Девятая жизнь

Томас проснулся в пять утра. Это была привычка, выкованная десятилетиями: подъём до рассвета, пока город ещё спит, а утро принадлежит только ему. Но в последние месяцы он просыпался не один. Стивен — бывший полу-бог, бывший никто — сидел на краю раскладушки, которую Томас наконец разрешил поставить в углу лаборатории, и смотрел в окно. Он не спал. Он вообще почти не спал до недавнего времени. Но теперь — после клетки, после того как его сердце начало биться самостоятельно — он отдыхал. Просто сидел, прикрыв глаза, и слушал дыхание Томаса. — У тебя лекция в девять, — сказал Стивен, не оборачиваясь. — О нейрогенетике эмоций. Ты не подготовил слайды. — Я никогда не готовлю слайды, — ответил Томас, садясь на постели и протирая глаза. — Я импровизирую. — Ты врёшь. Ты подготовил их вчера, пока я мыл пол. Ты думал, я не заметил, как ты перебирал картинки с миндалевидным телом? Томас усмехнулся — коротко, почти неслышно. — Ты становишься слишком наблюдательным, не замечал? — Это ты меня научил. — Стивен встал, потянулся — медленно, неуклюже, как человек, который ещё не привык к собственным суставам. — Кофе будешь? — Буду. Стивен ушёл в маленький подсобный закуток, который они превратили в импровизированную кухню. Томас слышал, как звенит турка, как шипит газ, как Стивен ругается шёпотом, когда вода убегает во время точки закипания. Через пять минут запах свежего кофе заполнил лабораторию. Томас надел свежий халат — белый, накрахмаленный, с вышитым на кармане инициалом «Т.Б.» — и поверх него старый твидовый пиджак, в котором ходил на лекции уже пятнадцать лет. Взял портфель — кожаный, потёртый, с залитым когда-то кофе уголком. Сунул туда флешку со слайдами, хотя знал, что почти не станет смотреть на слайды. — Выглядишь как старый пингвин, — усмехнулся Стивен, подавая кружку. — Пингвины не носят твид, — ответил Томас, делая глоток. Кофе был горьким, пережжённым — но тёплым. — И пингвины не читают лекций о нейрогенетике эмоций другим братьямм. — А что они делают? — Стоят на льду и ждут, когда кто-нибудь их покормит. Стивен задумался. — Это похоже на студентов, — сказал он. Томас поперхнулся кофе от короткого смеха. Стивен улыбнулся. В лаборатории было тихо. Только вентиляция гудела, за стеной капала вода, где-то в инкубаторе начинала своё двадцать третье путешествие маленькая точка жизни — эмбрион, которому Томас пока не дал имени. — Сегодня двадцать третья, — сказал Томас, глядя на инкубатор. — Если всё пойдёт по плану, через две недели он начнёт проявлять первые признаки. — Ты уйдёшь после лекций? — спросил Стивен. — Вернусь вечером. Посмотрю показатели. Поможешь? — Всегда готов помочь! Томас взял портфель, на секунду задержался у двери. Обернулся. — Стивен. — Мм? — Ты не обязан сидеть здесь целый день. У тебя есть полная возможность на прогулку, не спрашивая моего разрешения. Стивен посмотрел на Томаса пару секунд. — Я лучше останусь, — сказал он. — Присмотрю за инкубатором. — Ты не умеешь присматривать за инкубатором. Ты даже не знаешь, как калибровать температуру. — А ты научишь? — Стивен подошёл ближе, заглянул в глаза Томасу. — ...Когда вернёшься. Томас выдержал его взгляд. Потом кивнул — один раз, коротко и вышел. Дверь за ним закрылась. Стивен остался один в лаборатории. Подошёл к инкубатору, положил ладонь на тёплое стекло. Внутри, в питательной среде, плавала крошечная жизнь — пока просто набор клеток, но уже с программой, с ДНК, с будущим. — Он вернётся, — сказал Стивен эмбриону. — Он всегда возвращается. Не потому, что ему больше некуда идти. Потому что здесь его... дом. Он не знал, правда ли это. Но хотел верить. Аудитория 317 — одна из самых больших в университете. Томас ненавидел её за слишком яркий свет и вечный запах перегретого пластика от проектора. Но деканат упорно назначал его лекции именно сюда — видимо, чтобы больше студентов могло наблюдать за «живым экспонатом», профессором Беанисом, о котором ходили лишний раз слухи. Сегодня в аудитории было почти полное заполнение — около двухсот человек. Томас не смотрел на них. Он входил, ставил портфель на кафедру, включал проектор и начинал говорить, глядя поверх голов — в заднюю стену, в окно, в никуда. — Сегодня мы поговорим о миндалевидном теле, — начал он, не здороваясь. — Амигдала.. Структура, которая отвечает за страх, агрессию и — как выяснилось в последних исследованиях — за формирование привязанности. Он щёлкнул слайд: схема мозга с подсвеченной миндалевидной областью. По аудитории прошёл шорох — кто-то перешёптывался, кто-то чихнул, кто-то стучал по клавиатуре ноутбука, кто-то записывал слова профессора в толстую тетрадь. — Привязанность, — продолжал Томас, — это не любовь. Любовь — слишком сложное понятие, чтобы сводить его к работе нейромедиаторов. Привязанность — это механизм выживания. Она заставляет нас искать тепла, заботы, безопасности. И она же заставляет нас страдать, когда объект привязанности исчезает. Он на секунду запнулся. В голову пришла Стэйси. Потом — Тишина. Потом — Стивен. Томас моргнул, прогоняя видения и продолжил: — В экспериментах на животных было доказано, что повреждение амигдалы приводит к утрате способности формировать долговременные привязанности. Крысы перестают узнавать своих сородичей. Обезьяны — своих детёнышей. А люди… — он сделал паузу, — люди с поражённой амигдалой становятся идеальными социопатами. Они не боятся, не привязываются и не страдают. Кто-то на первой парте поднял руку. Томас нехотя кивнул. — Профессор Беанис, а вы сами проверяли свою амигдалу на сохранность? По аудитории пробежал смешок. Томас медленно перевёл взгляд на студента — молодого человека с наглым лицом и каштановыми кудрями. — Что вы имеете в виду? — спросил он ледяным тоном. — Ну, — студент развёл руками, — ходят слухи, что вы не очень… "эмпатичный". Вот я и подумал — может, у вас повреждение? Тишина в аудитории стала такой плотной, что можно было резать ножом. Томас снял очки, медленно протёр их краем халата, надел снова. Весь этот ритуал занял почти десять секунд. — Моя эмпатия, — сказал он наконец, — не относится к предмету лекции. Если вас интересуют мои личные нейробиологические особенности, запишитесь на консультацию. В часы приёма. Которые я не провожу уже семь лет. Он щёлкнул следующий слайд — схема нейронных связей амигдалы с префронтальной корой. Голос его стал ещё холоднее: — Вернёмся к науке. В 2019 году группа исследователей из Стэнфорда опубликовала статью, в которой утверждалось, что…- Он говорил дальше. Но про себя думал: интересно, а что бы сказал этот студент, если бы увидел меня вчера, когда я гладил умирающего котёнка и плакал, пока Стивен не видел? Назвал бы меня эмпатичным? Лекция закончилась через сорок минут. Томас не ответил ни на один вопрос после — просто выключил проектор, взял портфель и вышел, не попрощавшись. В коридоре его догнала аспирантка — та самая, которая когда-то пробралась в лабораторию Томаса. — Профессор, можно вас на секунду? — Нет, — ответил Томас, не сбавляя шага. — Это важно. По поводу моей диссертации. Вы обещали посмотреть главу про эпигенетику стресса... Томас остановился. Повернулся к ней. Аспирантка — стояла с папкой в руках, теребя край страницы. — Я не обещал, — сказал он. — Я сказал «возможно». Возможность не равна обещанию. — Но вы единственный, кто разбирается в этой теме… — В университете есть ещё три профессора, которые разбираются в этой теме. Обратитесь к ним. Он развернулся и ушёл. Но на лестнице, спускаясь на первый этаж, услышал, как аспирантка всхлипнула. И — впервые за много лет — почувствовал укол совести. Не сильный. Но достаточный, чтобы на секунду замедлить шаг. Стивен бы сказал, что я должен вернуться, — подумал он. Стивен вообще слишком мягкий. Для существа, которое было всесилен. Он не вернулся. Но на нижнях этажах, упираясь спиной в стену, отправил аспирантке письмо: «Пришлите главу. Посмотрю в пятницу. Т.Б.». Потом долго смотрел на экран телефона и думал: когда я стал таким? В перерыве между парами Томас обычно прятался в преподавательской. Там было тихо, пахло старым кофе и мелом, и никто не задавал вопросов. Но сегодня в преподавательской сидела коллега — профессор Трейси Ньюкирк, специалист по химии, единственный человек в университете, который разговаривал с Томасом дольше двух минут. — Ты выглядишь иначе, — сказала она, не поднимая головы от журнала. — Что-то изменилось? — Ничего не изменилось, — ответил Томас, наливая себе чёрный кофе из видавшей виды кофеварки. — Врёшь же... Ты впервые за это время без мешков под глазами и вялым видом на лице. — У меня новый ассистент, — сказал он. — Он помогает по... проектам. — Ассистент? — Трейси отложила журнал. В её глазах загорелось любопытство. — Тот самый, о котором говорят студенты? Каштановолосый, странный, с карими глазами? — У него "серые" глаза, — поправил Томас. — Теперь.... — Теперь? — Трейси приподняла бровь. — Они что, меняются? Томас понял, что проговорился. Он взял кружку, сделал глоток — слишком горячий, обжёг язык. Он нервно поставил кружку к остальному сервизу, не смотря в глаза профессорши. — Не важно, — сказал он. — У меня лекция через двадцать минут. Мне нужно идти. Он вышел, не допив кофе. Трэйси смотрела ему вслед и улыбалась — той особенной улыбкой женщины, которая видит то, что другие не замечают. — Привязанность, — прошептала она в пустоту. — Профессор-одиночка обзавёлся привязанностью в "очень" необычного ассистента и это — не кошка... Кто бы мог подумать. Томас вернулся в лабораторию в восьмом часу. Дверь была не заперта — Стивен отучил его запираться, сказав: «Кто сюда захочет войти, кроме нас?». Это была правда. Никто не заходил. Даже уборщица обходила это крыло стороной. Стивен сидел на старом кожаном стуле, скрестив ноги, и читал «Маленького принца». Увидев Томаса, он закрыл книгу, заложив пальцем страницу. — Как прошли лекции? — спросил он. — Ничего не случилось, — ответил Томас, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — Обычный день. Студенты не слушают. Аспиранты ноют. Коллеги сплетничают. — Ты улыбаешься?, — заметил Стивен. — Нет. — Уголки твоих губ подняты на три миллиметра. Это улыбка. — Это мышечный спазм... — Это улыбка, — повторил Стивен, и в его глазах зажглось что-то тёплое. — Ты рад вернуться? Томас не ответил. Подошёл к инкубатору, проверил показатели на дисплее. Температура — в норме. Влажность — в норме. Кислород — в норме. Эмбрион — маленькая точка жизни — рос. Медленно, но верно. — Всё в порядке? — спросил Стивен, подходя сзади. — Да. — Томас коснулся пальцем стекла. — Двадцать третья живёт. — Ты дашь ей имя? — Когда родится. Стивен встал рядом. Положил ладонь на стекло — поверх пальцев Томаса. — ..Ты сегодня устал, — сказал он. — Я вижу. — Я всегда устаю после лекций. Двести человек — это слишком много. Они шумят, задают глупые вопросы, не слушают. — Ты не любишь людей? — Я не люблю толпу. — А одного человека? — Стивен повернулся к нему. — Одного? Ты можешь... любить? Томас молчал. Смотрел на их руки на стекле инкубатора. Стивен не убирал ладонь. Его пальцы были тёплыми — настоящими, живыми, с пульсом. — Я учусь, — сказал Томас наконец. — Это всё, что я могу обещать. Стивен кивнул. Убрал руку — медленно, кончиками пальцев проведя по тыльной стороне ладони Томаса. — Пойдём ужинать, — сказал он. — Я приготовил суп. — Ты умеешь готовить суп?, — с удивленным тоном произнёс Томас. — Я научился! ..... По ютубу. — Стивен направился к подсобке. — Он получился не очень. Но попробуй хотя бы, стоило ли оно того... Томас пошёл за ним. В подсобке горел тусклый свет, на маленькой газовой плите стояла кастрюля, из которой шёл пар. Пахло морковью, луком и чем-то ещё — странным, через чур... — Что это за запах? — спросил Томас, садясь на табурет. — Лавровый лист, — ответил Стивен, наливая суп в тарелки. — Я положил четыре штуки. — Обычно кладут один. — Кхм. Томас взял ложку. Попробовал. Суп был пересолен, переперчён, лавровый лист плавал в нём огромными кусками. Но он был горячим. И Стивен смотрел на него с таким напряжённым ожиданием, что Томас не смог сказать правду. — Терпимо, но съедобно, — сказал он. — Ты врёшь, — ответил Стивен, но улыбнулся. — Немного. Они ели молча. За стеной капала вода. Где-то наверху, в университетских коридорах, стихали последние голоса. В инкубаторе тихо гудел двигатель, поддерживая жизнь в маленьком эмбрионе. Двадцать третья попытка росла. А два существа — один бывший профессор-одиночка, другой бывшая всемогущая сущность — сидели за столом и ели пересоленный суп. И это было больше, чем любое чудо, которое Стивен мог создать из ничего. После ужина Томас помыл посуду. Стивен стоял рядом, вытирал тарелки полотенцем, оставляя разводы. Когда тарелки были убраны, Томас подошёл к инкубатору — в последний раз перед сном. — Стивен, — сказал он. — Мм? — Завтра у меня две лекции. Утром и днём. Присмотришь за ним? — Всегда готов, — ответил Стивен. Томас кивнул. Лёг на раскладушку — ту самую, где теперь спал он, а не Стивен. Старый плед пах гелем для душа — ванилью. Закрыл глаза. — Спокойной ночи, — сказал Стивен. — Спокойной, — ответил Томас. Он уснул почти мгновенно — что не случалось с ним годами. Снилась ему не лаборатория. Снилась аудитория, полная студентов... И он стоял у кафедры и говорил о миндалевидном теле — но не отстранённо, а глядя в глаза каждому. И никто не смеялся. И аспирантка с папкой улыбалась. И Трейси Ньюкирк сидела в первом ряду и кивала, с тёплой улыбкой. А в конце лекции кто-то похлопал его по плечу. Томас обернулся. Стивен стоял с двумя кружками кофе и улыбался — той улыбкой, которая была только для него. — Ты хорошо говорил, — сказал Стивен во сне. — ... Спасибо?, — озадачено сказал Томас. Все намекало на то, что он во сне. Неестественная аудитория, лица искривлены, но лишь лицо Стивена — без маски "человека" было видно. Чётко, с его неправильными пропорциями и странной улыбкой... Томас проснулся в три часа ночи. Стивен сидел на полу, прислонившись спиной к его раскладушке, и смотрел в окно. Его рука лежала на краю матраса — близко, но не касаясь. Томас протянул свою руку. Накрыл пальцы Стивена. — Разве ты не должен спать?, — сказал Стивен шёпотом. — Я сплю, — ответил Томас. — Это в полне можно считать сном. — Твои глаза открыты. — Значит, я сплю с открытыми глазами. Это бывает. Стивен повернул голову. В полумраке лаборатории его лицо казалось чужим — нечеловеческим, но прекрасным. Томас смотрел на него и думал: а что, если я действительно сплю? Что, если этот год — просто сон, и завтра я проснусь один в пустой лаборатории, и не будет Стивена, не будет Шороха, не будет... Чувств? — Ты не спишь, — сказал Стивен, будто прочитав его мысли. — И я не сон. Я настоящий. Такой же настоящий, как этот пол. Как этот инкубатор. Как твоё сердце, которое бьётся слишком часто для человека, который лежит неподвижно. — Моё сердце всегда бьётся часто, — солгал Томас. — Нет. Только тогда, когда рядом я. Томас не нашел нужных слов, что бы ответить. Он закрыл глаза — и на этот раз уснул по-настоящему. А Стивен сидел на полу, держа его за руку, и смотрел, как за окном медленно сереет небо. В инкубаторе двадцать третья попытка совершала первое сердцебиение — слабое, неритмичное, но своё. Томас не слышал его во сне. Но Стивен слышал. И улыбался.