Анамнез

Она… Она была необычной. Обладала редкой, магнетической притягательностью, обворожительной, внушающей трепет красотой и одновременно — пугающей силой. Дозволялось лишь смотреть, без права прикоснуться. Прямо как роза. Белая, чистая, прекрасная и опасная — сама по себе, на особом, цветочном языке. Одноклассники за спиной шептались, всегда старались сбить с ног, пускали лживые цепочки слухов, но догадки увядали быстрее опавших лепестков. Пустой звук. Оскорбление ради оскорбления. Судьбу определило военное прошлое семьи. Матушка долго жила в Германии, где нёс службу ныне покойный дедушка, поэтому советская косность не коснулась сознания. Там же встретила будущего мужа — красивого, незаурядного офицера. Тот виртуозно играл на гитаре, писал картины и преданно любил реставрацию: часами восстанавливал старинную утварь, винтажную мебель и холодное оружие. В этой атмосфере и формировался характер Розы. Мама, свободная от предрассудков уходящего строя, казалась окружающим чужой, непонятной. Соседи недоумевали: разве можно воспитывать детей без побоев? Зачем ребёнку личное пространство? К чему развитие, когда улица всему научит? Подобные упрёки постоянно летели в адрес матери, пока та самоотверженно водила дочь с шахмат на фортепиано, с танцев на каратэ, успевая при этом заглянуть и в художественную школу. Принуждения не было — Роза стремилась к знаниям сама. Безумно любознательный ребёнок, желавший объять необъятное. Отчётливо проступали отцовские черты: страсть к искусству уживалась с тягой к военному делу. От матери же достались упрямство, целеустремлённость, дерзость и ранняя самостоятельность, а главное — был усвоен урок: одиночество не приговор. Появление Розы на свет стало для родителей поздним, выстраданным благословением. Священным божественным даром. Роды протекали тяжело, жизнь мамы висела на волоске. В тот день отец брал штурмом трёхметровый больничный забор, выбивал двери и переворачивал столы в кабинетах врачей. Бешеная ярость заставила медиков провести экстренное кесарево, спасшее обоих его девочек. Ему было безразлично крушение карьеры, потеря репутации и угроза оказаться в психиатрической лечебнице. После этого инцидента настоятельно рекомендовали уйти в отставку. Отец полностью посвятил себя реставрации, практически переехав в мастерскую. Внутренний надлом дал о себе знать: не мог уснуть, пока не выпьет пару стопок. Постоянное напряжение, травля, злые шёпотки за спиной о «больной» дочери и стареющей жене подтачивали силы. Соседи открыто желали убраться обратно в Европу. Ради сохранения хоть какой-то связи с обществом бывший военный вступил в казачье братство. Мама тоже нашла призвание, открыв успешное ателье. Из-под иглы выходили волшебные наряды. Роза росла настоящей принцессой в пышных платьях, окружённой, однако, суровым металлом, терпким запахом масляной краски и ядрёного разбавителя. Школу выбрали безопасную — казачью. Авторитет отца ограждал от любых нападок, а директриса опекала с особым рвением. Казачьи дети были лицом учебного заведения, достижения которых украшали полосы местных газет и повышали репутацию школы. Портрет Розы неизменно занимал почётное место на доске в главном холле. На успеваемость учителя не жаловались, ведь в спорте и военно-прикладных дисциплинах ей не было равных. Норматив сборки и разборки автомата раз за разом щелкался за невероятные семнадцать-двадцать секунд. Педагоги обычно называли Розу «тёмной лошадкой», но в несколько ином смысле: среди пятёрок и четвёрок могла вылезти двойка или замечание за болтовню. Никто, особенно родители, сильно не злился — знали, что одним ответом или массой других оценок она в итоге всё перекроет. Первые места на соревнованиях выгрызались кровью, потом и мозолями в паре со вторым подростком. Олег стал единственным близким другом, как и Роза для него. Они соперничали и в классе: кто быстрее ответит на вопрос, лучше напишет диктант, выразительнее продекламирует стихи или до блеска вымоет пол. Эта жажда первенства помогала впитывать знания, хотя души стремились в совершенно разные стороны. Олег мечтал о медицине. Роза же выбрала юриспруденцию, ведомая глубинным, яростным желанием защитить каждую женщину, смыть с чужих судеб позор и покарать любого мерзавца, способного сотворить то зло, которое когда-то надломило её саму. Попытки завязать дружбу с остальными одноклассниками раз за разом разбивались о глухую стену отчуждения. Сверстники видели в Розе лишь недосягаемую выскочку, гордую дочку грозного офицера. Девочку сторонились, путая внутреннюю силу с высокомерием. В итоге единственной нитью, связывающей с коллективом, оставались общественные обязанности. Будучи старостой, приходилось организовывать школьные мероприятия и оставаться от начала до конца. Олег, занимавший пост заместителя, всегда находился рядом. Вдвоём они оккупировали диджейский пульт, закрываясь от остального мира аппаратурой. Пока спортивный корпус содрогался от музыки, а погруженная в полумрак толпа веселилась, плясала и бурно обсуждала подростковые драмы, эти двое жили в собственном ритме: умудрялись учиться прямо посреди грохота басов. При свете экрана ноутбука разбирали следующую тему по программе, тщательно распределяя вопросы, чтобы на грядущем уроке оба успели блеснуть ответами и не перебивали друг друга. Однако в один из вечеров привычный сценарий нарушился: к пульту уверенно подошёл парень. Он учился на год старше, и эта цветущая весна становилась последней в школьных стенах — впереди маячили государственные экзамены и взрослая жизнь. Старшеклассник попросил включить главный хит года. Как только тонкие пальцы набрали на клавиатуре «Баста — Выпускной», парень посмотрел прямо на Розу и пригласил на танец, заявив, что перед грядущей линейкой необходимо отрепетировать вальс. Олег, заметив замешательство на лице подруги, игриво подмигнул и буквально вытолкнул ту со стула, в миг заняв рабочее место. Пусть расслабится, ведь пригласи Розу сам Олег — сразу получил бы отказ и подзатыльник. Возразить не удалось: чужие пальцы мягко, но настойчиво обхватили запястье и увлекли в самую гущу танцующей толпы. Парнишка оказался высоким и статным, Роза едва доставала до плеча. Чувства и романтические грёзы оставались для неё неизведанной, чуждой территорией, оттого она и не придала должного внимания подобному порыву. Перед глазами, конечно, был пример родителей, безумно любивших друг друга, но в последние годы, как раз в период взросления дочери, те полностью ушли в бизнес. Роза понимала законы рынка гораздо лучше человеческого сердца: открыть фирму казалось делом нескольких месяцев, а вот построить отношения — невыполнимой задачей. Партнёр вёл необычайно властно, направляя сквозь слабое кружение пар неловко переступающую ногами девушку. В прошлом, девятом классе пришлось поехать на олимпиаду в Москву, из-за чего все силы ушли на подготовку, параллельно с экзаменами, а не какие-то там танцы, да и на линейке ребята были ведущими. Впервые за долгие годы можно было отложить в сторону тяжёлый автомат, закрыть надоевшую тетрадь и просто помолчать, ни за что не борясь. Девушка ощутила непривычную, надёжную опору. Роза вечно защищала себя и других, а теперь кто-то держал её саму. От его куртки исходил тонкий аромат кондиционера для белья с запахом лаванды, который на мгновение утихомирил весь внутренний хаос и тревоги. Взгляд завораживал. Глаза цвета горячего шоколада или крепкого свежезаваренного кофе согревали изнутри. Отныне цифры на часах — 21:00 — обрели осязаемый вкус, запах и звук. Этот час навсегда запечатлелся в памяти хрипловатым напевом колонок, лёгкой горчинкой и французской свежестью. Танец продолжался, и весь остальной мир с шумом, огнями и вечными заботами окончательно растворился. Остались только эти руки, чарующий взгляд и тихое, размеренное биение двух сердец в такт весенней мелодии. Сумерки за окнами сгущались, окрашивая стёкла в глубокие синие тона, прожекторы бросали на стены длинные лучи, и пылинки кружились в этом свете. Сам танец мало походил на классический строгий вальс, скорее это было интуитивное движение двух тел. Ладонь на талии ощущалась надёжным замком, не позволяющим упасть или оступиться. Роза послушно следовала за каждым шагом, улавливая малейшие движения плеч и наклон головы. Временами расстояние сокращалось, и тогда можно было поймать тепло дыхания на макушке, а в следующее мгновение юноша отклонил назад, заставляя довериться этой внезапно обретённой силе. Парень настойчиво увлёк за собой, низко наклонившись, отчего пришлось покорно прогнуть поясницу, уступая напору. Он прижался к ней всей грудью. Сердце совершило стремительный, головокружительный кувырок и оглушающе загрохотало — каждый удар отзывался автоматной очередью в упор. Старшеклассник коснулся кончиком носа мочки уха и принялся тихо шептать. Роза закатила глаза, ожидая привычных фраз, которые слышала всю жизнь: приготовилась слушать похвалу успеваемости, уважительные слова в адрес родителей или дежурные восторги по поводу спортивных достижений и рекордов. Но… парень говорил совсем о другом. Шёпот касался исключительно внешности: плавного изгиба плеч, шелковистых волос, сияния глаз, которые трогают без касания, и той хрупкой, чистой женственности, которую удавалось тщательно прятать под красно-песочной формой. Настоящие, искренние, звонкие и сладкие комплименты лишали воли, заставляя окончательно раствориться в моменте. Да. Роза поплыла. Привычная броня, выправка и напускная строгость растаяли, уступая место чему-то удивительному. Сердце стучало ровно и сладко, убаюканное моментом. Он чуть отстранился, не выпуская из объятий. Глаза смотрели с мягкой улыбкой. Юноша тихо признался, что знакомство началось задолго до этого вечера. Два года назад оба оказались на одних и тех же сборах. Уже тогда, среди пыли и звенящего напряжения, Роза покорила воображение. С тех пор влюбленный не сводил глаз, тайно следил за успехами, осторожно расспрашивал ребят из параллельных классов и выведывал крупицы информации у одноклассников. Все это время не находил в себе смелости сделать первый шаг, опасаясь неприступности и авторитета, но теперь, понимая, что эта весна — последний шанс, решился открыться и рассказать всё напоследок. Мир вокруг окончательно потерял чёткие контуры, превратившись в размытое полотно из мерцающих бликов, оставив в фокусе лишь один силуэт. Существовал только этот парень. Каждое слово отзывалось в теле приятной, слабой дрожью, а тепло руки казалось самым правильным и необходимым ощущением на свете. Внутри, на месте привычной боевой готовности и вечного контроля, распустилось что-то лёгкое, невесомое. Нахлынуло непонятное чувство. Оно заполняло грудную клетку, мешая сделать глубокий вдох, но даря странную, упоительную эйфорию. Неужели влюблённость? Та самая, о которой писали в книгах и которую школьница всегда считала пустой тратой времени. Роза поймала себя на том, что глупо, совершенно не по-своему улыбается, глядя уже не хищными, лисьими глазами на пуговицу чужой рубашки, и отчаянно хочет, чтобы песня длилась вечно. Привыкшая просчитывать каждый шаг и анализировать любые риски, впервые в жизни просто подчинилась течению, чувствуя себя абсолютно счастливой от одной лишь возможности стоять так близко. Но... ныне владелец СКА Ростов всё же смолк. Парень тоже замолчал, перехватил ладонь поудобнее, сплетя пальцы, и повёл куда-то в наступивших потёмках. Вместо главного выхода путь лежал к двери, сливавшейся по цвету со стеной. Пройдя мимо пустующих раздевалок, пара попала в тир. Там уже дня три пахло жжёным маслом — Роза с Олегом тогда как раз расстреливали новые винтовки. В полумраке всё ещё висели мишени, к которым они сейчас и шли. Там, в самом конце длинной пристройки, находился запасной выход: новая, тяжёлая металлическая пожарная дверь с массивной ручкой-штангой. Спутник налёг на перекладину, и внутри с плотным, сытым щелчком сработал механизм. Полотно, беззвучно разорвав герметичный вакуум резиновых уплотнителей, плавно подалось вперёд. В лицо тут же ударил прохладный, напоенный пыльцой воздух. Парень уверенно повёл через лабиринты частных дворов. Приходилось петлять по глухим тропинкам, пролегающим между сараями, гаражами, густыми кустами сирени с малиной и покосившимися заборами. Это был знаменитый маршрут местных заядлых прогульщиков, протоптанный поколениями. Тайная тропа говорила об успеваемости спутника гораздо больше и красноречивее, чем тот мог бы рассказать сам, но сейчас Розу совершенно не волновало, что нарисовано в чужом дневнике. Ладонь сжималась крепче, а привычный, правильный мир образцовой ученицы отдалялся с каждым новым шагом. Роза едва поспевала за размашистым шагом проводника. Ну папа же высокий, почему она только полтора метра переросла?! Приходилось то и дело срываться на бег или двигаться лёгкими, счастливыми прыжками. Синяя джинсовая куртка от быстрых движений сползла до самых локтей, кофта на спине неприятно промокла от пота, а аккуратные подвороты на чёрных джинсах растрепались из-за постоянного контакта с травой. Неудобства оставались незамеченными, лицо сияло от переполнявшего восторга. — Это правда? Точно правда? — Запыхавшись, без конца переспрашивала беглянка, ловя момент, когда парень поворачивал голову в профиль. — Ты не придумываешь? Тот обернулся на ходу, глаза весело блеснули. — Я два года собирался с духом, чтобы просто подойти. Какой смысл сейчас лгать? — Но почему именно сейчас? — Голос звенел от удивления и накатившего счастья. — Да ты же настоящая ледяная королева с автоматом наперевес, — тихо рассмеялся парень. — К тебе наши боятся лишний раз приблизиться, а сейчас терять больше нечего. Роза хотела спросить что-то ещё, но не успела. Из темноты ближайшего домика раздался тяжёлый, угрожающий топот и хриплый, оглушительный крик: — Эй! А ну стоять, щеглы! Вы кто такие?! В темноте мелькнул массивный силуэт. Незнакомец явно был настроен агрессивно и сразу же бросился наперерез. Рассуждать времени не оставалось. Проводник резко дёрнул за руку, пальцы расцепились, и оба одновременно сорвались на отчаянный, стремительный бег. Роза сразу вырвалась вперёд — не составляло труда держать высокий темп, лишь джинсовка немного мешала. Девушка периодически оглядывалась, на ходу проверяя, успевает ли спутник и далеко ли преследователь. Повезло же: одна всю жизнь отдала на спортивные результаты, а кто-то просто родился с длинными ногами и теперь лишь слегка отстаёт. Когда под подошвами кроссовок наконец появился асфальт широкого, разбитого тротуара и впереди показались огни оживленной городской улицы, частный сектор остался далеко позади. Ругательства постепенно тонули в свисте ветра. Опасность миновала, но бег продолжался, ведомый чистым адреналином. Грудь высоко вздымалась от нехватки воздуха, сердце колотилось где-то в районе горла, к которому подступал безудержный, звонкий смех. Пьянящая лёгкость. Это было весело. До безумия весело — впервые в жизни нарушить правила, сбежать от обязанностей, спасаться бегством от незнакомца и побыть, наконец, обычным подростком. Пара затормозила посреди чужого, незнакомого двора, окружённого стенами панельных многоэтажек, и буквально рухнула на первую попавшуюся лавочку возле глухой подъездной двери. Лёгкие горели от долгого бега и никак не прекращающегося хохота. Роза закрывала рот ладонью, пытаясь заглушить звонкие смешинки, а парень откинул голову, шумно вдыхая прохладный ночной воздух. Сидели в полумраке под козырьком, где тускло светила вечно горевшая лампа над домофоном, касаясь друг друга плечами, и безотрывно смотрели глаза в глаза. Сейчас эти кофейные зёрна казались ещё вкуснее, теплее и привлекательнее. К щекам неконтролируемо приливал жар, и невозможно было сказать, от чего конкретно. Азарт отпускал, уступая место трезвому разуму. Оставлять ситуацию на самотёк было нельзя. Слабо хлопая по карманам, Роза вдруг словила панику: телефон-то остался в учебнике, захлопнутый вместе с тетрадями, когда парень бесцеремонно оторвал от учёбы. — Дай свой телефон, пожалуйста, — попросила девушка, протягивая руку. Получив заветный аппарат, Роза быстро набрала по памяти одиннадцать родных цифр. Олег ответил после первого же гудка. — Роза, ты где? — Сразу зашептал друг в трубку, стараясь говорить тише грохочущих колонок, от которых постепенно уходил. — Все уже обыскались, директриса каждого перехватывает у выхода, спрашивает, не видел ли кто. Но ты не переживай, я сказал, что тебе стало плохо от громкой музыки и ты ушла домой. Сказал, тошнило. Они успокоились. — Олежунь, ты лучший! — Искренне выдохнула девушка, чувствуя колоссальное облегчение. В этот момент парень, внимательно ловивший каждое слово, мягко подался вперёд, накрыл микрофон телефона пальцем и посмотрел Розе прямо в глаза. — Давай гулять всю ночь? — Тихо, но уверенно предложил он, мигнув глазами. Сердце снова пропустило удар. Идея казалась безумной, опасной, но желание остаться рядом подольше было сильнее страха. Она кивнула, и только тогда парень убрал руку. — Олег, послушай, — темп речи тут же ускорился. Роза говорила на одном дыхании, стараясь, чтобы голос не дрожал из-за до сих пор прыгающей диафрагмы. — Нужна ещё одна услуга. Позвони моим. Скажи, что дали срочный проект, объём огромный, и я останусь ночевать у тебя. Или придумай что-то. — Пожалуйста! — Тихим криком добавила беглянка, чуть ли не прижимаясь губами к микрофону. Подобная ложь не вызвала бы подозрений. Семьи дружили ещё с подготовительного класса и безгранично доверяли детям, которые часто засиживались допоздна. Подростки были слишком воспитанными и собранными, чтобы позволить себе лишнее, и никогда не проявляли друг к другу романтических чувств. В обоих домах всегда были готовы гостевые комнаты, а для родительской подстраховки двери в такие ночи все равно запирались на ключ. Да и на диване в гостиной можно было устроиться с комфортом под присмотром камер, которые, конечно же, наутро проверят. Спустя столько лет было достаточно просто предупредить, кто у кого останется, и закрыть дверь в гостевой. На другом конце провода донеслось недовольное громкое мычание, затем недолгое молчание, сменившееся тяжёлым вздохом. — Ох, Роза... Что ты задумала? Это всё выйдет боком, нехорошее предчувствие, — проворчал тот, а после добавил: — Я всё равно жду тебя, главн… — Всё хорошо. Спасибо, Олег, я твой должник, — перебила девушка и нажала отбой. Вернув телефон владельцу, Роза поправила сползшую джинсовку и улыбнулась. Алиби создано. Теперь эта ночь безоговорочно принадлежала только им двоим. Все барьеры, сдерживавшие эмоции, окончательно рухнули. Она радостно вспрыгнула с лавочки и шагнула на залитую лунным светом лестницу подъезда, расправив руки в стороны, пытаясь обнять весь этот огромный, внезапно изменившийся мир. Девушка запрокинула голову, закрыла глаза и сделала глубокий, упоительный вдох. Это был воздух свободы. В нем смешались ароматы распускающейся черёмухи с сиренью, влажного ночного асфальта и шлейф сухой травы. Лёгкий ветерок поиграл с волосами, охладил вспотевшую шею и пробрался за спину, даруя крылья. Парень поднялся со скамьи, закинул ногу на бортик открытой лестницы и упёрся локтем в колено, опустив голову на руку. Он просто замер, любуясь этой неподдельной, искренней радостью. — Ну что, есть планы? — Негромко произнёс он, расплывшись в мягкой улыбке. Опустив руки, она повернулась к нему. Карамельный блеск чужих глаз сейчас казался надёжным маяком в шторме, осью ординат, путеводной звездой, за которой хочется идти вечно, не отрываясь ни на секунду, чтобы посмотреть под ноги. Только вот... девушка понятия не имела, куда идти, да это было и неважно. Главное, что рядом находился он. Зрительный контакт — язык двоих, для других непереводимый. Только их собственный. И юноша, который, по рассказам, так долго боялся подойти, теперь делился своей уверенностью. Он ослеплял. — У меня есть предложение, — парень взобрался на лестницу и, как змея, подполз критически близко, чуть наклонившись, чтобы лица были на одинаковой высоте. Она даже не подумала отстраниться. — Мать сегодня в ночную смену, квартира полностью в нашем распоряжении. В руке звякнула вытащенная из кармана связка, и белый пушистый шарик с миленькими чёрными ушками и носиком заставил чуть улыбнуться. — На свидании ты сегодня со мной, а не мусорами. Посидим на кухне, попьём чаю, поболтаем, познакомимся поближе, — продолжил тот, спустившись и протянув руку. — Как раз успеем спокойно дойти до наступления комендантского часа, тебе-то опасно ещё. Слова о пустой квартире в любой другой ситуации заставили бы насторожиться, но сейчас... облитая гречишным мёдом этого взгляда, она не почувствовала ни капли угрозы. — Чай с лимоном? — С лёгким вызовом спросила девушка, задорно вскинув подбородок, когда вложила руку в чужую ладонь. — С лимоном и мятой, — в поклоне ответил парень, сжав пальцы. Они, болтая обо всём и ни о чём, подошли к старому кирпичному дому. Квартира оказалась небольшой, типичной советской хрущёвкой, внутри сразу встретило ощущение непривычной тесноты. Вся жизнь девушки протекала в немного… иных масштабах. Здесь вся жилплощадь по размерам едва равнялась гостиной в родительском доме. В нос сразу ударил специфический, застоявшийся запах — смесь чего-то кислого и горького, отчего проснулась брезгливость. Окружающая обстановка не вызывала ни малейшего желания к чему-либо прикасаться. В коридоре и на кухне лежал потемневший от времени, истёртый линолеум, со стен свисали выгоревшие, пожелтевшие обои, а в зале возвышалась громоздкая советская стенка, забитая хрусталём и старыми книгами. На тесной кухне сиротливо ютилась покрытая налётом газовая плита, а раздельный санузел навевал тоску своей простотой и побитой плиткой. Единственным живым и интересным местом была комната самого парня, которую он сразу же вызвался показать. По размерам она уступала даже гостевому санузлу в её доме, но наполнение пестрило: стены от пола до потолка были увешаны яркими плакатами с нарисованными азиатскими персонажами. Больше всего здесь было изображений черноволосого парня с холодным, пронзительным взглядом. Из увлечённого, подробного рассказа хозяина она впервые узнала, что этих персонажей называют героями аниме, а брюнет со стен вовсе не один — это два брата из культовой истории под названием «Наруто». Голос старшеклассника звучал так воодушевленно, что теснота и неприятные запахи начали постепенно отходить на второй план, уступая место уюту этой маленькой личной вселенной. Пока гостья увлечённо разглядывала постеры и рисунки, в комнате воцарилась полная тишина, слышалось только отдалённое тиканье часов из коридора. Голова повернулась сама собой, когда стало понятно, что спутник больше ничего не рассказывает. Он стоял у самого входа, скрестив руки на груди и расслабленно облокотившись плечом о дверной косяк. Парень просто наблюдал. Взгляд разительно изменился: веки чуть прикрыты, а глаза смотрели как-то странно, тяжело и тягуче, уже вовсе не как мёд. Жжёный сахар медленно скользил по фигуре, облизывая с ног до головы — от приподнятых мелким гофре корней волос до девственно белых носков. По спине пробежала волна липких, неприятных мурашек. Шевельнулось какое-то шестое чувство. Она качнула головой и постаралась придать голосу прежнюю уверенность: — Всё в порядке? Почему ты так смотришь? Парень не шелохнулся. На губах заиграла ленивая усмешка, а голос прозвучал ниже прежнего: — Просто не могу оторваться. Ты невероятно красивая. Тут ты выглядишь как золотой слиток в мусорке. Новый комплимент уже не принёс той детской, чистой радости. Напротив, слова смутили, вызвав глухое желание немедленно спрятаться, укрыться в куртке или вовсе сбежать. Она заставила себя мысленно выдохнуть. — Наверное, это нормально, — успокаивала сама себя, пытаясь унять внезапную дрожь в пальцах. — Первые отношения, первая влюблённость. Мне просто неловко с непривычки. Парень оттолкнулся от дверного косяка и качнулся вперёд, одним размашистым движением сокращая и без того крошечное расстояние. Взгляд сменился задорным прищуром, и она мысленно упрекнула себя за излишнюю подозрительность. Обычная неловкость, ничего более. — Слушай, — он заговорщически наклонил голову, и в голосе снова зазвучали те самые интонации, от которых внутри всё сладко замирало. — Раз уж ты решила нарушать правила, давай попробуешь свободу и на вкус? — Это как? — Удивлённо приподняв брови, сразу попыталась уточнить девушка. Парень подмигнул и, махнув рукой, пошёл к огромной советской стенке, покрытой шпоном красного дерева. Приподнял край ковра, взял маленький металлический ключик и открыл центральную горизонтальную дверцу. Она, заскрипев креплениями, плавно опустилась, превращаясь в столик. Вау, в секретере был самый настоящий бар, а не забитые пуговицами и нитками жестяные коробочки от печенья или парадные костюмы, как чаще всего бывало у остальных. Чего там только не было: тяжёлые бутылки с темным коньяком, пузатые вина, виски в строгих четырёхугольных стекляшках. Но взгляд приковало совсем другое. За всем этим "добром" сиротливо в углу стояли две миниатюрные, изящные бутылочки игристого вина. Такие малыши обычно появлялись на прилавках только в преддверии Нового года как праздничные сувениры, а в обычные дни найти их было практически невозможно. Мама часто дополняла ими подарки близким, пока папа незаметно не утаскивал одну-две. Ведомый чужим взглядом, юноша протянул руку именно к ним и ловко извлёк обе бутылочки на свет. Победное звяканье стекла заставило вздрогнуть всем телом. — Мать не заметит две маленькие пропажи, нечего переживать, — легкомысленно бросил он, заметив минутное колебание на чужом лице. — Зато вечер сразу перестанет быть томным. Ну что, рискнём? Девушка решительно кивнула, отбросив последние сомнения. Горит сарай, гори и хата, как говорится. Раз решилась побыть сегодня бунтаркой, то глупо было бы давать заднюю из-за какого-то алкоголя. Впервые, не впервые — какая разница? Ничего плохого ведь не случится от каких-то двухсот миллилитров. Да?.. Парень довольно улыбнулся говорящими глазами и удалился на кухню, предложив присесть. Но гостья осталась стоять, снова что-то разглядывая, в этот раз её зацепили книги на открытых полках. Через пару минут он вернулся с уже открытым игристым. Единственное, о чём сейчас совершенно не подумалось, что желудок был абсолютно пуст. Когда они с Олегом только-только закончили возиться с составлением плейлиста в комнате и уже собирались выходить на дискотеку, на пороге их поймала мама, насильно пытавшаяся запихнуть в обоих по огромному сытному бутерброду. Своя порция тогда благополучно перекочевала к другу — тот с удовольствием сгрыз всё прямо на ходу. Знай она тогда, чем это обернётся и как сильно подействует вино на голодный желудок, не то что свой съела бы, у Олега второй отобрала бы. Но дело было сделано. — За нас! — В унисон сказали оба, чокнувшись бутылочками. Она поднесла горлышко к губам и сделала осознанный глоток взрослой, запретной жизни. Сладкая жидкость обожгла горло, пощекотала нёбо, и приятное, обманчивое тепло моментально побежало по венам. Они уселись на старый диван, обтянутый выцветшей, шершавой тканью. Стоило опуститься на подушки, как из-под обивки поднялось облачко пыли, подсвеченное стоявшим сбоку торшером. Жёсткие металлические пружины отчётливо и грубо упёрлись в бёдра, но ударивший в голову алкоголь уже незаметно начал выполнять работу — мир вокруг стал мягче, а дискомфорт перестал казаться чем-то важным. Парень запрокинул голову и жадно выпил всё залпом, даже не поморщившись. Девушка, по глупому подростковому азарту и желанию казаться взрослой, сделала почти так же, но в два захода, шумно сглатывая приторную отраву. Ему было хоть бы хны — сыто и довольно ухмыльнулся, вытирая губы тыльной стороной ладони. А вот гостье... Ей лучше не знать, что будет позже. Сейчас она нелепо улыбнулась, отставила пустую стекляшку на деревянный подлокотник и попыталась перевести разговор на то, что в последнее время занимало все мысли, экзамены. — Слушай, а как ты сдаёшь? Ну, ЕГЭ. Я вот уже этим летом планирую сесть за подготовку... Сложно было? Как готовился? Он тоже убрал бутылку, но на пол, а потом откинулся на скрипучую спинку, вытянул длинные паучьи лапы в высоких носках и коротко, хрипло рассмеялся. — Да никак, — честно признался тот, хмыкнув. — У моей денег на репетиторов отродясь не водилось. Да и зачем? Все пробники писал ровно на проходной балл. На бюджет ловить нечего, а платку все равно не потянем, так что даже не парился. Напишу и сразу на работу куда-то. Девушка посмотрела на него во все глаза. Для неё, выросшей в атмосфере вечной гонки за высшими баллами, золотыми медалями и идеальным портфолио, такое отношение казалось чем-то из параллельной вселенной. Абсолютный пофигизм к системе выглядел как проявление силы и независимости. Настоящая свобода, к которой она только прикоснулась. Он резко сократил дистанцию. Скрипнули потревоженные рукой пружины старого дивана, и вот парень уже сидел вплотную, наклонившись к самому лицу. Роза полностью притихла. Губы находились в каких-то считанных сантиметрах, обжигая кожу горячим, рваным дыханием. В голове окончательно зашумело. Алкоголь подействовал беспощадно: все движения стали заторможёнными, будто в замедленной съёмке. Когда она попыталась слегка отодвинуться, собственные руки показались чужими, непослушными, и наотрез отказывались подчиняться командам мозга. А он, не замечая этого оцепенения, снова заговорил, перейдя на тихий, вкрадчивый шёпот, и опять принялся сыпать комплиментами. Хвалил её успех, восхищался железными амбициями, лидерскими качествами... и тут же, без всякого перехода, снова переключался на внешность, лицо, фигуру. Говорил и говорил, практически не делая пауз. Она слушала этот поток восторгов, и сквозь туман в мыслях било глухое раздражение. Это больше не интриговало. Создавалось стойкое ощущение, будто у парня внутри заело старую, заезженную пластинку. Одни и те же фразы, те же приторные слова, повторенные по кругу, за которыми вдруг перестала чувствоваться хоть какая-то искренность. Подозрительный холодок, на мгновение отступивший в комнате с плакатами, снова колючим ежом ворохнулся где-то в груди. Тревога режет живот. Сейчас протрезвела одна-единственная, кристально чистая мысль. Вся эта фальшивая романтика была зря. Он полюбил образ, а не душу. Это всё обычная, дешёвая мишура. За его словами не крылось ровным счётом ничего. Стало противно от самой себя. Это не любовь. Настоящая любовь не пахнет застоем и уж точно не оставляет после себя чувства опасности. — Я, пожалуй, пойду, — резко оборвала та поток слов, приподнимаясь с дивана. Юноша, лишь чуть опьяневший для смелости, грубо и резко перехватил за запястье и с силой дёрнул назад. Она не успела даже вскрикнуть — пружины дивана жалобно взвизгнули, когда девушка навзничь повалилась на спину. Вдох застрял комом в горле, как только он навис сверху. — Эй, ты чего? Что не так? — Начал сыпать вопросами тот, пока она отчаянно вертела кистью во все стороны. — Ну погоди... Я же люблю тебя, слышишь? — выплюнул он прямо в лицо. — Я просто хотел побыть рядом. Хотел сегодня пригласить тебя на свою линейку, станцевать с тобой этот чёртов вальс, а ты... Он шумно выдохнул, обжигая участившимся дыханием, пальцы ещё больнее сжимали руку. — Да! На этой дискотеке я просто хотел, чтобы ты меня заметила. Ну почему ты опять уходишь?! Ты… ты всё же осталась на своей высоте. Королева, командир, недосягаемая. Эти слова в любой книжке про любовь выглядели бы романтично, но сейчас, в душной хрущёвке под тяжестью чужого, довольно крепкого вообще-то мужского тела, вызывали нарастающий, холодный ужас. Его винил не был пустым звуком — он действительно крутил этот сценарий в своей голове годами и теперь ни за что не хотел отпускать иллюзию. Ватное тело сработало на чистых, отточенных рефлексах. Пока он изливал душу, свободная рука девушки резко вскинулась снизу вверх. Удар основанием ладони пришёлся точно в подбородок. Зубы со стуком клацнули, юноша издал глухой хрип, чуть не откусив себе язык, и его голова болезненно откинулась назад. Ловя момент, она ущипнула за внутренний сгиб локтя — туда, где проходят самые чувствительные нервные окончания. От резкой, жгучей боли пальцы сами собой разжались, выпуская пленённое запястье. Этого замешательства хватило, чтобы она извернулась и буквально выскользнула из-под него, но… стоило резко встать, как резиновые ноги подкосились. Удержаться не получилось. Она попятилась и облокотилась спиной о гарнитур. Деревянная мебель содрогнулась, за стеклянными створками испуганно, тонко зазвенели ледяные слёзы хрусталя. Роза тяжело дышала от перепуга, цепляясь руками за открытые полки, и с ужасом смотрела на диван. Парень уже сидел, скрестив ноги и потирая ушибленный подбородок. На губах выступила капелька крови, но вместо злости или нового нападения он вдруг залился громким, заразительным смехом. Этот хохот эхом разносился по квартире, заставляя хрусталь в шкафу чистым трезвоном плакать ещё сильнее. Стало по-настоящему жутко. Он отнял ладонь от лица и, наконец, отсмеялся. Слизнул выступившую каплю крови, растянувшись в восхищённой улыбке, и поднял руки ладонями вперёд, капитулируя. Но в этих прикрытых глазах, полных чернозёма, словно прокрутился значок загрузки. — Всё! Всё… Извини, — выдохнул тот, качая головой. — Серьёзно, прости. Мне никогда в жизни так жёстко не отказывали, а ты чуть челюсть не снесла. Я потому и смеюсь. Он устроился на диване поудобнее, не делая попыток приблизиться, и уже открыто посмотрел своим вонючим гречишным мёдом на вжимающуюся рёбрами в дерево девушку. — Только ты, Роза, могла так сделать, — протянув имя, он снова облизнулся, уже непонятно зачем. — Душа у тебя невероятная. Бойкая, хищная, дерзкая, колючая, при этом до сумасшествия прекрасная. Не прогибаешься ни под кого. Ну, как минимум, все ссыковали. — Что?! — Немым вопросом повисло в скрипе пружин. Моментально поняв, что пора бежать, как только он уже коснулся пола, она рванула в коридор. Носки скользили по гладкому линолеуму, как коньки по льду. Чуть не упав, девушка уцепилась за дверной косяк, буквально подкрутив тело и выскользнув оттуда боком, в три челночных шага оказалась в прихожей. Врезавшись плечом в дверь, вслепую схватила кроссовки и впилась в оставленный металл в замке. Когда второй поворот всё никак не поддавался, пальцы левой руки онемели и затряслись — на долю секунды пришлось навалиться, чтобы хоть как-то провернуть этот проклятый механизм. Спина открылась. Дикий, животный страх. Ошибка. Эта доля секунды стоила ей всего. Сзади бесшумной, тяжёлой тенью вырос он. Развернувшись, она вложила весь свой вес в один-единственный удар. Кулак сразу пошёл куда-то вверх, прицельно и хладнокровно, прямо в кадык — чётко, чтобы вырубить, заставить задохнуться, выиграть время. Но парень жёстко перехватил её за запястья и с силой заломил руку за спину, разворачивая корпус обратно. Выпавшая резина отпрыгнула в разные стороны. Воздух с хрипом выбился из лёгких, как только он вжал лицом в холодное кожаное полотно двери. Сама подставилась, сама отдала тактическое преимущество, нельзя было действовать настолько бездумно. Фатальная ошибка. Идиотка. — Ну мы же только начали нормально разговаривать, — раздалось прямо над головой вперемешку с гневным дыханием. Боль полностью протрезвила, но сделать что-либо в таком положении было практически невозможно. Хватка его пальцев была железной, куда крепче, чем на диване. — Пусти! — Хрипнула она, пытаясь дёрнуться, но замок на руках сжался сильнее, заставив зашипеть от боли в плечевых суставах, пока спину давила монолитная плита его тела, живой пресс. — Ты же хотела свободы, сама сбежала со мной, а теперь строишь из себя недотрогу? — Он отстранился, позволяя подышать, но только чтобы наклониться и грязно прошептать прямо на ухо. — Перед Олегом своим так прыгать будешь. Роза зажмурилась, глотая воздух, пропитавшийся запахом пыли и чужого пота. Каждое движение отзывалось тупой болью. Страх, липкий и тяжёлый, парализовал мысли, но где-то на самом дне сознания ещё билась яростная мысль: — Не сдавайся! Только не сдавайся… Нужно дождаться, когда он ослабит хватку, чтобы перехватить инициативу, или подгадать момент для удара. Его мотивы были стары и уродливы, как этот обшарпанный коридор. Он просто хотел вернуть её на "место" — туда, где, по его мнению, должны были находиться все девчонки, посмевшие смотреть на мир свысока. Никаких трепетных чувств тут и в помине не было изначально. В его извращённом понимании, после этой ночи она точно станет равной. Парень искренне верил, что совершает своего рода "правосудие", решив раз и навсегда подрезать ей ноги, сбить спесь и растоптать гордость, которой ещё минуту назад фальшиво восхищался. Все вокруг только этого и хотели. Сама девушка так не считала и никогда не смотрела на людей сверху вниз, не кичилась статусом семьи или медалями. Она просто много работала над собой, училась и жила тихой, но упорной жизнью. Романтика, влюблённость, чувства, эмоции, счастье — всё это лишь влажные фантазии, коих больше не осталось на, возможно, всю жизнь или большую её часть. Всё это обычный бесплатный сыр, на который она повелась, а это место — захлопнувшаяся мышеловка. Роза набрала в лёгкие воздуха, собираясь закричать так громко, чтобы содрогнулись все стены этого бесовского дома, но парень среагировал на опережение: ладонь тяжёлым, грубым набалдашником накрыла рот, вдавливая плоть в зубы и заглушая крик до беспомощного, утробного мычания. На губах заскрипела пыль, смешанная с солёной влагой. Он сделал шаг назад, удерживая с двух сторон, уже не боясь, что та вырвется, и просто тянул вниз, пока эта непреклонная девка покорно опускалась — стоило лишь чуть подкрутить запястье. Грудью она уже лежала прямо на затоптанном полу: под ней перекатывались мелкие песчинки и грязь с подошв, пока лицо обтиралось о короткий ворс входного ковра. Колени невыносимо ломило от удара о твёрдое покрытие, плечо сводило уже жгучей, парализующей болью, но он не останавливался. Парень, удостоверившись, что та вжата подбородком, быстро заломил вторую руку, сцепив оба запястья длинной пятернёй. Вдохнуть не удалось из-за столкнувшегося с воздухом крика, ему было достаточно этого секундного зевка, и ладонь вернулась обратно. Он переместил захват на поясницу, заставляя опереться хотя бы на плечи, и начал медленно давить, заставляя тело похабно прогнуться. Физическое превосходство и трезвый расчёт ломали всё. Все пути отступления. Перечёркивая надежды на какой-то там завуалированный момент. Всё происходящее казалось сплошным отвратительным кошмаром. Внутренний голос, до этого искавший лазейки, вдруг затих, оставив после себя оглушительную ясность. Без прикрас. Без метафор. Да. Это изнасилование. Прямое, осознанное и жестокое. Осознание ударило в голову сильнее любого алкоголя. Весь мир сузился до размеров этой грязной прихожей, до твёрдого веса чужого тела сверху, до въевшегося в ноздри запаха старого ковра и невыносимой боли. Всё, чему её учили, вся правильная, воспитанная, чистая жизнь в один миг разбилась о заскорузлый линолеум хрущёвки. Сенсей учил не сдаваться, даже когда соперник сильнее, даже когда ты лежишь на татами и кажется, что выхода нет. Но на татами были правила. Там был рефери. Там была чистая спортивная ярость, а не этот ужас. В памяти один за другим с треском лопались идеальные маркеры её жизни, и вместо них чётко всплыли совсем другие голоса… — Оружие продолжение руки, и неважно, есть оно у тебя или нет. Настоящий воин замирает перед тем, как нанести смертельный выпад или вовремя нажать на курок, — суровый голос отца, пахнущий коньяком, набатом забил в ушах. Она должна быть живой сталью. — Никому и никогда не позволяй прикасаться к себе без твоего согласия, поняла? Бейся. Дерзи. Ты сильная и упрямая. Не смей подпускать и всегда обдумывай каждый шаг, — следом ворвался холодный голос мамы из того дня, когда только пошли месячные и Розу пригласили за круглый стол на кухне. Все эти слова с треском сломались внутри, оставив после себя острые, безжалостные осколки, режущие изнутри по живому. Все столпы полетели к чертям. Девушку до самого горла затопила удушливая волна. Ей было стыдно. Настолько стыдно, что хотелось заживо содрать с себя кожу, соскрести грязь, которая, казалось, пропитала её насквозь, до самых костей. Стыдно, что вся её сила, все эти годы тренировок, медалей и гордости опали сухими лепестками перед лицом реального, грязного насилия, оставив только пустой стебель. Стыдно, что не смогла. Что тело предало. Но страшнее подонка за спиной было то, как этот стыд мутировал в чудовищное, ослепляющее чувство вины. Папуль, не злись, магазин пуст. Мамочка, да, дура, просчиталась... — Сама, — застучало в висках на повторе, заглушая голоса родителей. — Сама пришла сюда, своими собственными ногами. Сама согласилась. Сама не хотела ничего замечать. Ты сама виновата! Слёзы обожгли глаза. Как теперь смотреть в глаза отцу, который на алтарь их выживания положил всю карьеру, каждую свободную минуту своего времени? Как смотреть на маму, которая растила её свободной принцессой, оберегая от малейшей грязи этого мира? Они отдали ей всё, создали для неё стерильный, безопасный купол, а она… она так тупо всё это разрушила за один вечер. Позволила осквернить их священный дар под молчаливое, равнодушное согласие небес. Внутри словно провернулся ржавый нож, отсекая прошлое. Всё. Вернуться в состояние «до» не получится никогда. Эта грязь въестся под кожу навсегда. Хоть склеивай теперь эту чашку, хоть в пыль три и заново лепи — идеальной она уже не будет. Никогда. У всех жертв в момент опасности есть три базовые реакции: бей, беги, замри. Первое не помогло, второе провалилось, и теперь она просто замерла. Парень, почувствовав эту внезапную, мёртвую податливость, победно и жарко выдохнул в шею. Для своего удобства он разжал пальцы и отпустил запястья, но она этого даже не заметила — руки так и остались безвольно лежать на пояснице, чужие, отрезанные. Связь между мозгом и мышцами порвалась. Она слышала каждый шорох одежды, скрежет чужой молнии и скрип половиц под его коленями. В уши лился циничный, тихий шёпот: «Вот так, тише... Я же говорил, ты прекрасна». Ощущение полной изоляции от внешнего мира, где родители, вероятнее всего, прямо сейчас спокойно вышли в сад покурить перед сном, накатило второй волной. Как же жаль и одновременно радостно, что сознание не отключилось полностью, фиксируя каждую деталь, каждое его животное движение, каждую секунду этой ошибки, за которую пришлось платить слишком дорогую цену. А затем началось то, чему нет названия. От удовольствия здесь не было ровным счётом ничего, но и разрывающей, дикой боли — тоже. Всё происходящее казалось каким-то… никаким. Ощущения были смазанными, странными и глубоко неприятными в своей противоестественности. Организм словно включил защитную анестезию, сдвигая всё происходящее куда-то на далёкий задний план. Всё тело полностью онемело, прямо от позвоночника. Временами это онемение прерывалось монотонным, чужим движением, а затем следовала слабая, глухая вспышка боли — тупая, как от затупившейся иглы. И сразу после этого сознание снова проваливалось в глухую пустоту. А потом опять по новой. Онемение, толчок, тупой укол, пустота. Организм словно вошёл в какой-то бесконечный, зацикленный круг, механический алгоритм. Сколько это продлится? Что он ещё сделает? Время потеряло всякую форму, растянулось, превратившись в бесконечное долгое тикание каждой стрелки на часах. Каждая секунда казалась часом, каждая вспышка — вечностью. В ушах повисла гулкая тишина. А она вообще дышала? Легкие превратились в сухой, сжатый комок. Глаза открыты, но они не видели ни облупившейся краски на плинтусе, ни грязных кроссовок у двери. Сплошная серая пустота. Всё вокруг затянуло плотной, непроницаемой пеленой слез и шока. Всё?... Страшно даже поверить, что этот, уже неизвестно какой там по счёту цикла, адский круг наконец разомкнулся. Парень присел рядом на корточки и аккуратно погладил её по спутанным волосам, радуясь, что был первым. Пластинка завелась по новой: он опять принялся сыпать комплиментами, говоря, какая она нежная, какая особенная и как сильно любит. А потом, наигравшись, аккуратно подхватил под руки и заставил подняться. Бережно повёл в ванную, старательно создавая видимость, что ничего страшного не произошло. Что это абсолютно нормально. Что все через это проходят, что у всех в первый раз так — шумно, странно, с непривычки. Он набрал в пригоршни воды и стал смывать с её лица грязь, пот и размазанные слёзы. Она даже не поняла, что вода была ледяной — просто смотрела в одну точку перед собой, на потрескавшуюся белую плитку с рыжими линиями. Кожа ничего не чувствовала. Он выключил кран, и резкий, бьющий по ушам шум прекратился. Парень сорвал с крючка старое, жёсткое полотенце и начал с заботой промакивать чужое лицо. Движения были аккуратными, словно он боялся повредить дорогую фарфоровую вещь, которую только что чудом заполучил в свою собственность. — Ну вот, чистенькая. Красавица моя, — улыбнулся он, заглядывая в глаза, пытаясь поймать этот пустой, остекленевший взгляд. — Ты не думай о плохом, слышишь? Первый раз всегда и у всех такой... Юноша продолжал говорить, обнимая за плечи, а Розу изнутри выжигало это чудовищное несоответствие. Секунду назад он ломал ей руки на полу, а теперь перебирал пальцами волосы, искренне веря, что проявляет нежность. От этой его "нормальности", от того, как легко он перешагнул через её сопротивление, становилось тошно. Эта ржавчина из пасти стирала грань между преступлением и обычным вечером. Девушка посмотрела на своё отражение в мутном, покрытом налётом зеркале над раковиной. Оттуда на неё глядел совершенно чужой человек. Мокрые пряди облепили бледный лоб, губы припухли, а в глазах застыла глухая, непроницаемая темнота, расползающаяся по всему телу, заживо погребая под слоем этой грешной земли из его глаз. Она не слышала, что он там лепетал на этот раз, натягивая на её плечи джинсовку. Тело по-прежнему плохо слушалось, но оцепенение начало медленно отступать, оставляя вместо себя вакуум. Беспросветную чёрную дыру на месте сердца. Она не произнесла ни слова в ответ. Нужно было уйти. Поскорее. Парень даже не пошёл следом на улицу. Ну конечно, в его голове он уже «сделал всё как надо». Довёл до выхода: помог спуститься по крутой, тёмной лестнице подъезда. Ноги постоянно соскальзывали со ступенек, и она несколько раз едва не полетела вниз, но он придерживал за локоть, пока, наконец, под противную мелодию домофона не открылась тяжёлая железная дверь во двор. На улице было пусто. Как назло, ни одного патруля, ни одной полицейской машины с мигалками, которые могли бы её защитить или остановить этот кошмар. Ах, точно, у нас же борются с преступностью, а не защищают граждан. Жаль, что тогда эта малышка ещё не знала разницы в хитрых формулировках. Роза просто шла вперёд, слабо переставляя ноги. Каждое движение приносило тупую, ноющую боль. Бельё неприятно, липко приставало к телу, а кровь уже начала засыхать прямо на коже, склеиваясь с грубой внутренней тканью джинсов. Куртку она еле застегнула дрожащими, непослушными пальцами, глубоко пряча подбородок в воротник. Редкие прохожие, случайные полуночники или запоздалые компании, шарахались: стоило Розе, слегка шатаясь от шока и слабости, пойти в их сторону, как люди тут же ускоряли шаг или молча обходили по широкой дуге, принимая девушку за сильно пьяную. Даже если бы штаны были светлыми, никто бы не помог. Никто не хотел с ней связываться, дать телефон, подсказать дорогу, поделиться хотя бы водой. Никто бы не набрал 102. Людям всегда наплевать. Всего несколько часов назад, собираясь на эти грёбаные пляски, она задыхалась от предвкушения. Верила, что сможет стать ближе к остальным, пусть даже в стороне, как всегда, тихонько присутствуя. Но мир упорно отказывался видеть в ней человека. Как же жаль, что тебя вечно принимают за надсмотрщика, за приятное, удобное дополнение или какой-то трофей, который можно красиво повесить на стену, хвастаясь перед другими школами. А ей постоянно хотелось побыть хоть намёком на часть общества. Просто быть своей. Семья и так всегда была отстранённой, чужой для этого сонного городка — пускай и тянулась, пускай и хотела этого тепла, получая лишь редкие лучики в виде немногих близких. В каждом школьном диалоге, в каждой косой просьбе одноклассников или во время исполнения дурацких обязанностей старосты всегда сквозила их трусливая агрессия. Конечно! Никто в открытую черту не переходил — все до дрожи боялись получить прикладом или кулаком в лицо. Но Роза… она ведь никогда бы так не сделала, максимум Олегу отвесит в шутку. Она была безопасной, безобидной, доброй, правильной... И вот теперь отчётливо, кристально чисто стало понятно, как именно рождаются убийцы. Внутри, на месте выжженного сердца, заворочалась глухая, первобытная ярость. До безумия, до дрожи в сведённых пальцах захотелось взять в руки оружие, встать за спинами этих ничтожеств — и того, в хрущёвке, и тех, на улице, и всех этих пассивно-агрессивных тварей из класса — и стрелять. Стрелять им прямо в спины. Сотворить с ними что-то настолько же мерзкое, необратимое и ломающее, чтобы эти гнилые люди на своей собственной шкуре осознали, насколько они жалки. Чтобы они захлебнулись собственным страхом, как захлебнулась она. Новая Роза ненавидела их всех. Ненавидела этот разбитый асфальт, эти равнодушные лица, этот фальшивый мир, который только притворялся дивным. Иллюзии осквернены. Привет, полное одиночество. Пошёл нахуй этот уродливый мир. Бог им судья. Она шла абсолютно вслепую. Голова не соображала, та даже не понимала, в каком районе города находится. Ноги, ведомые какими-то глубинными рефлексами, сами вывели на знакомую, выложенную плиткой дорожку, она узнала силуэты деревьев. Сердце вновь пропустило удар, а в груди вспыхнула слабая искра облегчения. Парк. Старый городской парк. Недалеко дом Олега. Какая радость. Единственное безопасное, родное место во всём этом внезапно ставшем враждебным мире. Пошатываясь, цепляясь за ветки кустов, она из последних сил побрела в сторону его улицы. Стоило подойти к воротам, как над головой с негромким щелчком зажёгся автоматический фонарь. Яркий свет залпом заставил зажмуриться от неожиданности. Друг не спал. Во всём большом доме только в его комнате на втором этаже горело тёплое, уютное окно. Она увидела, как он резко отдёрнул штору, всматриваясь в темноту двора. Секунда — и его силуэт ускользнул из кадра, пока тот сломя голову бежал вниз. Калитка с тройным щелчком открылась, и Роза тут же скрылась за ковкой. Входная дверь распахнулась, и на пороге показался Олег — растрёпанный, в пижаме, с дикими от тревоги глазами. Он сразу начал что-то быстро спрашивать, голос дрожал, разобрать слова было невозможно. Он крепко обнял её, подхватил под руку и быстро повёл внутрь, спасая от холодного ночного воздуха. Но стоило двери глухо закрыться, как плечи обмякли, и девушка просто соскользнула спиной по гладкой стеклянной вставке прямо на пол, беспомощно вытянув ноги и отодвигая в сторону коврик. Вау, тёплый пол включён. Ещё вечером её амбиции простирались до столичных вузов, а теперь... теперь было достаточно этой плитки. Роза прижалась ладонями к поверхности — какой же горячий, спасительный кафель. Олег уже кричал, упав перед ней на колени, хватал за плечи. Его лицо исказилось от ужаса и непонимания, когда он увидел одеревеневшую ткань на бёдрах. Из груди наконец-то прорвалось всё то, что она сдерживала весь этот бесконечный путь. Собственные громкие, истерические всхлипы оглушали, заполняли всю голову и напрочь мешали услышать, что именно в панике кричит друг. Топот на лестнице раздался почти сразу, разрушая ночную тишину дома. Родители Олега проснулись от их криков. Его мама спускалась первой, на ходу кутаясь в длинный ночной халат, наброшенный поверх ночной сорочки. Лицо было бледным, заспанным и перекошенным от нарастающего испуга. Следом, тяжело дыша и на ходу натягивая футболку, бежал отец. Олег, не отпуская подругу, уже им что-то кричал, захлёбываясь от злости. До родителей не сразу дошёл смысл его слов, вернее, они просто не могли в них поверить. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать весь кошмар. Дядя резко остановился на нижних ступенях, его лицо потемнело. Он тут же развернулся, чтобы бежать обратно наверх, к телефону, но супруга среагировала быстрее: вцепилась мужу в предплечье, буквально повиснув на нём всем весом и мешая даже шагу ступить. Домашние тапочки скользили по лакированным ступеням, она кричала во весь голос, срывая связки: — Стой! Не смей звонить! Никита убьёт его! Да. Именно так звали отца. Никита. И прямо сейчас, если судить по часам, у него на верстаке лежали идеально отполированные и остро, до бритвенного блеска заточенные шпаги, кинжалы, сабли и две пустые стопки. Да. Он убьёт. Он не будет ждать судов. Он просто возьмёт первое попавшееся оружие, неважно даже чьё, найдёт этого ублюдка и хладнокровно вскроет ему горло, сначала лишив "достоинства". Ему будет абсолютно наплевать на последствия, на закон и на колонию. Он отсидит любой срок и выйдет на свободу с абсолютно чистой совестью и глубоким внутренним знанием, что он, как отец, отомстил за свою девочку и смыл этот позор так, как умел, как знал, как учили — кровью. Как бы самой не поступить так же... В прихожей повисла зловещая, тяжёлая пауза. Мужчина медленно опустил руку, осознавая, какая катастрофа прямо сейчас готова развернуться в их тихом городке, пока супруга трясущимися пальцами нажала на контакт мамы. Объяснять ничего не пришлось, хватило трёх ломаных, страшных слов: — Натусь, быстро сюда. Она примчалась через пять минут, заливая фарами окна. Влетела в дом прямо в шёлковой ночной сорочке и пушистых домашних тапочках, которые успела обуть на босу ногу. Увидев завёрнутую в плед, бледную как смерть, с искусанными в кровь губами и в грязной одежде дочь на диване, женщина издала глухой, утробный звук, похожий на вой раненого зверя, и опала рядом, прижимая своё солнышко к себе. Целовала холодный лоб, мокрые от слёз глаза, грязные пальцы, пахнущие чужим потом и пылью, бесконечно гладила по спине, по спутанным волосам, шепча укачивающие слова: «Маленькая моя... доченька... я здесь, я с тобой, никому не отдам». И ни на секунду, ни на один короткий миг не выпускала её из спасительных объятий. Девочку била крупная, непрекращающаяся дрожь, и она вновь закричала навзрыд, утыкаясь носом в родное плечо. Никиту в ту ночь удержали всем казачеством, а приехавшие позже близкие буквально дежурили у дома, не дав случиться самосуду, который сломал и погубил бы ещё и их семью. Вместо клинков в ход пошла бездушная государственная машина. Ад только начался. Ад, затянувшийся на долгие месяцы. Ад, состоящий из шуршания плотной бумаги, едкого запаха казённых коридоров и бесконечных, изматывающих допросов. Ад, в котором ей было даже спокойнее и безопаснее, чем наедине с собой. Ад, из которого она больше не выйдет. Следователи задавали одни и те же вопросы, заставляя раз за разом возвращаться на тот грязный линолеум, вспоминать каждое движение, каждое слово, каждую деталь чужой жестокости. Судебно-медицинская экспертиза, холодные гинекологические кресла, поджатые губы врачей и… психолого-психиатрическая экспертиза. В выводах, если переводить на человеческий, было чёрным по белому написано: ничего хорошего. А ещё, очные ставки, на которых парень — его, как оказалось, звали Матвей — сидел с надменной улыбочкой, уверенный в своей полной безнаказанности, пока его адвокаты пытались выставить Розу доступной девчонкой, которая просто перебрала с алкоголем. Ему не впервой. Ха! Наивные. У стороны обвинения была запись, где всё же был слышен его голос, вся одежда и снятый "на горячую" биоматериал. В тот день она знала: ни в коем случае не купаться, а в идеале, даже нужду не справлять. Суд тянулся бесконечно. Матвея в итоге посадили — слишком явными были улики, слишком громким оказалось дело. Но тюремный срок не вернул прежнюю жизнь. Та, бойкая и смелая, с верой в прекрасное будущее девушка, осталась там, на полу хрущёвки, покрываться новыми слоями грязи и пыли. Пока новая личность боится открыть рот лишний раз, физически, до выворачивания наизнанку не переносит лимон, мяту с лавандой и захлёбывается в чувстве вины, не прощая ошибок самой себе во всём: от зачёркнутой в конспекте буквы до вырвавшегося из чёрной дыры оскорбления в сторону близких. Она моет кожу в ванной до кровавых царапин, пытаясь содрать с себя этот вечер, эту квартиру и этот коридор. А ещё — старается никуда лишний раз не выходить, а то ненароком и правда выколет какому-нибудь кареглазому глаза, стоит только увидеть в них карамельный блеск. Хоть флаконы духов на себя выливай, всегда в наушниках ходи и крысиный яд с кипятком наводи в любимую кружку, а у жизни теперь навсегда один вкус, запах и звук: рэп, лаванда, коричневый. Время не лечит. Оно затягивает раны грубыми, уродливыми рубцами, покрывая их сверху повседневной суетой. Года сменяли друг друга, сливаясь в сплошную полосу. Пролетел первый курс, за ним второй, бакалавриат, диплом, магистратура... И вот сейчас, спустя десятилетие после того кошмара, она сидела на кухне маленькой, скромно обставленной съёмной студии. За окном шумел чужой, огромный город, а на плите тихо исходил паром чайник. Напротив, обхватив руками тёплую кружку, сидела лучшая подруга — до раздвоения в глазах похожая на неё, будущая кума, чей голос во время телефонного звонка родная мать не отличит от её собственного. Удивительно и страшно, как судьба связывает людей: она когда-то тоже оказалась в неофициальном списке жертв Матвея, но в отделе её сразу развернули — доказательств было мало, да и с ней всё было иначе, мягче, нормальнее. Ну конечно, она была только подобием цели. Зачем ломать и без того палёную куклу? На ней он просто тренировался. Две женщины. Две сломанные судьбы. Правда… Подруга смогла. Перешагнула, переболела, взяла себя в руки и начала абсолютно новую, чистую жизнь. Набила синяков, любила раз, два, три — как в вальсе, кружила раз за разом. Даже выскочила замуж, со скандалом развелась, а сейчас вроде нормального нашла — ну, как минимум, она так говорит, забавно улыбаясь. Ох уж эти её влюблённые глаза… Глаза опаснее мечей: ни парировать, ни отвести. Только Розе она может показать их по-настоящему, пока слабаки вокруг будут вырывать себе хребты. Самое главное — она горела, уверенно смотрела вперёд и шла напролом, прорастая волшебным цветком сквозь пережитый ужас. А Роза... Роза замерла, бежала и била одновременно. Только не туда, не тех и не там. Она бежала от своего прошлого в глухую, фанатичную учёбу. Без конца, без остановок. Запойные ночи над учебниками, бесконечные курсы — всё что угодно, лишь бы забить голову чужими, сухими мыслями, лишь бы не оставаться в звенящей тишине со своими воспоминаниями. Била всех вокруг, но себя — особенно. Днём, когда накатывало, она била словом: резким, хлёстким, грязным, вонючим, грешным, отталкивая любого, кто пытался подойти слишком близко. А потом, оставшись одна, когда ярость сменялась паническим бессилием, била себя, но уже буквально. Дико, страшно. Могла со всего маху приложиться головой об стену, лишь бы перебить ментальную боль физической и заглушить без конца повторяющееся «сама виновата» совсем разных голосов. В моменты стресса она напрочь переставала замечать, как до мяса царапает ногтями собственную кожу, пока тёплая алая жидкость не начинала пачкать одежду. Не особо удобно становится, пальцы соскальзывают... Оттого ногти у неё всегда были срезаны под корень и залиты плотным покрытием — чисто в целях безопасности, чтобы лишить себя же оружия. А замерла она душой. Эмоциональный диапазон схлопнулся до минимума, но в этой мёртвой зоне осталась одна живая частота: страдание. Чужие или свои, эти частоты всегда звучали в ней чётко, понятно и ярко. Обычный человек пытается понять, но ему не дано заглянуть за звёзды, которые когда-то лишили тебя зрения. Роза не умела разделять чужое счастье, но беду чуяла за версту. Она забирала чужую боль себе, подставляла плечо, да хоть слизывать слёзы была готова со щёк. Упрямая до чёртиков, она находила способ пробраться к человеку в самый тёмный его час, даже если перед её носом закрывали все двери. Вы, главное, не начинайте рассказ на низком старте — она дослушает до конца и вытащит из любого дерьма. Каждый круг из девяти она знает как свои… два по пять пальцев. Ну, если отрубить некрасивый, постоянно онемевающий во время письма, кривой после трёх пробитых голой рукой досок мизинец, то как раз будет девять. Вы же не предложите ей эту идею? Упс! Поздно… Рядом с ноутбуком всегда лежали письма. Белые конверты, исписанные знакомым, чуть размашистым почерком фаната старой романтики. Олег. Он не ушёл. Не бросил её тогда, на горячем кафеле, и не бросил потом. Был всегда рядом, но уже на правах парня, хотя Роза до сих пор не могла сказать ни «да», ни «нет», когда он в очередной выпускной опускался на одно колено. Ох, бедный парнишка, раз традицию начал, то пусть учится без конца, чтобы снова в мантии раскрыть бархатную коробочку. Он просто был в её жизни и ждал — терпеливо, покорно, с какой-то святой, безудержной любовью. Никогда не давил, не требовал. Когда было совсем плохо, срывался и приезжал, просто сидел рядом на полу, держа за руку, или в минуты желанного одиночества исчезал, но на следующий день курьер обязательно приносил букет и новое письмо. Роза перевела взгляд с отражения в чайнике на девушку, с которой они тогда, прямо перед зданием суда, после долгожданных звуков «п. "а" ч. 3 ст. 131 УК РФ», пропустили на брудершафт, пообещав быть рядом и совершенно не боясь разделить тот тысячерублёвый штраф на двоих. Сейчас, улыбнувшись ей через силу, бледными губами, хотелось напомнить, сколько месяцев спокойствия им осталось. Внутри, за глухой стеной лекарственного покоя, проснулась их старая считалочка-заклинание, которую Роза мысленно повторяла каждую ночь, глядя в потолок, зная, что такие подонки не исправляются в местах лишения свободы. Матвей, Матвей, сдохни поскорей... Это имя до сих пор жгло горло. Человек, который забрал её юность, оставив взамен паническую атаку в 21:00 и непреходящий страх темноты.