при первом же неосторожном движении. Казанцев, в свою очередь, ловил себя на том, что постоянно бросает на неё тревожные взгляды. Он будто проверял её на прочность, боясь, что она может раствориться в собственной боли прямо у него на глазах. Когда машина затормозила у отеля, Ольга с недоумением посмотрела на фасад здания, освещенный мягким, приглушенным светом. — Почему сюда? — тихо спросила она, когда они вошли в холл, где в тишине едва слышно играла музыка. — Почему не домой? Мужчина остановился и повернулся к ней. В его глазах читалась неприкрытая тревога, смешанная с жесткой решимостью. — Туда нельзя, Оля. Иван в ярости, найти тебя не может. Твой дом сейчас это самое небезопасное место, он ожидает тебя именно там. — Ясно. — проходя внутрь комнаты, ответила она. В номере отеля застыла густая, почти осязаемая тишина. Ольга сидела на краю дивана, сжавшись в комок, словно пыталась занимать как можно меньше места в этом чужом, непривычно спокойном пространстве. Мужчина поставил перед ней стакан воды. Стекло тихо звякнуло о столешницу. — Выпей. — негромко попросил он. Ольга послушно сделала несколько глотков. Прохладная влага обожгла горло, но не принесла облегчения, внутри неё по-прежнему всё горело от пережитого за день кошмара. Она медленно опустила стакан и подняла на Вадима глаза. В их глубине, обычно спокойной и чистой, сейчас плескалась бездонная, выбивающая из сил усталость. — Зачем ты вообще появился в моей жизни? — её голос был едва слышен, он надломился, прозвучав как тихий, жалобный стон. Вопрос повис в воздухе тяжелым, невидимым грузом. Казанцев медленно сел напротив неё. Он смотрел на Ольгу с такой пронзительной, щемящей нежностью, в которой было горькое осознание собственной вины. Он молчал несколько секунд, пытаясь найти нужные слова, но в горле пересохло. — Не знаю… — глухо выдохнул он. — А я знаю. — из её глаз, помимо воли, покатились крупные, горячие слезы. Она покачала головой, а её плечи задрожали. — Чтобы всё разрушить. До основания. — Оля, это не так… — Да! — прервала она его и в её голосе впервые прорвалась та самая накопленная, многолетняя боль, которую она так долго прятала от всего мира. — Именно так, Вадим! До тебя всё было… понятно. Да, мне было плохо. Холодно. Одиноко. Мой брак с Иваном давно превратился в склеп, где мы жили как два чужих человека. Он был отстраненным, ледяным, равнодушным. Но в этом холоде было безопасно! Ты понимаешь это? Двадцать лет я жила в этой вечной мерзлоте, я знала все её правила. Я знала, что если я буду идеальной, тихой, незаметной женой, если задушу в себе все чувства и желания, зверь внутри Ивана будет спать. Я научилась не дышать, не чувствовать, не жить. Я просто выживала в своей безопасной, идеальной тюрьме. Женщина сделала судорожный вдох, её грудь тяжело вздымалась. Она смотрела на мужчину с отчаянием, которое разрывало душу. — А потом появился ты. Со своим этим сумасшедшим, невозможным теплом. Ты ворвался ошеломительно и просто растопил этот лёд. Но таять это безумно, невыносимо больно, Вадим! Лёд уходит с треском, затапливая всё вокруг. Ты заставил меня вспомнить, что я живая. Что у меня есть тело, которое хочет твоих прикосновений, что у меня есть сердце, которое может разрываться от нежности. Ты отогрел меня и это самое жестокое, что ты мог сделать! Потому что вместе с теплом вернулся и этот дикий, парализующий страх. Ты разрушил мою броню. И теперь я стою посреди этих руин совершенно голая, беззащитная… Я не знаю, кто я вообще теперь такая. Предательница? Изменница? Или просто несчастная женщина, которая впервые за двадцать лет захотела быть любимой? Её голос сорвался на хриплый всхлип. Ольга закрыла лицо ладонями, а слёзы беззвучно хлынули по её пальцам, обжигая щеки. Она плакала так, как плачут люди, которые слишком долго держались, притворяясь сильными и у которых наконец закончился воздух. Вадим смотрел на неё, а в груди всё разрывалось на части от её слов. Каждое её рыдание отзывалось в его сердце физической болью. Он больше не мог этого выносить. Он молча поднялся, сделал шаг вперед и опустился на колени прямо перед ней. Он бережно, но настойчиво отвел её дрожащие ладони от лица, беря её ледяные пальцы в свои теплые, сильные руки. Ольга не отстранилась. Напротив, она прижалась лбом к его плечу, содрогаясь от плача, словно цеплялась за него как за единственную спасительную соломинку в этом бушующем океане. Казанцев осторожно приподнял её лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Его глаза, обычно расчетливые и холодные, сейчас блестели от подступающих слез. В них была такая обнаженная, кричащая преданность, какой Ольга никогда ни у кого не видела. — Вадим… — прошептала она сквозь слезы, вглядываясь в его лицо. — Зачем ты так смотришь на меня? Зачем ты губишь нас обоих? — Потому что я люблю тебя, Оля. — тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью произнес он. Он сказал это просто. Без пафоса, без лишних клятв. Как факт, который больше невозможно отрицать и который теперь стал его единственной религией. И именно поэтому она поверила ему сразу, безоговорочно. Ольга замерла. Эти слова прозвучали в тишине номера как тихий колокольный звон, разгоняющий тьму. Она смотрела на его губы, а затем медленно, трепетно потянулась к нему. Её губы коснулись его щеки и это было робкое, почти детское прикосновение, полное безмолвной благодарности. Вадим тихо выдохнул и нежно вовлек её в поцелуй. Этот поцелуй был медленным, тихим, бесконечно ласковым. В нем было обещание защиты, бережное принятие её израненной души и та тихая гавань, которую они оба так долго искали через боль и предательство. Ольга прикрыла глаза, полностью растворяясь в его руках. Когда они наконец отстранились друг от друга, слова уже были не нужны. Вадим осторожно коснулся своим лбом её лба, слушая её ровное, успокаивающееся дыхание. — Оля, послушай меня. — тихо заговорил он, поглаживая её по волосам. — Тебе нужно отдохнуть. Твоё тело измучено. Ложись спать. Я не уеду прямо сейчас. Я буду сидеть здесь, рядом, буду держать тебя за руку, пока ты окончательно не уснешь. Он бережно укрыл её плечи теплым пледом и заставил лечь на подушки. — А завтра рано утром я приеду за тобой. — пообещал он, заглядывая в её сонные голубые глаза. — Просто спи, моя хорошая. Ольга послушно закрыла глаза, крепко сжимая его теплую ладонь. Спасительный, глубокий сон медленно утягивал её в свои объятия.

***

Поздний вечер бесшумно крался по опустевшим коридорам. Университет спал, но в одном из его крыльев, крадучись, двигалась одинокая фигура. Иван возвращался сюда уже трижды. Он не мог заставить себя поехать в пустую холодную квартиру, где каждый угол напоминал об Ольге, о её внезапном исчезновении и об этих проклятых цветах. Он надеялся, что она вернулась. Надеялся, что её телефон наконец оживет, раздастся звонок и она скажет своим спокойным, ровным голосом, что просто задержалась на кафедре. Но автоответчик продолжал равнодушно молчать. Москвин подошел к двери её кабинета. В полумраке коридора матовое стекло казалось безжизненным. Сухой металлический щелчок эхом разнесся по пустой приемной. Он вошел и запер за собой дверь. В кабинете царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом уличных фонарей. И здесь, в этой темноте, Ивана буквально ударил в лицо густой, сладкий, уже слегка тяжелый аромат белых роз. В сумерках огромный букет в хрустальной вазе казался призрачным белым облаком, застывшим на журнальном столике. Этот запах душил Ивана, проникал под кожу, разжигая внутри ту самую ясную, лихорадочную ярость. Он медленно прошел в глубь кабинета и бессильно опустился в её рабочее кресло. Кожа сиденья тихо скрипнула. Иван откинулся на спинку, закрыл глаза и глубоко вдохнул её запах — смесь легких лавандовых духов, бумаги и… чужого, мужского парфюма, который невидимой вуалью осел на её рабочем столе. Москвин открыл глаза. Его взгляд метался по темной комнате, пока не остановился на письменном столе. Среди аккуратных стопок студенческих ведомостей и папок с отчетами его внимание привлекла одна деталь. Чуть в стороне, прикрытый краем методического пособия, лежал небольшой, обтянутый старой темно-синей кожей блокнот на металлической пружине. Иван никогда раньше его не видел. Ольга вела рабочий ежедневник, строгий, черный, с логотипом университета, который всегда лежал на виду. Этот же блокнот выглядел слишком личным, потертым по углам, словно его часто держали в руках. Ведомый лихорадочным любопытством, Иван протянул руку и взял его. На ощупь кожа была мягкой, почти теплой. Он открыл первую страницу. На него взглянул знакомый, аккуратный, чуть наклонный почерк его жены. Но это были не рабочие записи. Это был её дневник. Её тайная исповедь, которую она вела на протяжении многих лет, пряча глубоко в столе. Мужчина включил настольную лампу с зеленым абажуром. Мягкий свет выхватил из темноты ровные строчки и он начал читать. С каждой секундой его сердце сжималось всё сильнее, а дыхание становилось прерывистым. Он лихорадочно перелистнул несколько страниц вперед, туда, где записи были сделаны совсем недавно. Даты замелькали перед глазами. И вдруг его взгляд зацепился за имя. Вадим.

3 сентября

«Сегодня в коридоре Казанцев случайно коснулся моей руки, когда передавал документы… Его пальцы были такими теплыми. Я так давно не чувствовала человеческого тепла, что испугалась этого ощущения как огня. Я отдернула руку, а он посмотрел на меня. Не так, как Иван — не тяжело, не оценивающе. В его глазах было столько невысказанного интереса… Мне страшно. Мне безумно страшно, потому что этот лед во мне впервые за двадцать лет дал трещину». Иван почувствовал, как к горлу подступает удушливая тошнота. Он читал её предательство, написанное её собственной рукой, но не мог остановиться. Это была душераздирающая пытка, которую он причинял себе сам.

22 ноября

«Мы перешли черту. Я позволила себе потерять голову — отдать ему всю себя без остатка, раствориться в объятиях и ласках другого мужчины.» Иван с глухим, страшным стоном захлопнул блокнот и отшвырнул его от себя. Блокнот с шелестом ударился о стену и упал на пол. — Какая же ты тварь… — хрипло выдохнул мужчина. Ему вдруг стало физически противно, будто все эти годы он жил не с женщиной, которую любил, а с искусно созданным образом, которому верил безоговорочно. Он резко поднялся с кресла и прошёлся по кабинету. Белые розы по-прежнему стояли посреди комнаты, источая удушливый сладкий аромат. Иван остановился возле букета. Теперь он смотрел на эти цветы совершенно иначе — они были насмешкой, доказательством всего того, что происходило за его спиной долгие месяцы. Иван снова посмотрел на валявшийся на полу дневник и медленно провёл ладонью по лицу. В груди нарастала такая тяжесть, что становилось трудно дышать. — Ну ты и сука, Олечка… — тихо произнёс он, глядя в темное окно. — Как же красиво вы оба сделали из меня идиота. Его губы дрогнули в болезненной усмешке. Он снова подошёл к столу и поднял этот чертов дневник. — Видит Бог, я этого не хотел!