Девятая жизнь

Прошёл ещё месяц. Восемнадцатый эмбрион — тот, что начал биться в ночь, когда Томас уснул за столом, — прожил две недели. Томас сам выхаживал его, без вмешательства Стивена и без надежды на чудо. Он кормил котёнка из пипетки по ночам, когда тот просыпался и пищал. Он менял подстилку. Он говорил с ним — шёпотом, каким никогда не разговаривал ни с одним человеком. Котёнок родился белым, с черными лапами, косоглазым и глухим. Он не слышал голоса Томаса, но чувствовал вибрацию его шагов. Он не реагировал на звуки, но сворачивался клубком у профессора на коленях и засыпал, ощущая тепло через тонкую ткань лабораторного халата. Томас назвал его Тишина. Стивен замечал всё. Каждый раз, когда профессор брал котёнка на руки, его пальцы двигались иначе — мягче, медленнее, почти с осторожностью. Он подносил Тишину к лицу, закрывал глаза и просто дышал — вместе с ним, в одном ритме. Как будто пытался передать жизнь через выдох. Стивен смотрел на это из своего угла — теперь он всегда сидел на старом кожаном стуле у стеллажа, поджав ноги, с книгой в руках. Он перестал прятаться. Перестал растворяться в воздухе. Он просто был — рядом, тихо, почти незаметно. Иногда он вставал, подходил к столу, молча ставил свежую кружку кофе. Профессор научил того варить кофе самостоятельно. Иногда он гладил Тишину по голове — одним пальцем, от носа к ушам, копируя жест Томаса. Котёнок не слышал его шагов, но чувствовал вибрацию — и доверчиво прижимался к ладони. Тишина умер на пятнадцатый день. Это случилось утром. Томас вошёл в лабораторию после рабочего дня, поставил сумку на стол и подошёл к коробке, где спал котёнок. Тишина лежал на боку, с открытыми глазами. Не дышал. Его маленькая грудь не поднималась. Томас замер. Протянул руку и осторожно погладил холодный, уже неживой бок, ничего не сказав. Стивен стоял у двери. Он мог бы одним движением вернуть котёнка к жизни. Мог бы остановить этот миг, перемотать время, подменить смерть сном. Но он сжал кулаки так, что сводило скулы. Томас похоронил Тишину в лабораторном горшке из-под реактивов — насыпал на дно опилок, положил тельце, засыпал сверху сухими листьями, которые зачем-то принёс с улицы накануне, будто зная, что смерть Тишны тот предвидел. Он не плакал. Не вёл записей в журнале. Просто сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на маленький холмик. Стивен сел рядом. Не вплотную — оставил полметра. Вместе с тем смотря впустую на горшок. — Ты можешь сказать что-нибудь, — произнёс он наконец. — Я умею молчать. Но ты… ты всегда молчишь. Особенно в последнее время. Порой это заставляет думать, что ты немой. Томас молчал ещё долго. Минуту. Две. Пять. Стивен уже решил, что ответа не будет, и начал подниматься, чтобы оставить профессора одного. — Она пахла иначе, — сказал Томас. Стивен замер, опускаясь обратно на пол. — Тишина? — уточнил он. — Стэйси. — Томас провёл ладонью по лицу, устало, как будто пытался стереть невидимую паутину. — Когда я брал её на руки, она пахла пылью и старыми книгами. Я никогда не понимал откуда. В доме не было пыльных книг. А Тишина пах молоком и опилками. По-другому. И я всё равно… — он запнулся, — я всё равно любил его. По-другому. Но любил. Стивен повернулся к нему. В его глазах — всё ещё белых, всё ещё не совсем человеческих — горело что-то новое. Не надежда. Просто… понимание. — Ты плакал, когда он умер? — Нет. Стивен кивнул, промолчав. Потом встал, подошёл к старому шкафу, достал с верхней полки потрёпанный плед — тот, которым Томас укрывался, когда засиживался допоздна. Вернулся, молча накинул плед на плечи профессора. Томас вздрогнул — не от холода, от неожиданности. — Что ты делаешь? — То, что делают люди, — ответил Стивен, садясь обратно. — Когда кто-то рядом потерял то, что любил. Они не говорят «всё будет хорошо». Они просто накрывают его пледом и сидят рядом. Полагаю, что это работает именно так. — Ты не человек, — напомнил Томас, но плед не сбросил. — ... Учусь. Они сидели так до вечера. В лаборатории темнело. Автоматика не включала свет — датчики движения не срабатывали, потому что оба замерли в неподвижности. Только вентиляция гудела, да где-то за стеной капала вода из старого крана. Томас вдруг подвинулся. Не к Стивену — просто пересел чуть ближе, чтобы видеть горшок с Тишиной. Но расстояние между ними сократилось. Теперь их разделяло не полметра, а ладонь. Потом пальцы. Потом — когда Томас, устало закрывая глаза, качнулся вперёд — плечо коснулось плеча. Стивен замер. Не дышал. Боялся, что даже вдох спугнёт этот момент. — Твоё плечо твёрдое, — пробормотал Томас, не открывая глаз. — Я состою из тех же белков, что и ты, — ответил Стивен. — Просто немного иначе упакованных. — Звучит как оправдание. — Это наука. — Наука говорит, что плечи не должны быть твёрдыми, как доска, — Томас чуть заметно улыбнулся — впервые за день. — Просто расслабься. Стивен попытался. Он никогда не расслаблялся — зачем существу, которое не знало усталости? Но сейчас он заставил мышцы потерять тонус. Томас выдохнул — длинно, с облегчением — и откинул голову назад, прислонившись затылком к стене. — Ты в порядке? — спросил Стивен. — Нет, — честно ответил Томас. — Я похоронил котёнка. Я снова похоронил котёнка. В тринадцатый раз. Я не в порядке. — Я не умею утешать, — сказал Стивен. — Ты уже утешаешь. — Как? — Ты рядом. — Томас открыл глаза, посмотрел в потолок. — Ты просто сидишь. Не говоришь «все будет хорошо», или «скоро все наладится». Не пытаешься отвлечь. Ты просто… есть. Это большее, чем делал кто-либо. Стивен не знал, что ответить. Вместо этого он медленно, осторожно — как учился гладить котят — положил свою ладонь поверх руки Томаса, лежавшей на колене. Не сжал. Не погладил. Просто положил. Тыльная сторона его пальцев коснулась холодной кожи профессора. Томас не отдёрнул руку. — Это тоже утешение? — спросил он тихо. — Не знаю, — ответил Стивен. — Я просто подумал, что так будет... лучше? Томас молчал. Потом перевернул свою ладонь — и пальцы их переплелись. Не сильно, без давления. Просто соприкоснулись, как две случайные ветки в лесу, которые ветер сложил вместе. — Твои пальцы пахнут кофе, — сказал Стивен. — Твои — формальдегидом. — Это комплимент? — Это констатация факта. — А это? — Стивен чуть сжал пальцы — первый раз за всё время. Томас не ответил. Но он не убрал руку. И Стивен понял: это больше, чем просто «факт» Они просидели так ещё пару минут. Но стемнело окончательно. Где-то на улице зажглись фонари, и жёлтый свет пробился сквозь грязное окно лаборатории, упал на их сплетённые руки. — Стивен. — М-м? — Не уходи сегодня. — Я никогда не ухожу... — Я знаю. Но сегодня мне нужно, чтобы ты остался. Не просто «был», а остался. Стивен не понял разницы. Но кивнул. — Хорошо. Томас уснул первым — голова упала набок, дыхание выровнялось, веки сомкнулись. Усталость дало свое. Стивен смотрел на него в полумраке, слушая, как бьётся сердце профессора — медленно, устало, но ровно. И своё сердце — новое, почти человеческое — он заставил биться в том же ритме. Вместе. Впервые. Через полтора часа Томас проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Осторожно. Одним пальцем. От лба к макушке. — Ты что делаешь? — спросил он, не открывая глаз. — Учусь быть мягким, — ответил Стивен. — Получается плохо. — .. Ужасно, — согласился Томас. — Продолжай. В лаборатории было тихо. Только вентиляция гудела. Горшок с Тишиной стоял на своём месте — маленький холмик опилок и листьев. Но теперь рядом с ним лежала новая стопка чистых лабораторных журналов. Стивен заметил её только через минуту. И понял: Томас всё-таки записал смерть в журнал. Сухими цифрами и фактами. Но перед этим он сидел и гладил холодный бок котёнка, пока тот не перестал быть тёплым. — Ты сильный, — сказал Стивен. — Нет, — ответил Томас, открывая глаза. — Я просто привык. — Это одно и то же? — Нет. — Томас посмотрел на их переплетённые пальцы — Привычка — это когда перестаёшь чувствовать. А я чувствую. Каждый раз. Просто научился не чувствовать сам факт. — А я не умею кричать, — тихо сказал Стивен. — Даже когда очень хочется. — Научишься, — сказал он. — У тебя есть учитель. Они встали. Томас убрал руку, но сделал это медленно — провёл кончиками пальцев по щеке Стивена, как будто рисовал невидимую линию. Потом повернулся, подошёл к столу, и взял планшет. — Двадцать третья попытка, — сказал он деловым тоном. — Цель: не копия, а жизнь... Стивен стоял у окна, смотрел, как ночные фонари пробивались сквозь стекло. — Ты будешь стоять столбом? — спросил Томас, не оборачиваясь. — А ты будешь командовать? — парировал Стивен. — Я всегда это делаю. — А я всегда стою. — Стивен улыбнулся и подошёл к столу. — Что нужно сделать? — Подай мне вон ту пробирку. С голубой крышкой. — Их три. — Ту, что по середине. Стивен взял пробирку, подал. Их пальцы снова встретились — на секунду дольше, чем требовалось. — Спасибо, — сказал Томас. — За что? — За то, что не исчез. Стивен ничего не ответил. Но в тот день он ни разу не встал из-за стола дальше, чем на шаг от Томаса. Не потому, что следил. Потому что хотел быть рядом. Просто так, не давая объяснить самому себе. И Томас, который обычно ненавидел, когда кто-то дышит ему в затылок, ни разу не сказал «отойди».