Без названия

В Роткове снег никогда не был красивым. По телевизору снег показывали другим - мягким, рождественским, почти волшебным. В больших городах люди фотографировали его через окна кофеен, писали под снимками что-то про уют и начинали любить зиму заново. В Роткове снег был серым. Он забивался в воротники, хрустел под подошвами так громко, что ночью можно было услышать шаги человека за квартал отсюда, и лежал на дорогах до самого апреля, превращая город в одну бесконечную холодную тишину. После похорон снег шёл с самого утра. Люди стояли возле церкви молча, пряча лица в шарфы. В нашем городе все знали друг друга слишком давно, поэтому чужое горе здесь всегда становилось общим - неловким, тяжёлым, почти обязательным. Я не помню половину лиц. Помню только: холод,запах мокрой шерсти, и белый гроб. Белый. Как будто это казалось кому-то хорошей идеей. Кто-то тронул меня за плечо. -Эш. Кажется, это был мистер Левин, учитель физики. Или отец Дэна. Или чей-то ещё отец. После слов «мне очень жаль» все голоса звучат одинаково. Я кивнул. Люди продолжали подходить к её родителям. Её мать плакала тихо, почти беззвучно. Отец держался лучше. Слишком лучше. Он всё время поправлял рукава пальто, будто пришёл не на похороны собственной дочери, а снова в библиотеку раскладывать книги по полкам. Я не мог смотреть на них долго. Потому что всё время думал об одном и том же: они ведь вчера ещё ждали её домой. Ротков был маленьким городом. Одна школа. Одна библиотека. Один супермаркет. Одна автобусная остановка, на которой подростки проводили половину жизни. Если кто-то умирал в Роткове - об этом знали все. Особенно если это была Нивелия Вельт. Девочка, про которую никто никогда не мог сказать ничего плохого. Тихая. Вежливая. Странная. Красивая настолько, что люди сначала замолкали рядом с ней, а потом начинали говорить слишком много. У неё были почти чёрные волосы и такие же тёмные глаза. Без косметики, без попыток казаться лучше. Бледная кожа делала синяки под её глазами заметнее, и иногда казалось, будто Нивелия не спала несколько суток подряд. Но больше всего люди запоминали её взгляд. Она смотрела так, словно всё время думала о чём-то другом. Даже когда смеялась. Особенно когда смеялась. - У тебя руки опять ледяные, -сказал я ей однажды. Это было ещё осенью. Мы сидели возле спортзала после уроков, и она грела пальцы о бумажный стаканчик с кофе. Нивелия пожала плечами. - Наверное, умираю. И усмехнулась. Тогда это показалось смешным. Сейчас - нет. Я закрыл глаза. Ветер ударил в лицо снегом. Кто-то неподалёку говорил про аварию. Про гололёд. Про тормоза. Про трассу за лесом. Про то, что машина могла просто не вписаться в поворот. И никто не произносил вслух другого вопроса. Специально ли она отпустила руль? Потому что в маленьких городах люди любят тайны больше, чем правду. Когда всё закончилось, я ушёл первым. Не попрощавшись. Не дождавшись остальных. Просто пошёл вниз по улице, пока снег летел в лицо так сильно, что становилось трудно дышать. Дом Нивелии стоял возле библиотеки. Старое двухэтажное здание с жёлтым светом в окнах. Её отец управлял библиотекой столько лет, что половина города уже не помнила другого библиотекаря. В детстве Нивелия почти жила там. Она сидела между полками с книгами, читала часами и помогала расставлять романы по алфавиту, пока её мать приносила в библиотеку ещё тёплую выпечку в бумажных пакетах. Самое странное было в том, что её родители действительно были счастливыми людьми. Громкими. Добрыми. Живыми. Нивелия однажды сказала мне: - Не понимаю, как плюс на плюс дал минус. Я тогда рассмеялся. Она нет. Возле её дома стояла машина Дэна. У крыльца курили одноклассники. Кто-то плакал. Кто-то говорил шёпотом. Кто-то уже обсуждал, переведут ли к нам весной новую девочку из соседнего района. Жизнь всегда продолжает двигаться слишком быстро после чужой смерти. Я хотел уйти. Правда хотел. Но её отец заметил меня раньше. - Эшер. Я остановился. Он подошёл ближе и несколько секунд просто смотрел на меня уставшими глазами. Потом протянул ключ. - Она… часто оставляла вещи в библиотеке. Я не сразу понял, о чём он говорит. - Что? -Забери их, пожалуйста. Ключ был холодным. Снежинки медленно таяли на металле прямо у меня в ладони. - Я не могу туда заходить пока, - тихо сказал он. И ушёл обратно в дом прежде, чем я успел ответить. Я стоял посреди улицы ещё секунд десять. Потом развернулся и пошёл к библиотеке. В Роткове свет в окнах всегда казался слишком тусклым. Библиотека пахла пылью, старой бумагой и корицей. Наверное, из-за её матери. Я включил лампу возле стойки. Тишина ударила сразу. На её стуле всё ещё лежал тёмный шарф. На подоконнике стояла кружка с засохшим чайным следом на дне. Будто она сейчас вернётся. Будто смерть — это что-то временное. Я медленно прошёл между полок. И почти сразу увидел коробку. На верхней крышке её почерком было написано: «Не читать.» Конечно, я открыл.