Июнь на крыше

Июнь на крыше В Москве в июне темнеет поздно. Небо ещё долго помнит закат — по краям, у горизонта, тлеет оранжевая полоса, как уголёк, который никак не хочет догорать. Женя вышла из подъезда, когда солнце уже почти село. Она всегда смотрела на часы, когда нервничала — так она хотя бы контролировала время, если не могла контролировать ничего остальное. Сегодня нервы сдали ещё утром: голос сел на разминке, продюсер прислал список правок к новому треку «Жень, ну тут совсем не то, давай переписывай припев, он какой-то плоский», а потом ещё и мама позвонила спросить, когда она «уже найдёт нормальную работу». Потому что быть блогером-музыкантом — это не работа, да, мам. Женя сунула руки в карманы джинсов и подняла голову. Пятнадцать этажей. У подъезда висело объявление, напечатанное крупным шрифтом: «Уважаемые жильцы, лифт не работает до понедельника. Приносим извинения за неудобства». Женя тогда подумала: «Отлично, буду ноги тренировать». «Ненавижу этот дом»-пронеслось у неё в голове. Она могла бы пойти в соседний подъезд — там лифт работал, и можно было перейти через общий чердак. Но сегодня ей хотелось устать физически. Чтобы перекрыть ту усталость, которая была внутри. Она начала подниматься. Считала ступеньки, потому что считать ступеньки проще, чем думать о том, что скоро она увидит Алёну. Они договорились встретиться на крыше просто так. Алёна сказала: «Давай просто посидим, как раньше. Без повода». Но с Алёной никогда не бывает «просто». С Алёной каждый разрыв между словами имеет значение, каждый взгляд тяжелеет, если смотреть слишком долго. Женя не знала, когда это началось. Может, несколько месяцев назад, когда они записывали подкаст про творчество и Алёна засмеялась — так, что у Жени внутри что-то перевернулось. Может, ещё раньше. Может, в тот день, когда они впервые увиделись на кастинге, и Алёна подошла сказать: «У тебя голос красивый. Не напрягай его так». Женя тогда ответила: «Я не напрягаю». И ушла. Потому что не умела принимать комплименты. Она поднималась одна. Никого не встретила — только чьи-то следы на пыльных ступеньках и запах кошачьей еды с четвёртого этажа. Когда она наконец вышла на крышу, Алёна уже сидела на бортике. Одна. — Ты рано, — сказала Женя. — Я всегда рано, — ответила Алёна, не оборачиваясь. — Ты же знаешь. Женя подошла. Села рядом. Между ними остался сантиметр воздуха — электрический, почти болезненный. — А Лизка с Сашкой? — Скоро будут. Лиза вечно опаздывает, а Сашка сказала, что сначала доделает эскизы. — Конечно, — усмехнулась Женя. — Доделает эскизы. Город внизу шумел, гудел, жил своей жизнью. А здесь, на крыше пятнадцатиэтажки, была тишина. Странная, ватная, почти нереальная. Воздух пах нагретым бетоном, выхлопными газами и чем-то сладким — может, липой, может, чьими-то духами. — Ты знаешь, — сказала Алёна негромко, — я в детстве боялась закатов. Женя повернула голову. У неё зелёные глаза, в свете уходящего солнца они казались почти жёлтыми. — Почему? — Казалось, что это конец света. Что солнце уходит насовсем, а я остаюсь одна в темноте. — Глупо. — Я была ребёнком. — Я тоже была ребёнком. И не боялась. — Потому что ты ничего не боишься, — сказала Алёна. Женя промолчала. Потому что это была неправда. Она боялась всего. Боялась, что голос сорвётся на выступлении. Боялась, что мама права. Боялась, что все её подписчики — чужие люди, которые уйдут, как только ей станет плохо. И больше всего боялась той, кто сидел сейчас рядом. Она достала сигареты. Вишнёвые, тонкие. Редко курила, но сейчас хотелось. Не от никотина, а от жеста. От того, чтобы занять руки. — Можно? — Ты же знаешь, что я не люблю дым — сказала Алёна. —значит нельзя? —слегка расстроенно произнесла красноволосая. — Это значит что сегодня я перетерплю. Женя закурила. Выдохнула вверх — чтобы не в лицо Алёне. Вишнёвый вкус остался на губах, терпкий и сладкий одновременно. — А теперь не боишься? — спросила она. — Теперь знаю, что солнце возвращается. — Алёна улыбнулась, и в уголках её глаз собрались маленькие морщинки, которые Женя заметила только недавно и теперь не могла перестать замечать. — И что темнота — это не всегда плохо. Она затянулась в последний раз, затушила сигарету о край бортика и спрятала окурок в карман. Потому что мусорить с крыши — это даже для неё слишком. — Жень, — Алёна смотрела прямо перед собой, на полосу заката, на шпили высоток, на бесконечную ленту МКАДа. — Можно я спрошу? — Валяй. — Ты когда-нибудь влюблялась? Женя замерла. Она могла бы соврать. Отшутиться. Сделать вид, что вопрос её не задел. Но с Алёной почему-то не получалось. С Алёной все её защиты ломались, как карточные домики. — Один раз, — сказала она тихо. — Сейчас. Сердце Алёны пропустило удар. Она медленно повернулась. Увидела профиль Жени — острый нос, волевой подбородок, родинку за ухом, которую та обычно прятала под волосами. Сейчас волосы были собраны в небрежный пучок, и родинка была видна. — В кого? — спросила Алёна шёпотом, хотя уже знала ответ. — В дуру, которая задаёт слишком много вопросов. Женя не смотрела на неё. Она смотрела на закат, на город, куда угодно, только не на Алёну. Её пальцы нервно теребили край футболки. Алёна протянула руку. Медленно, очень медленно, чтобы Женя успела отодвинуться, если захочет. Но Женя не отодвинулась. Её дыхание стало чаще. Алёна коснулась её пальцев. Сначала одного. Потом другого. Потом переплела свои пальцы с Жениными. — Ты дура, — сказала Алёна нежно. — Это оскорбление. — Это констатация. Они сидели, держась за руки, глядя на закат. Солнце уже почти село, небо наливалось густой синевой, только на западе ещё теплилось розовое. — Я боюсь, — сказала Женя еле слышно. — Чего? — Что это ненадолго. Что ты посмотришь на меня поближе и поймёшь, что я не та, за кого себя выдаю. — А кто ты? — Не знаю. — Женя наконец повернулась. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Она никогда не плакала при посторонних. — Я не знаю, кто я без сцены. Без микрофона. Без гитары. Без твитов, постов, без этого всего дерьма. Алёна подняла свободную руку и коснулась щеки Жени. Легко, почти невесомо. Большим пальцем провела по скуле, по краю губы. — Я хочу узнать, — сказала она. — Я хочу узнать тебя. Настоящую. Не для камер. — А если настоящая тебе не понравится? — Тогда я скажу тебе это в глаза. Не раньше. Женя засмеялась — коротко, всхлипом. Слёзы всё-таки покатились по щекам, и она их не вытерла. — Ты ненормальная. — Знаю. — Это не комплимент. — А я не просила. Они засмеялись. И в этом смехе была вся та нежность, которую они не решались показать раньше. Вся та правда, которая пугала до коликов в животе. Алёна наклонилась. Остановилась в миллиметре от губ Жени. Спросила взглядом. Женя кивнула. И Алёна поцеловала её. Вкус вишни, слёз и чего-то сладкого — может, липы, может, самого июня. Поцелуй долгий, медленный, осторожный. Так целуют, когда боятся сломать. --- В то время как Алёна и Женя сидели на бортике, обнявшись и почти не замечая ничего вокруг, на другом конце крыши разворачивалась своя история. Лиза не любила опаздывать. Она просто никогда не рассчитывала время. «Ты вечно мёрзнешь», — сказала она, кидая плед в колени Саше. — «Даже в июне». Они встретились в арке между домами — Лиза прибежала запыхавшаяся, с двумя банками колы в пакете и пледом под мышкой. «У меня перекладная была», — бросила она вместо приветствия. — «И я не мёрзну, это ты вечно горячая». «Это не оскорбление», — сказала Саша с лёгкой улыбкой. «Я и не обижаюсь». Они пошли к пятому подъезду. У двери Лиза прочитала объявление: «Лифт не работает». «Твою мать. Пятнадцать этажей пешком? Я в тапках». Саша посмотрела на неё спокойно. «Мы можем зайти через четвёртый подъезд. Там лифт работает, а на чердаке можно перейти на нашу секцию». — «Ты уверена?» — «Я тут живу, — напомнила Саша. — Знаю все лазейки». Они зашли в четвёртый подъезд. Лифт работал. Саша нажала кнопку девятого этажа — потому что чердачный люк был именно там, а дальше нужно было пройти по техническому коридору. Лизу это бесило, но она молчала — с Сашей спорить бесполезно. В лифте они молчали. Лиза смотрела на цифры этажей — три, четыре, пять, — а Саша смотрела на отражение Лизы в зеркальной стенке. У Лизы были фиолетовые волосы. Она покрасила их месяц назад, когда поняла, что больше не хочет быть такой простой, как раньше. Раньше она боялась сказать что то лишнее,и думать что её не поймут или поймут но не так, а щас она совсем не боялась выражаться. Ты красивая, — сказала Саша. Лиза дёрнула плечом. Не начинай. — Что «не начинай»? — «Говорить комплименты, которые мне потом придётся отшивать. У меня на это нет энергии». Саша промолчала. Она умела ждать. Девятый этаж. Они вышли. Саша открыла дверь на чердак — тёмный, пыльный, пахнущий старым деревом и голубями. —Только не говори, что мы будем тут ползать, — простонала Лиза. « Будем, — Саша включила фонарик на телефоне. — Идём за мной. Тут недолго. Чердак оказался не таким страшным, как представляла Лиза. Проход между секциями был чисто выметен — кто-то явно пользовался им регулярно. Через несколько минут они вышли на лестничную клетку пятнадцатого подъезда, на десятом этаже. Оставалось подняться на пять пролётов. Я тебя ненавижу, — сказала Лиза, запыхавшись. Неправда, — ответила Старшая. Они поднялись на крышу и устроились в другом конце — подальше от Алёны и Жени, потому что те явно были заняты чем-то своим, личным, не для чужих глаз. Лиза села на бетонный пол, вытянув ноги. Саша — рядом, на том самом пледе, который всё ещё держала в руках. — На, — сказала Лиза, протягивая банку колы. — Холодная ещё. Саша взяла. Открыла. Сделала глоток. — Спасибо, Горе. — Не называй меня так. — А как тебя называть? — Лизой. Или никак. Саша хмыкнула, но спорить не стала. Они знали друг друга полгода. Познакомились на квартирнике, где Лиза играла на гитаре. Лиза с детства ходила в художественную школу, но гитара была её вторым, тайным умением — она никому не говорила, что умеет играть, пока не выпивала достаточно, чтобы перестать стесняться. В тот вечер она играла что-то грустное и простое, а Саша сидела в углу с блокнотом и рисовала гостей. После выступления Саша подошла и сказала: «У тебя пальцы злые. Ты давишь на струны, как будто они тебя обидели». Лиза хотела огрызнуться, но почему-то не смогла. Она просто спросила: «А ты кто?» — «Саша». — «Саша кто?» —Саша, которая замечает. За полгода они успели поругаться несколько раз, помириться, а один раз не разговаривали две недели, потому что Лиза сказала что-то про рисунки Саши, а Саша сделала вид, что ей всё равно — но Лиза видела, как дрожали её руки. — Мне страшно, — сказала Саша. Лиза не стала спрашивать «чего». Она ждала. — Мне страшно, что я всё разрушу. — Саша говорила тихо, глядя на свои руки, которые теребили край пледа. — Что я скажу что-то не то. Сделаю что-то не так. И ты уйдёшь. — Я не уйду, — сразу сказала Лиза. — Ты не знаешь. — Знаю. — Откуда? Лиза помолчала. Ветер шевелил её фиолетовые волосы, они падали на лицо, мешая говорить. Она убрала их резким движением. — Потому что ты — единственная, кто меня не бесит, — сказала она. — Это многого стоит. Саша усмехнулась. — Очень романтично. — А я не романтик. — Знаю. Они смотрели друг на друга. Меж ними — сантиметры бетона и тонны того, что нельзя произнести вслух. — Саш, — Лиза наклонила голову к плечу. — Можно, я спрошу? — Спрашивай. — Ты когда-нибудь целовалась? Саша покраснела. И это было так неожиданно — для человека, который всегда держал лицо, который никогда не терял контроль, — что Лиза забыла, как дышать. — Да, — сказала Саша. — Но это было давно. И не со мной. — В смысле? — В смысле, меня целовали. А я просто стояла и думала: «Когда это закончится?» Лиза хмыкнула. — Неправильные партнёры. — Неправильные партнёры, — повторила Саша. — Наверное. Они помолчали. Где-то внизу сигналила машина, на соседней крыше орала компания, пела что-то под гитару. — А ты хотела бы, — Лиза запнулась, подбирая слова, — с кем-нибудь, чтобы не думать «когда это закончится»? Саша посмотрела на неё. Долго. Пристально. Так, что у Лизы пересохло в горле. — Хотела бы, — сказала Саша. — С тобой. И вот тут Лиза поняла, что они всё это время говорили об одном и том же. Просто кружили вокруг, боялись назвать вещи своими именами, придумывали тысячи отговорок. — Саш, — Лиза подвинулась ближе. Их колени соприкоснулись. — Я не умею в нежности. — Я знаю. — Я колючая. И злая. И у меня вечно кислое лицо. — Знаю. — И я боюсь, что если начну — то не смогу остановиться. — Знаю, — в третий раз сказала Саша. И улыбнулась — широко, открыто, так, как не улыбалась никогда при Лизе. — Я тоже боюсь. Она подняла руку. Коснулась щеки Лизы. Та была тёплой — несмотря на вечернюю прохладу. Хотя Горе часто нудила про то что холодно. — Ты дрожишь, — сказала Саша. — Это не от холода. — Я знаю. Они смотрели друг на друга. Меж ними уже не было сантиметров. Было только дыхание, смешанное, прерывистое, и этот странный момент — когда время замирает. — Поцелуй меня, — попросила Лиза шёпотом. — Саш. Пожалуйста. Саша наклонилась. Она делала это медленно — так медленно, что Лиза чувствовала каждую секунду, каждый удар своего сердца. Губы Саши были мягкими. И тёплыми. И такими правильными, что у Лизы закружилась голова. Поцелуй был нежным. Почти детским. Совсем не похожим на то, что Лиза себе представляла.Саша отстранилась первой. — Ну как? — спросила она. — Теперь я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось, — выдохнула Лиза. И сама потянулась за вторым поцелуем. --- А в это время Тася только выходила из дома. Она задержалась у себя в комнате: искала пауэрбанк — её телефон сел, и у Алены, она знала, вечно садится. Потом налила воды в бутылку — на крыше душно, кто-нибудь захочет пить. Потом посмотрела на себя в зеркало. У Таси дома висела акустическая гитара на стене — старая, с потёртым грифом, доставшаяся от старшего брата. Она брала её, когда не могла уснуть, и играла тихо, чтобы никого не разбудить. Обычно Тася не рассматривала себя. Сегодня почему-то задержалась. Блёсток не было. Волосы собраны в низкий хвост. Ни макияжа, ни яркой одежды — просто джинсы, чёрная футболка, кеды. В зеркале на неё смотрела обычная девушка, которая никогда не была самой красивой, самой талантливой, самой заметной. Но которая всегда была — здесь, рядом, готовая зарядить чужой телефон и дать воды. «Ты хорошая», — сказала она своему отражению. Потому что иногда это нужно слышать. Она вышла на улицу, прочитала объявление про сломанный лифт и, не раздумывая, свернула к четвёртому подъезду. Она знала этот путь: лифт до девятого, потом чердак, потом пять пролётов пешком по пятнадцатому подъезду. Она ходила так много раз. Когда Тася наконец шагнула из люка на крышу, Алёна с Женей уже сидели на бортике, обнявшись, а Лиза с Сашей — на пледе, переплетя пальцы. Тася никого не торопила, ничего не спрашивала. Просто прислонилась плечом к железной раме, поставила бутылку воды рядом с собой и посмотрела на закат, которого уже почти не было. Она смотрела на Алёну с Женей, потом на Сашу с Лизой. Спокойно. Без улыбки, но и без осуждения. — Вы не одни, — сказала Тася. — Тась… — начала Алёна. — Я не спрашиваю, чтобы лезть. — Тася сделала шаг вперёд и села на бетонный парапет, положив локти на колени. — Я спрашиваю, чтобы знать. Если что — я рядом. Женя и Алёна переглянулись. Саша опустила глаза. Лиза, которая обычно огрызалась на любые вопросы, молчала. — Сегодня, — сказала Алёна тихо. — Первый раз. Мы сами не знали… — Бывает, — кивнула Тася. — Я поняла про себя год назад. Тоже не сразу. В тишине, которая наступила после этих слов, было что-то важное. Тася не плакала, не кричала «я всё знала», не лезла с обнимашками. Она просто сидела рядом и смотрела на небо. — Ты… — начала Лиза и запнулась. — Ты никому не скажешь? — Скажу, если вы сами попросите. Или если кто-то начнёт вам угрожать. Тогда я скажу — и не самым приятным образом. — Тася говорила без тени улыбки, но и без злости. Просто констатировала факт. — А так — нет. Это не моя история. Она протянула бутылку воды Алёне. — Пей. У тебя голос дрожит. Алёна взяла бутылку. Дрожащими пальцами. Отпила. Вернула. — Спасибо, — сказала она. — За что? — Что не кричишь. Что не задаёшь тысячу вопросов. Что просто… — Сижу? — Тася пожала плечами. — Иногда это всё, что нужно. Просто сидеть. Она посмотрела на небо. Уже совсем тёмное. — Вы хорошие, — сказала она без надрыва, просто как факт. — Все четверо. И я рада, что вы нашли друг друга. Они помолчали. С другого конца крыши донеслось Лизино «придурошная» — явно ласковое, и Сашин смех. — У них красиво, — сказала Тася. — У всех красиво, — поправила Алёна. — Просто по-разному. Через какое-то время Тася встала, отряхнула джинсы. — Пойду. Завтра рано на репетицию. — Ты серьёзно? — ужаснулась Женя. — Кто назначает репетицию рано утром? — Я назначаю. Потому что утром голос свежий, а потом его уже нет. — Тась, — окликнула Саша. — Ты… точно в порядке? Тася обернулась. В полумраке её лицо было спокойным, почти умиротворённым. — Буду в порядке, — сказала она. — Когда вы будете в порядке. Так что постарайтесь. И она ушла. Шагнула в люк, пропала в темноте лестницы. Не оглядываясь. Потому что Тася никогда не оглядывалась. Но перед тем, как захлопнуть за собой дверь, она шепнула в пустоту: «И у меня когда-нибудь будет так». --- А они остались. Четверо. И в этой тишине не было страха. Было только уважение. К ней. И к себе. Уже далеко за полночь, когда город стих и за окнами погасли огни, Алёна, Женя, Саша и Лиза всё ещё сидели на крыше. Тася ушла — тихо, спокойно, не прощаясь. Она вообще не любила долгих прощаний. — Нам тоже пора, — сказала Саша, поднимаясь. — Да, — кивнула Женя. — Завтра рано вставать. Но никто не двигался. Они стояли на краю крыши, глядя на ночной город, на миллионы окон, за каждым из которых кто-то жил своей жизнью, и чувствовали себя частью чего-то большого. И очень личного одновременно. — До завтра, — сказала Алёна. — До завтра, — ответила Лиза. Они спустились с крыши. Каждая в свою сторону. Каждая со своим секретом. Но теперь секретов стало меньше. А общего — больше. --- Утро Женя проснулась от того, что рядом кто-то дышал. Алёна спала на боку, подогнув колени к животу — так спят дети и те, кому холодно. Волосы разметались по подушке, ресницы чуть дрожали. Женя смотрела на неё и не верила. Это правда. Она здесь. Она не ушла. — Ты пялишься, — сказала Алёна, не открывая глаз. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. Алёна открыла глаза. Карие, тёплые, с длинными ресницами. — Доброе утро, — сказала она. — Доброе. — Ты выспалась? — Не знаю. Я почти не спала. — Почему? — Боялась, что если засну, то проснусь — а тебя нет. Алёна протянула руку, погладила Женю по щеке. — Я здесь, — сказала она. — И никуда не уйду, пока ты меня не прогонишь. — Не прогоню, — быстро сказала Женя. — Даже не надейся. Они лежали, смотрели друг на друга и улыбались. Солнце светило в окно, за окном шумела Москва, и это утро было самым обычным. Но для них — первым. В телефоне Жени пришло сообщение. Потом ещё одно. Потом ещё пять. Она не стала смотреть. — Ты чего? — удивилась Алёна. — Обычно ты отвечаешь сразу. — Сегодня — нет, — сказала Женя. — Сегодня — ты важнее. А в это время Лиза проснулась от того, что кто-то рисовал у неё на спине. — Что ты делаешь? — прошептала она, не оборачиваясь. — Рисую, — ответила Саша спокойно. — На мне? — На тебе. — Зачем? — Потому что твоя спина — как холст. И я запоминаю текстуру. Лиза хотела сказать что-то колкое, вроде «ты ненормальная», но вместо этого закрыла глаза и позволила водить пальцем по своей лопатке. Круг за кругом. Линию за линией. — Саш, — сказала она через минуту. — М? — Я, кажется, не против. — Чего? — Того, что ты рисуешь. — Я знаю, — сказала Саша. — Иначе бы ты уже встала и ушла. Лиза усмехнулась. Саша была права. Лиза никогда не оставалась там, где ей было некомфортно. Она уходила, хлопала дверью, посылала всех в чат и делала вид, что ей всё равно. Но сегодня она не ушла. — Останься на завтрак, — сказала Лиза. — У тебя есть еда? — Нет. Но я закажу доставку. — Это не завтрак. Это обед с доставкой. — А ты хочешь, чтобы я приготовила? Саша замолчала. Потом сказала: — Я хочу, чтобы ты была собой. А готовить или нет — не важно. Лиза перевернулась на спину. Посмотрела в потолок. Потом на Сашу. — Ты опасна, — сказала она. — Почему? — Потому что я начинаю к тебе привыкать. — Это плохо? — Это страшно. Саша наклонилась и поцеловала Лизу в лоб. Легко, по-матерински. — Привыкай, — сказала она. — Я никуда не денусь. --- Тем временем Тася уже была в зале. Она пришла рано — всегда приходила рано, чтобы настроиться. Села на сцене, опустив ноги в зал, закрыла глаза и просто дышала. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Она не думала о крыше. Не думала о поцелуях. Не думала о том, что у неё нет никого, кто смотрел бы на неё так, как Алёна смотрит на Женю. Она думала о голосе. О нотах. О том, как сделать так, чтобы песня прозвучала идеально. Когда вошёл звукорежиссёр, Тася уже стояла у микрофона. — Ты рано, — сказал он. — Я всегда рано. — Знаю. Поэтому тебя и любят. Тася улыбнулась. Начала петь. Голос шёл ровно, без надрыва — технично, правильно. Но где-то внутри, между строк, пряталось что-то ещё. То, что она не показывала никому. — Хорошо, — сказал звукорежиссёр, когда она закончила. — Но скучно. — Что значит «скучно»? — Ты поёшь правильно, Тася. Технично. Но в тебе нет огня. Ты как будто прячешь что-то. Тася промолчала. Взяла бутылку воды, сделала глоток. — Может, прячу, — сказала она. — Может, пока не время. — Когда будет время — скажи. Я хочу услышать, как ты поёшь по-настоящему. Тася кивнула и вышла из зала. В коридоре она остановилась у окна. Посмотрела на город. Тот самый город, который они видели с крыши. — Будет время, — сказала она себе. — Обязательно будет. И пошла домой — заряжать телефон. --- Потом они будут вспоминать этот вечер. Через год. Через пять. Когда всё станет сложнее. Когда крыша останется только в памяти. И будут улыбаться — потому что тогда, в самом начале, у них было вот это. Весь город. Весь закат. И они сами — настоящие, без масок. Июнь только начинался.