Камин. Бутылка. Разговоры.

Где-то в горах Трабзона. Особняк Адиля. Ночь. Бывают такие ночи, когда не спится не потому, что тревожит совесть или мучает бессонница, а потому, что сам воздух становится тяжёлым — от недосказанных слов, от сжатых в кулак признаний, от любви, которую нельзя выкрикнуть на людях.  За окнами выл ветер, швырял горсти дождя в стёкла. В гостиной горел камин, бросая пляшущие тени на стены, на старые фотографии, на лица трёх мужчин. Адиль устроился на длинном диване, положив ноги на кофейный столик. Исо сидел на маленьком односпальном диване, почти лежа, свесив голову почти до пола. Оруч сидел на полу, прислонившись к ножке длинного дивана, и держал в руке почти пустую бутылку раки. Перед ними на низком столике стояли две пустые бутылки, третья на исходе, и несколько стаканов - половина опрокинута, в одном плавал окурок (хотя никто не курил, откуда он взялся - загадка). --- Комната то плывёт, то становится отчётливой. Камин мечет тени — большие, чёрные, живые. Они ползают по стенам, по лицам, по пустым бутылкам, выставленным в ряд на низком столике. Третья бутылка на исходе. Рака тёплая, горькая, пахнет анисом и чем-то ещё — то ли дымом, то ли временем. Адиль сидит на длинном диване, откинувшись на спинку. Длинный диван продавлен под тяжестью тела Адиля — ему почти сорок, но сейчас, в этом полумраке, с этими красными глазами, с этой небритой щетиной, он похож на мальчишку — того самого, что двадцать лет назад бегал за девушкой по берегу, собирал в карман камни, которые она в него швыряла, и улыбался. Он держит стакан криво, и рака расплёскивается на пальцы, но ему всё равно. Ему сейчас вообще всё равно. Есть только огонь, его голос и тени, которые слушают. — ...я её услышал раньше, чем увидел, — говорит он, и голос его звучит так, будто он читает не вслух, а самому себе, в пустоту, в этот прокуренный воздух, который давно уже не прокурили, потому что никто здесь не курит, а запах всё равно есть. — Знаешь, как поют ангелы? Я не знал. Думал, это сказки для детей. А потом услышал её. И понял: ангелы поют именно так. Как будто плачут и смеются одновременно. Как будто прощаются навсегда и обещают вернуться. Он делает большой глоток, морщится, но не от горечи — от воспоминания, которое вдруг кольнуло под рёбрами. — Я шёл по берегу. Море было как стекло — ни волны, ни ряби. Просто чёрное зеркало. И вдруг — голос. Я пошёл на него, как слепой на свет. Не думая. Не выбирая. Просто ноги сами понесли. И нашёл её в сарае. В маленьком, старом, покосившемся сарае. Она стояла на ящике, с диктофоном обвивающим с потолка, и пела. Свою песню. Про море.  Он замолкает. Смотрит в камин. Огонь лижет сухие поленья, и где-то внутри дров что-то щёлкает — как выстрел. Исо, который почти лежит на маленьком односпальном диване, приподнимает голову. Он слишком много выпил, никто точно не знает, и сам он, кажется, тоже сбился со счёту. Но сейчас он смотрит на Адиля с тем вниманием, какое бывает только у пьяных — когда каждое слово падает в душу и остаётся там навсегда. — И что дальше? — спрашивает он. — Дальше? — Адиль усмехается, и в усмешке этой — горечь и нежность пополам. — Дальше она меня увидела. Испугалась. Подскочила, диктофон чуть не уронила. А потом узнала, кто я. Что я Кочари. И началось. «Убирайся! — кричит. — Убирайся, Кочари, никогда, слышишь, никогда не полюблю тебя!» И камни в меня швыряет. Один даже попал — вот сюда, — он трогает висок, где под волосами прячется маленький шрам. — А я стоял и улыбался. Потому что понял в ту секунду: это она. Моя. Навсегда. Даже если будет швыряться камнями до самой смерти. Оруч сидит на полу, привалившись к ножке длинного дивана. Ему двадцать восемь, но сейчас он похож на подростка — обхватил колени руками, смотрит снизу вверх, и глаза у него блестят — то ли от раки, то ли от чего-то другого, чему он не даёт имени. — Ты бегал за ней три месяца? — спрашивает он. — Три месяца, — кивает Адиль. — Каждый день. Как на работу. Вставал утром, умывался, надевал чистую рубашку и шёл. Она — «Кочари geber da», я — «Эсме, Эсме да». Она — «Я никогда не влюблюсь в тебя», я — «Увидим, увидим дорогая». Она камни кидает, а я их собираю и в карман кладу. Дурдом. Настоящий дурдом. Иногда я сам себе казался сумасшедшим. Стою, бывало, на берегу, смотрю на неё, а она кричит, красная от злости, волосы развеваются, глаза горят — и я думаю: «Господи, за что мне это счастье?» — А потом она сама поцеловала — и Исо уже не лежит, сидит, свесив ноги с маленького дивана, и смотрит на Адиля с таким жадным интересом, будто услышал что-то невероятное что от этого зависит его жизнь. — Сама. Под дождём. — Адиль закрывает глаза, и по его лицу пробегает тень — не от камина, от памяти. — Я промок до нитки, она тоже. Стояли друг напротив друга, как дураки. И вдруг она сделала шаг. Потом ещё один. И я почувствовал её губы на своих. Знаешь, есть моменты, которые не забываются. Абсолютно. Каждая секунда. Я помню, как капли дождя с её ресниц падали мне на щёку. Помню, как её губы дрожали — то ли от холода, то ли от страха. Помню, что я боялся дышать, потому что думал — это сон. И если выдохну, она исчезнет. Растает, как этот дождь. Он открывает глаза. В них — влажный блеск. — А потом мы поженились. Это был самый счастливый и самый страшный день в моей жизни. Счастливый — потому что она наконец стала моей. Моей женой. Я мог говорить это вслух, и никто не мог мне запретить. Страшный — потому что я знал: нас не оставят в покое. Весь этот мир, не даст нам быть счастливыми, все будут против — они не простят нам, что мы посмели быть счастливыми. Так и вышло. Двадцать лет разлуки. Он замолкает, сжимает стакан так, что тот чуть не трескается. — А когда мы встретились снова — в деревне Фуртуны. Я приехал туда, чтобы... чтобы не дать Шерифу подойти к ней. Я знал, что она там. Шёл по этой проклятой деревне, где каждый камень помнил моих врагов, и вдруг — она. Стоит в тени, смотрит на меня. Я обрадовался внутри как ребенок увидевший конфетку, дурак. Шаг сделал к ней. А она... она выстрелила. В комнате становится тихо. Даже камин, кажется, перестаёт трещать. — Выстрелила — тихо повторяет Оруч. — В меня. Прямо в живот. — Адиль трогает место под ребром, где под рубашкой прячется круглый шрам. — Хорошо, что кольт был старый, что пуля задела только край. Но кровь была — море. Я упал. А она стояла и смотрела. И в её глазах была такая ненависть... и такая боль... что я понял: она всё это время ждала. Ждала, чтобы убить меня. Или себя. Или нас обоих. Он делает глоток, долго жуёт воздух. — А потом я очнулся в больнице. И она пришла. Своими ногами. Своей волей. Пришла в палату, стояла там у кровати и молчала. Долго. Я смотрел на неё, она — на меня. И ни слова. А потом она вдруг захотела уйти, а я не дал ей взял за руку. И она сказала что это просто сон и ушла. Я думаю она просто... она просто не знала, как ещё выплеснуть двадцать лет одиночества. Он вытирает лицо ладонью. — С тех пор я знаю: любовь — это не только цветы и поцелуи. Любовь — это когда тебя могут убить, но придут в больницу. Когда могут выстрелить, но потом будут держать за руку и плакать. Когда говорят «умри, Кочари», а сами молятся, чтобы ты выжил. — И ты её простил? — спрашивает Исо. — Простил? — Адиль усмехается. — Я не прощал. Я просто любил. Всегда любил. И буду любить. Даже если она сто раз выстрелит. Даже если все стаканы в доме перебьёт. — Она и перебила, — замечает Оруч. — И перебила. И я люблю её за это. Понимаете? За это. За то, что она не сдалась. За то, что она — моя. Навсегда. Адиль замолкает. Камин потрескивает. Где-то за окном ухает филин — одинокий, тоскливый, как и они все этой ночью. --- Исо долго молчит. Он перекатывает на языке слова, как гальку, и не может выплюнуть — слишком тяжело, слишком много лет они лежали внутри. Потом говорит — сбивчиво, торопливо, будто боится, что передумает, что воздух кончится, что сейчас кто-то войдёт и прервёт его на полуслове. — А я... я её с детства помню. Фадиме. Мы же дружили до того, как всё это началось. До вражды. До того, как наши семьи стали смотреть друг на друга как на врагов. Я и она. Моя дорогая жена. Играли вместе. В прятки, в казаки-разбойники, в домики. Она была всегда с характером, но никогда не зазнавалась. Один раз... один раз она меня за волосы дёрнула. Больно. Я заплакал. А она рассмеялась. И я... я тогда подумал: «Какая она вредная». А потом мы выросли. И я забыл. Думал, забыл. — Не забыл, — тихо говорит Оруч. Это не вопрос, это утверждение. — Не забыл, — соглашается Исо.  — А я... — и замолкает. Сглатывает. Начинает снова: — А я украл её. Понимаете? Не спас. Украл. Как вор. Как предатель. Моя мать приказала. Сказала: «Приведи её.». И я привёл. Потому что не мог ослушаться. Потому что боялся. Потому что я был трусом.  Он говорит сбивчиво, глотает окончания, иногда повторяется. — Она... моя дорогая жена... она сопротивлялась. Кричала. Звала на помощь. А я... я просто стоял и смотрел. А потом мама пришла. Чтобы… чтобы И моя мать... моя мама отрезала ей волосы. Прямо на моих глазах. Взяла ножницы и отрезала. Длинные, чёрные, красивые волосы — упали на пол. А я стоял и не мог... не мог ничего сделать. Даже пальцем пошевелить. Он закрывает лицо руками. — Она смотрела на меня, когда падали волосы. Прямо в глаза. В них был страх, и ненависть, и... и разочарование. Я запомнил этот взгляд на всю жизнь. Она надеялась, что я помогу. Она надеялась. А я... я просто стоял, как истукан. Как тряпка. Как предатель. Он делает большой глоток раки, закашливается, вытирает губы. — Потом... потом пришёл Шериф. Мой дядя. Он сказал: «Убей её». И дал мне приказ. Своими руками. Потом сказал: «Сделай это, или я сделаю сам». Исо смотрит на свои руки — пустые, дрожащие. — Я не мог. Понимаете? Я не мог. Я пришёл к ней. Она смотрела на меня как на палача. И я... я сказал ей правду. Всё. Что дядя приказал убить. Что я не хочу. Что не могу. Что я не знаю, что делать. — И что она? — тихо спрашивает Оруч. — Сперва бушевала. Потом она молчала. Долго. Потом мы пошли к бабушке. Ведь она что-нибудь придумает. Я боялся, что не смогу её защитить. Он улыбается — невесело, с горечью. — Бабушка выслушала нас. Посмотрела на меня, потом на неё. И сказала: «Поженитесь». Я сказал «да» сразу. Не думая. Потому что... потому что я уже тогда... я уже тогда знал, что она... что я... Он замолкает, не может выговорить. — А она сказала «нет». Сказала, что не хочет выходить замуж за своего тюремщика, за того, кто держал её в плену. Но бабушка сказала: «Это единственный способ спасти тебя. Или ты умрёшь, или выходи за него». И она согласилась. Не потому, что хотела. Потому что не было выхода. Исо трёт лицо ладонями, глубоко вздыхает. — Мы ведь сыграли свадьбу. Все поздравляли. А мы... мы смотрели друг на друга и не знали, что сказать. Изображали влюблённых. Улыбались. Держались за руки при людях. А ночью, когда дверь закрывалась, я уходил. Спал на полу возле ее кровати, чтобы люди не узнали, что мы не настоящие. И чтобы она чувствовала себя в безопасности. Я ей сказал: «Я не прикоснусь к тебе. Никогда. Если не захочешь сама». И она поверила. Не сразу. Но поверила. — Это было тяжело? — спрашивает Оруч. — Тяжело? — Исо смеётся — сухо, надрывно. — Это было адски. Смотреть на неё каждый день, видеть, как она плачет по ночам во сне — и не мог ничего сделать. Потому что я — был тем, кто её разбил. Тот, кто держал в плену. Тот, чья мать отрезала её волосы. У меня не было права даже смотреть на неё. А я... я смотрел. И не мог отвести взгляд. — А потом? — тихо спрашивает Адиль. — А потом однажды... — Исо улыбается, и в улыбке этой — свет, которого не было раньше. — Она взяла обняла меня. Мы вошли в мою комнату. И вдруг она что-то бормотала и обняла. Просто взяла и обняла. И я... у меня сердце остановилось. Я не дышал, боялся спугнуть. А она повернулась ко мне и сказала: «Я боялась что ты умрешь». — Она тебя обняла? — спрашивает Адиль. — Да. Впервые за всё время. И потом назвала меня дорогой муж. И я... я почувствовал, что земля уходит из-под ног. Что я лечу. Что я счастлив. Он замолкает, смотрит на свои руки, которые перестали дрожать. — А потом она разрешила мне надеть бусины на её волосы. Не такие длинные, как раньше, но мягкие, тёмные, пахнущие травами. Я надевал бусину за бусиной, и каждый раз мои пальцы дрожали. Каждый раз я боялся дёрнуть слишком сильно, сделать больно. А она сидела тихо, не дыша. И я понял: это счастье. Не когда ты обладаешь. А когда тебе позволяют прикоснуться. Когда тебе доверяют. Он поднимает голову, смотрит на Адиля. — Ты знаешь, я готов был умереть за неё ещё тогда. Когда впервые увидел. А теперь... теперь я живу ради неё. Каждый день. Каждую минуту. Даже когда она злится. Даже когда кричит. Даже когда говорит, что я идиот. Потому что я... я без неё не могу. Дышать не могу. Как рыба без воды. Исо замолкает. Глаза его красные — то ли от дыма, то ли от слёз, которые он ни за что не признает. Адиль хлопает его по плечу, не говоря ни слова. Иногда жесты громче слов. --- Оруч молчит дольше всех. Он сидит на полу, обняв колени, и смотрит на огонь так, будто ищет в нём ответы на вопросы, которых не умеет задавать. Кажется, он забыл, где находится. Кажется, он перестал чувствовать своё тело. Есть только он, камин и та, чей образ живёт у него под рёбрами. Потом он начинает говорить — тихо, почти шёпотом, как в мечети на исповеди. — А я... я с самого начала знал. Знал, кто её родители. Знал, что Хиджран — не мать. Знал, что ты и Эсме — её настоящие родители. И молчал. Потому что Эсме попросила. Потому что я не имел права. Потому что... потому что боялся. — Чего боялся? — тихо спрашивает Адиль. — Всего, — Оруч проводит рукой по лицу, будто стирает невидимую паутину. — Что если она войдёт в мою семью, её жизнь сломается окончательно. Фуртуны — это проклятие. Я сам это знаю. Её моя мама чуть не убила, и бабушка… — он запинается, смотрит на Адиля. — Прости. — Не извиняйся, — глухо отвечает тот. — Говори как есть. — Я знал, что она мучается. Искала правду, как слепая ищет стену — на ощупь, больно, с разбитыми пальцами. А я смотрел и молчал. И ведь не мог сказать. Не имел права. А потом она на меня смотрела... знаете, как смотрит? Как будто я самый важный человек на земле. Как будто от меня зависит, взойдёт ли солнце. И я... я влюбился. Как дурак. Постепенно. Как привыкают к свету — сначала не замечаешь, а потом понимаешь, что без него темно. Мёртво. Невозможно. Он замолкает, сжимает пальцы на коленях. — Она говорила... она сказала однажды, что Мико — её первая любовь. Я тогда... я ревновал. Бесился. Хотел разбить что-нибудь — или разбить кого-нибудь. Хотя не имел права. Она мне никто. Просто девушка, которую я не должен был любить. Которую не имел права даже касаться взглядом. — А когда узнал что Севджан толкнула её в море... — он вдруг сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Я был так зол, как никогда в жизни. Никогда. Хотел убить. Своими руками. Потому что понял в ту секунду: я не вынесу, если с ней что-то случится. Не вынесу. Лучше сам умру. Лучше меня убейте, чем ее... Он замолкает. Дышит тяжело, рвано. — А потом она попросила меня об одном дне. Об одном дне, чтобы мы побыли вместе как пара. И я... я согласился. Хотя знал, что это неправильно. Что я не имею права. Что завтра всё вернётся на круги своя. И мы провели лучший день в моей жизни. Гуляли по берегу, разговаривали о всякой ерунде, смеялись. Она была в моих объятиях, и она покраснела. А под вечер я отвёз её, и она сказала, что уезжает учиться. И поцеловала меня в щёку. И у меня... у меня сердце разбилось на миллион осколков. Он закрывает лицо руками. Плечи его дрожат — беззвучно, мучительно. — А потом правда вышла наружу. И она возненавидела меня за ложь. И правильно. Я заслужил. Я готов был умереть, лишь бы не видеть её слёз. Лишь бы не слышать, как она говорит: «Ты мне врал». Потому что это правда. Я врал. Каждый день, каждую минуту — врал. И она плакала. А я стоял и смотрел. И ничего не мог сделать. Он убирает руки. Глаза красные, но сухие. — Я пожертвовал свою карьеру ради неё. Врачебную лицензию, которую я так долго добивался. Пошёл на сделку с совестью — только чтобы она не потеряла свою. Потому что она хороший врач. Потому что она спасает людей, а я... я что? Я просто люблю её. И этого мало. — Не мало, — вдруг говорит Адиль. Голос его твёрд — насколько может быть твёрдым у пьяного человека. — Любовь — это не мало. Это всё. Я вот получил пулю. И что? Я люблю её не меньше. Даже больше. Они молчат. Камин почти прогорел. Угли дышат жаром, как живые. --- Адиль смотрит на Оруча долго, пристально — так смотрят на человека, которого собираются судить. — Оруч, — говорит он. — Да? — Оруч поднимает голову. — Я не могу запретить ей любить тебя. Даже если захочу. — Он усмехается. — Но если ты сделаешь ей больно ещё раз — я не посмотрю, что ты врач. Не посмотрю, что ты... хороший. Я найду тебя, где бы ты ни был, и сотру в порошок. Ты знаешь ведь да? — Знаю, — тихо отвечает Оруч. — Тогда... я не смогу противостоять. Но ты должен сам заслужить её прощение. Не я. Она. Иди и проси. Падай на колени. Плачь. Делай что хочешь. Но верни её доверие. Без этого ничего не будет. Оруч вытирает лицо рукавом — непонятно, слезу или просто пот. — Спасибо, Адиль. — Не благодари. Я всё равно буду следить за тобой. Каждый твой шаг, каждый вздох. И если увижу что-то не так — пеняй на себя. Он откидывается на диван, закрывает глаза. — А теперь налейте мне ещё. Пока они не приехали. — Кто — они? — не понимает Исо. — Женщины. Наши. Чует моё сердце, скоро будут. — Откуда знаешь? — Чувствую. Жди. И словно по заказу, в тишине разрывается телефонный звонок. Настойчивый, громкий, как пожарная сирена. Исо лезет в карман, долго смотрит на экран, пытаясь сфокусироваться. — Фадиме... — бормочет он. — Это Фадиме. — Не бери, — советует Оруч. — Если не возьму, она приедет и убьёт меня. На месте. Честное слово. Он нажимает «ответ», и в комнате раздаётся громкий женский голос — раздражённый, испуганный, требовательный. — Исо! Ты где? Четыре утра! Я волнуюсь! — Дорогая жена моя, я... мы тут... с парнями, — голос его дрожит, но он старается говорить твёрдо. — Сидим, говорим. — С какими парнями? — С твоим братом. И Оручем. В доме Адиля. — Вы пьяны? — Немного, — осторожно говорит он. — Сидите там. Не двигайтесь. Я сейчас приеду. И не вздумайте разбежаться! — Не разбежимся, — покорно отвечает он. В трубке — короткие гудки. — Едут, — объявляет Исо.  — Твою мать, — выдыхает Оруч. — Нас убьют, — добавляет Адиль, но в голосе его — не страх, а что-то похожее на нетерпение. Он ждёт Эсме. Он всегда её ждёт. — Точно, — соглашается Исо. Они сидят, как нашкодившие школьники, и ждут. Время тянется медленно, как патока. Дождь за окном то усиливается, то затихает. Где-то на крыше что-то громыхает — может быть, ветка, может быть, град, может быть, само небо решило обрушиться на них за все их грехи. — Слушайте, — говорит Оруч. — А что мы им скажем? — Правду, — отвечает Адиль. — Что мы сидели и говорили о них. О жизни. О том, какие мы дураки. — Они не поверят. — бормочет Оруч — Не поверят, — соглашается Исо. — Скажут, что мы просто пили и ныли. — И будут правы, — вздыхает Адиль. Они смеются — невесело, но всё же смеются. Потому что иногда смех — единственное, что остаётся. --- Дверь распахивается от удара ногой. Такой силы, что картины на стенах кривятся, а подсвечник на каминной полке подпрыгивает и падает, но никому до него нет дела. На пороге стоят три женщины. Эсме — в домашних штанах и свитере, накинутом поверх ночной рубашки. Волосы собраны в небрежную косу, несколько прядей выбились, лицо раскраснелось — то ли от ветра, то ли от гнева. Она смотрит на Адиля, и в её взгляде — двадцать лет ярости и любви, которые нельзя разделить. Фадиме — в джинсах и куртке, на плечах — дождевые капли, блестят как бисер. В руке — зонт, который она, кажется, забыла раскрыть. Она смотрит на Исо, и её губы сжаты в тонкую линию, но в глазах — облегчение. Он жив. Он здесь. Всё остальное не важно. Элени — в длинном кардигане, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам. Она выглядит испуганной и злой одновременно — странная смесь, которая бывает только у тех, кто безумно боится за человека, на которого злится. Она смотрит на Оруча, и её сердце колотится где-то в горле, но она не подходит. Эсме первой перешагивает порог. Она обводит взглядом комнату — пустые бутылки, опрокинутые стаканы, троих мужиков в разных позах — и скрещивает руки на груди. — Ну, здравствуйте, герои, — говорит она ледяным тоном. — Веселитесь? — Эсме, дорогая, мы просто... — начинает Адиль. — Закрой рот, Кочари. Она подходит к нему, берёт за подбородок, заставляет посмотреть на себя. — Что ты делаешь? — Я не напился, — врет он, глядя на неё снизу вверх с таким обожанием, что она почти верит. — Я просто... выпил немного. — Ты пьян в стельку, Кочари. У тебя глаза красные, язык заплетается. Ты даже стоять не можешь. — Могу, — он пытается встать, но ноги не слушаются, и он плюхается обратно на диван. — Почти. Он смотрит на неё — и вдруг улыбается. Широко, по-детски, счастливо-виновато. — Эсме, Эсме да... — тянет он. — Ты такая красивая, когда злишься. Как и всегда. Ты очень красивая. Я даже упал от восхищения. — Кочари! — она хочет злиться, но не может. На губах — предательская улыбка. — А можно я тебя поцелую? — Нельзя. — А я всё равно поцелую. Он тянется к ней, она уворачивается. — Кочари, прекрати. Ты пьян. — А ты трезвая. Поцелуй меня ты. — Нет. — Эсме, Эсме да... — повторяет он, и в голосе его столько любви, что она не выдерживает, наклоняется и чмокает его в лоб. — Вот. И хватит. — Мало, — капризно говорит он. — Сейчас умру. Если не поцелуешь. Она вздыхает, целует его в щёку. — Всё. — Теперь жить буду. — Пьяный придурок. Фадиме тем временем подходит к Исо. Тот сидит на маленьком диване, вжав голову в плечи, и смотрит на неё щенячьими глазами. — Моя дорогая жена, — начинает он. — Моя любимая жена. Ты пришла. — Я пришла, — строго говорит Фадиме. — А ты напился. — Немного. — Много. — Ну, может быть... — он икает. — Ты такая красивая. Знаешь? Я тебя люблю. Очень люблю. С детства люблю. Когда ты меня за волосы дёргала — я уже тогда любил. Просто не понимал. — Исо, мы поговорим об этом завтра. — Нет, сейчас! — он пытается встать, но ноги не слушаются, и он падает обратно. — Сейчас. Я хочу сказать. Ты — свет в моей жизни. Понимаешь? Свет. Когда ты улыбаешься, у меня... у меня бабочки в животе. Целый рой. Большие бабочки. Кричащие. — Кричащие бабочки? — она не сдерживает улыбку. — Да. Они кричат твоим именем. Я слышу. Фадиме вздыхает, но смеётся — тихо, почти неслышно. — Пьяный, — говорит она, гладит его по голове. — Вставай. Поехали домой. — Не могу. Я прилип. — Ты не прилип. Ты просто пьян. — Нет, я прилип. Проверь. Она берёт его за руку, тянет. Он со стоном поднимается, шатается, чуть не падает, и она подхватывает его под локоть. — Держись за меня. — Держусь. Ты такая тёплая. — Молчи и иди. Элени стоит в дверях, глядя на Оруча. Он сидит на полу, привалившись к дивану, и смотрит на неё снизу вверх. — Ты пьян, — говорит она. — Да, — отвечает он. — Сильно? — Довольно. Она подходит ближе, останавливается в шаге. — Зачем ты это делаешь? — Думал, станет легче. Не стало. — Тебе нужно встать. — Я сам, — говорит он, стараясь придать голосу твёрдость. — Я сам могу. Он упирается руками в пол, поднимается на колени, хватается за диван, выпрямляется. Шатается. Делает шаг — ноги подгибаются, он падает. Встаёт снова, держась за стену. — Оруч, дай я помогу. — Не надо. Я сам. Он идёт, цепляясь за стены, за шкаф, за дверные косяки. Элени идёт рядом, не прикасаясь, но готовая подхватить. Он спотыкается о ковёр, падает на четвереньки, потом с трудом поднимается. — Ты идиот, — говорит она, и в голосе её слышится боль. — Знаю, — отвечает он, вытирая лицо рукавом. — Но я дойду. Он доходит до двери, останавливается, держась за косяк. Поворачивается к ней. — Ты волнуешься? — спрашивает он. — Немного, — отвечает она. — Не надо. Я справлюсь. — Я знаю. Они смотрят друг на друга долгую секунду. Он протягивает руку. Она берёт её. Он сжимает её пальцы, потом отпускает и выходит в дождь. Адиль тем временем всё ещё сидит на диване, обняв подушку. — Кочари, вставай. — Не хочу. — Кочари. — Эсме, Эсме да... — он снова лыбится. — Ты пахнешь дождём. — Адиль, я сейчас уйду. — Не уйдёшь. Ты моя жена. — Ты невозможный, — она улыбается. — А ты моя. — Он наконец поднимается, приваливается к ней. — Пошли в комнату. — Пошли. На пороге все трое мужчин, поддерживаемые своими женщинами, останавливаются. Дождь льёт как из ведра. — Хорошая ночь, — говорит Исо. — Я никогда не забуду. — Я тоже, — соглашается Оруч. — А я хочу спать, — говорит Адиль. — С Эсме. — Я здесь, — тихо отвечает она. — Знаю. Поэтому и хочу. Они выходят. Дождь смывает следы. --- В комнате остаются только пустые бутылки, опрокинутые стаканы и запах раки. Камин давно потух. За окном — мокрые сосны и небо, которое начинает светлеть. И три истории любви, которые стали чуточку крепче. Потому что любовь — это не когда тебя понимают. И не когда ты понимаешь. Любовь — это когда тебя могут убить, но ты всё равно идёшь. Когда тебе выстрелят в грудь, а ты лежишь на больничной койке и ждёшь — не полицию, не врачей, а её. И она приходит. Это и есть любовь. Безумная. Нелепая. Пьяная. Настоящая.