Девятая жизнь

Прошло три месяца с момента появления Стивена. Томас вёл счёт не по дням, а по попыткам. Четырнадцатая. Пятнадцатая. Шестнадцатая. Каждая новая клеточная линия, каждый эмбрион, пересаженный в искусственную матку, — всё это занимало время, ресурсы, надежду. Томас давно перестал удивляться тому, что Стивен работает без устали, без сна, без еды. Тот просто был — всегда в поле зрения, всегда под рукой, всегда готовый подать пробирку раньше, чем Томас успеет протянуть руку. Стивен стал идеальным механизмом. И Томас это бесило. — Вы дышите мне в затылок, — сказал профессор однажды, даже не оборачиваясь. — Я контролирую температуру в инкубаторе, — ответил Стивен с той своей пустой вежливостью. — Ваш затылок здесь ни при чём. — Температура в норме. Вы просто стоите. — А вы просто не хотите признать, что вам не мешает моё присутствие. Томас резко повернулся. Стивен стоял в двух шагах — слишком близко для человека, слишком далеко для существа, которое могло читать мысли. Его каштановые глаза смотрели прямо, без намёка на смущение. — Моё личное отношение к вашему присутствию не имеет значения, — отрезал Томас. — Важны результаты. А результаты, если вы не заметили, отсутствуют. Стивен склонил голову набок — жест, который он, кажется, скопировал у кошек. — Вы злитесь. — Я констатирую факт. — Вы злитесь, — повторил Стивен мягче. — И вы устали. Вы не спали тридцать два часа. Томас на секунду замер. Он действительно не считал. После того как четырнадцатая попытка закончилась отказом печени на пятый день, он перестал выходить из лаборатории. Еда появлялась на столе — Стивен приносил. Кофе остывал — Стивен подогревал дыханием. Томас перестал замечать эти жесты. Они растворились в рутине, как шум вентиляции. — Спать я буду после того, как шестнадцатая начнёт проявлять стабильные нейронные связи, — сказал Томас, возвращаясь к микроскопу. — А вы… вы могли бы быть полезнее, если бы перестали стоять столбом и проверили калибровку секвенатора. Стивен не двинулся с места. — Я уже проверил. Три часа назад. — Проверьте ещё раз. — Томас. Профессор замер. Стивен никогда не называл его по имени без обращения «профессор» или «доктор Беанис». Всегда с соблюдением дистанции. Всегда с той лёгкой издевательской почтительностью, которая делала его похожим на старомодного дворецкого из голливудского фильма. Сейчас он сказал просто Томас. И в этом имени не было ни издёвки, ни дистанции. Был вопрос. Был страх. Было что-то, чего Томас не умел распознавать. Томас медленно поднял голову от окуляра. — Что? Стивен сделал шаг вперёд. Его лицо — обычно бесстрастное, как у манекена — вдруг стало… живым. Морщинка между бровями. Лёгкое напряжение в уголках губ. — Вы не заметили, — сказал он тихо. — Четырнадцатая прожила пять дней. Пятнадцатая — четыре. Шестнадцатая угасла на вторые сутки. Это не случайность. Это деградация. — Я знаю, — жёстко ответил Томас. — Я читаю свои же журналы. — Вы не понимаете, что я хочу сказать. — Стивен приблизился ещё на шаг. Теперь они стояли так близко, что Томас мог разглядеть странную структуру его зрачков — не круглую, а многогранную, как у насекомого. — Каждый раз я работаю с клетками. Я стабилизирую геном. Я исправляю ошибки репликации. И каждый раз что-то идёт не так. Вы не задаётесь вопросом почему? Томас почувствовал холод в спине. Не от сквозняка — от интонации. Стивен не спрашивал. Он намекал. — Вы хотите сказать, — медленно произнёс Томас, вставая из-за стола, — что саботируете эксперименты? Стивен не отвёл взгляд. — Я хочу сказать, — ответил он, — что я мог бы сделать их идеальными. С первой попытки. Я мог бы дать вам Стэйси завтра утром. — Тогда почему вы этого не делаете? — Томас повысил голос — впервые за много лет. Студенты упали бы в обморок, услышав эту интонацию. — Зачем вы тратите моё время? Мои ресурсы? Моих кошек? — Ваших кошек? — Стивен усмехнулся — но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Вы называете их «кошками»? Вы их даже не гладите. Вы их уничтожаете, когда они перестают соответствовать вашему идеалу. Вы не жалеете их. Вы жалеете только себя. Томас замер. Внутри что-то щёлкнуло — как кость, вставшая на место после вывиха. Или, наоборот, сломавшаяся окончательно. — Убирайтесь, — сказал он ледяным голосом. Стивен не двинулся. — Я не могу. — Это приказ. — Я не подчиняюсь приказам. Я не человек. Вы забыли? Они смотрели друг на друга. Время в лаборатории замерло. Только вентиляция гудела, и где-то в боксах пищали датчики температуры. Томас первым отвёл взгляд. Потому что понял: Стивен прав. Он не подчиняется. И никогда не подчинялся. Он был здесь не как ассистент. Он был здесь как… как кто? — Чего вы хотите? — спросил Томас, глядя в стену. Стивен молчал так долго, что Томас уже решил — не ответит. А потом услышал: — Я хочу, чтобы вы посмотрели на меня. По-настоящему. Не как на инструмент. Не как на помеху. Как на того, кто… кто просто хочет быть рядом.. Томас повернулся. В лице Стивена не было ни угрозы, ни издёвки. Была странная, неуместная, почти жалкая уязвимость. — Вы влюблены в меня, — сказал Томас не вопросом, а констатацией. Стивен не ответил. Но его темные глаза — обычно пустые, как у витринного манекена — вдруг наполнились чем-то, что невозможно было подделать. Болью. И надеждой. Томас рассмеялся. Коротко, сухо, безжалостно. — Вы — существо, которое может всё. Буквально всё. И вы выбрали меня? Полусумасшедшего профессора, который клонирует кошек в подвале? — Я выбрал того, кто не хочет от меня ничего, — тихо ответил Стивен. — Все, кого я встречал за тысячелетия, хотели власти, бессмертия, денег, мести. А вы… вы хотите только вернуть ту, кого любили. Вы единственный, кто умеет любить так, что это не похоже на сделку. Томас замолчал. Внутри у него всё похолодело. — Это не любовь, — сказал он наконец. — Это одержимость. — Для меня это одно и то же, — пожал плечами Стивен. — Я не умею различать. Я только учусь. Томас отвернулся. Подошёл к боксу, где в искусственной матке рос семнадцатый эмбрион. Маленькая точка жизни, которая через неделю умрёт, если Стивен снова что-то «поправит» не в ту сторону. — Если вы хотите мне помочь, — сказал Томас, не оборачиваясь, — помогите по-настоящему. Сделайте семнадцатую попытку удачной. Стивен подошёл сзади. Очень близко. Томас чувствовал тепло — странное, неживое тепло, которое не исходило от тела, а возникало из ниоткуда. — Я сделаю, — прошептал Стивен ему в затылок. — Но сначала вы ответите на один вопрос. — Какой? — Если бы я не был всемогущим… если бы я был просто человеком… вы бы позволили мне остаться? Томас молчал тридцать секунд. Сорок. Минуту. — Нет, — сказал он наконец. — Я никому не позволяю оставаться. Я уже тридцать пять лет никого не впускаю в свою жизнь. Стивен отступил. Его лицо снова стало пустым — но пустота эта была другого рода. Не естественной, а насильственной. Как будто он захлопнул дверь перед ураганом. — Понятно, — сказал он. — Тогда семнадцатая умрёт. Как и все остальные. — Что? — Томас резко обернулся. Но Стивен уже вышел из лаборатории. Дверь за ним закрылась беззвучно, и через секунду в коридоре погас свет — автоматика приняла его за пустое помещение. Томас остался один. С семнадцатым эмбрионом, который через три дня перестанет подавать признаки жизни. С вопросами, на которые не хотел знать ответов. И с ощущением, что он только что потерял не кошку. Что-то другое. Что-то, чего у него никогда не было. Стивен не появлялся трое суток. Томас не спал. Он работал как автомат — калибровал приборы, менял питательную среду, вёл журналы. Но его руки дрожали. Не от усталости. От того, что он впервые за тринадцать лет почувствовал одиночество. Раньше он был один в своей лаборатории, но это одиночество имело цель. Оно было заполнено мыслями о Стэйси, о генах, о протоколах. А теперь… теперь в лаборатории была пустота. Та самая пустота, которую раньше занимал Стивен. Его дыхание за спиной. Его странный взгляд, который Томас научился игнорировать, но который всегда был там. На третью ночь Томас не выдержал. Он нашёл Стивена на крыше университета. Тот сидел на парапете, свесив ноги вниз, и смотрел на звёзды. Его истинный облик вернулся вновь. Неестественный. Темный, даже темнее самой ночи. — Вы не человек, — сказал Томас, садясь рядом на холодный бетон. — Вы не можете замёрзнуть. Или упасть. Или разбиться. — Я знаю, — ответил Стивен, не оборачиваясь. — Тогда зачем вы сидите здесь, как обычный самоубийца? Стивен повернул голову. Его глаза в темноте светились — по-настоящему, без рефлексов, как две маленькие звезды. — Я думал о том, что сказал вам три дня назад, — произнёс он. — «Понятно. Тогда семнадцатая умрёт». Это было жестоко. — Это было честно, — поправил Томас. — Нет. Жестоко. — Стивен отвернулся снова. — Я умею быть жестоким. Я всегда был жестоким. Но с вами… я не хочу. Я не умею быть другим, но я хочу. Томас молчал. Ветер трепал его седые волосы. Внизу горели огни города, такого далёкого, такого чужого. — Когда Стэйси умерла, — начал он вдруг, и голос его сорвался, — я не плакал три дня. Я вскрыл её тело. Записал все параметры. Посчитал митохондриальные мутации. Я вёл себя как учёный. А потом… потом я лёг на пол лаборатории и плакал 3 часа. Без звука. Просто текли слезы. И мне казалось, что если я перестану плакать, то она умрет окончательно. Стивен слушал, не дыша. Он вообще перестал дышать — впервые за свое существование. Потому что понял: Томас открывается. Добровольно. Без принуждения, без магии. — Вы не поэтому саботируете эксперименты, — продолжал Томас, глядя в звёзды. — Вы саботируете, потому что боитесь, что я получу её — и вы станете не нужны. — Да, — прошептал Стивен. — Я боюсь. Я никогда не боялся. Но теперь боюсь. — Это называется «привязанность», — сказал Томас. — И это не всегда приятно. Стивен повернулся к нему. Его белые глаза блестели — от ветра? от слёз? у него вообще были слёзы? — Что мне делать? — спросил он. — Я не знаю, что делать. Я могу всё, кроме одного: перестать хотеть быть рядом с... — Стивен на секунду запнулся, словно заново вспоминая весь алфавит — тобой. Томас посмотрел на него долгим взглядом. Потом протянул руку — ту самую, которой 35 лет назад гладил умирающую Стэйси — и осторожно коснулся щеки Стивена. — Для начала, — сказал он тихо, — вернись в лабораторию. И не трогай семнадцатую. Пусть она живёт или умирает сама. Без твоего вмешательства. — А ты? — спросил Стивен. — Ты позволишь мне остаться? Томас убрал руку. Встал. Посмотрел на ночной город. — Я подумаю, — сказал он. — Это всё, что я могу обещать. И ушёл. Не оборачиваясь. Стивен остался на крыше. Его щека всё ещё горела там, где её коснулись пальцы профессора — холодные, сухие, пахнущие антисептиком и смертью. И это было самое тёплое прикосновение в его бесконечной жизни.