Вандервид

Поместье Харрис. 9 января. Вторая половина дня. После обеда папа отозвал Нейта в сторону. — Пойдём, — положил руку сыну на плечо. — Поговорим о бизнесе. Нейт бросил короткий взгляд — смесь гордости и лёгкой паники: «Я нужен», «Я справлюсь». Кивнул и ушёл с отцом в кабинет. Ты осталась одна в гостиной. Мама села за старинное фортепиано с инкрустацией, перешедшее к ней от бабушки. Пальцы пробежали по клавишам, комната наполнилась тихой печальной мелодией — кажется, Шопен. Сидела в кресле, смотрела на маму, но мысли были далеко. Скучно. Читать не хотелось — всё перечитано, новые ещё не привезли. Писать — устала, утром много написала. Играть — не хочется, мама занята. Спать — рано. Взгляд упал на каминную полку. Трубка папы, забытая им вчера вечером. Длинная, из тёмного дерева, с серебряным ободком. Рядом кисет с табаком. Подошла ближе. Взяла трубку — тёплую от камина, гладкую, пахнущую сладковато-горьким табаком. Интересно, какой он на вкус? Почему папа курит? Почему многие курят? Нейт тоже — ты помнишь, как отец сказал ему про лёгкие в школе. Нейт не отрицал. Значит, нравится. А что, если попробовать? Один раз. Просто чтобы знать. Оглянулась. Мама играла, увлечённая, и не смотрела в твою сторону. Папа с Нейтом в кабинете — дверь закрыта. Веранда: там не пахнет, ветер выдует. Быстро насыпала табак в трубку — как видела в кино. Спички на каминной полке, в коробке с оленями. Выход на веранду — через гостиную, мимо мамы. Сделала вид, что идёшь за книгой в библиотеку, а сама свернула к стеклянной двери. Веранда. 15:30. Здесь холодно — веранда не отапливается. Накинула кардиган поверх платья, села на деревянную скамейку у окна, чтобы видеть дом. Трубка в руке, спички. — Что ж, — шепнула себе. — Будь что будет. Чиркнула спичкой, зажглась желтоватым пламенем, пахнущим серой. Поднесла к трубке. Потянула. Дым — горячий, едкий — заполнил рот, горло. Закашлялась так сильно, что защипало глаза. — Фу, — прошептала, когда кашель утих. — Какая гадость. Но любопытство не утихло. Может, нужно привыкнуть? Нейт же не кашляет. Попробовала ещё раз — вдохнула меньше, осторожнее. Дым уже не обжигал, но вкус… горький, вязкий, неприятный. — Не понимаю, — сказала трубке. — Зачем это люди курят? Затушила трубку осторожно, поставила на перила. Дым выветрился быстро — ветер сильный. Посидела ещё немного, глядя на заснеженный сад, потом вернулась в дом. Гостиная. 16:00. Мама всё ещё играла — теперь что-то более жизнерадостное, Моцарта. — Мам, — подошла. — А почему папа курит? — Привычка, — не прекращая играть, повернула голову. — Ещё с юности. Говорит, успокаивает нервы. — А ты не пробовала? — Один раз, — усмехнулась. — Мне не понравилось. Горько. И от одежды пахнет. — И мне не понравилось, — выпалила и сразу пожалела. Мама замолчала, пальцы замерли над клавишами. — Софья, — повернулась. — Ты курила? — Нет! — покраснела. — То есть… попробовала один раз. Сейчас. На веранде. Папину трубку. Мама смотрела долго. Ты уже приготовилась к нотации про здоровье, приличных девушек, расстроенного отца. Но мама вдруг улыбнулась. — И как? — Гадость, — честно сказала. — Горько, противно. Не понимаю, как можно это курить. — Вот и отлично, — кивнула. — Значит, больше не будешь пробовать. — Не буду, — выдохнула с облегчением. — Ты не скажешь папе? — Не скажу, — погладила по руке. — Но если узнает — не мне тебя защищать. — Спасибо, мама, — чмокнула в щёку. — Иди, — вернулась к фортепиано. — И трубку положи на место. Он заметит. Кабинет. 17:00. Папа всё ещё занимался с Нейтом — слышны голоса за дверью. Аккуратно положила трубку на полку. Потом поднялась к себе, села на кровать, обхватила колени руками. Попробовала. Теперь знаешь. Не понравилось. И ладно. 17:30. Нейт выходит из кабинета — уставший, но довольный. — Ну как? — встречаешь его в коридоре. — Сложно, — вздыхает. — Цифры, отчёты, подписи. Папа говорит, я должен знать всё к шестнадцати. — А ты сможешь? — Постараюсь. — Пожимает плечами. — А ты чем занималась? — Гуляла, — врёшь. — Дышала воздухом. — На веранде? — смотрит хитро. — Откуда ты… — Трубка пахнет, — усмехается. — Я тоже курил. — А сейчас? — смотришь на него. — Сейчас редко, — отводит взгляд. — И ты никому не скажешь. — Никому, — киваешь. — Мы же… Ну у нас братско-сестринская связь. — Брато-сестринская, — поправляет с улыбкой. — Она самая. Идёте в столовую пить чай с печеньем. Мама уже там, папа тоже. Обычный вечер. Смотришь на отца, на его трубку на каминной полке, и думаешь: взрослые странные. Курят гадость, пьют горький кофе, работают по ночам. Но ты скоро станешь взрослой и, наверное, тоже будешь странной. Но не курящей. Точно. Игровая комната. После ужина. 20:30. Камин в игровой почти не горит — несколько дров потрескивают, чтобы не замёрзнуть. Сидите на старом диване, помнящем ещё детские игры в индейцев и пиратов. Игрушки расставлены по полкам — солдатики, куклы, железная дорога. Всё на месте, но кажется чужим — вы выросли, но почему-то продолжаете сюда приходить. Молчите. Каждый о своём. — Скучно, — произносишь первой. — Ага, — Нейт кивает, не открывая глаз. — Надо что-то делать. — Надо. — Нейт, ты же заводила. Предлагай. Он открывает глаза, садится прямо. В его взгляде загорается знакомый огонёк — тот, что появляется перед очередной авантюрой. — А помнишь, — говорит медленно, — как мы в прошлом году стащили из погреба яблочный сидр? — И пили на чердаке, — улыбаешься. — А потом у тебя кружилась голова и ты упал с лестницы. — Не упал, а споткнулся, — поправляет. — И вообще, сидр был вкусный. — Что предлагаешь? Нейт встаёт, проходит к окну, смотрит на заснеженный сад. — В погребе у отца, — говорит не оборачиваясь, — стоит ящик с вином. Французское. Мама рассказывала, папа бережёт для особого случая. — И ты хочешь… — не договариваешь. — Хочу, — оборачивается. — Но не сейчас. Перед самым отъездом в школу. Чтобы взять с собой. — С ума сошёл? — встаёшь, подходишь. — Нас выпорют. И не только нас — всех, кто будет с нами. — Не выпорют, если никто не узнает. — Пожимает плечами. — Мда, — вздыхаешь. — — Софка, — берёт за руки. — Когда ещё? Уезжаем через четыре дня. Потом школа, учёба, контрольные. А здесь — последний шанс устроить что-то запоминающееся. Смотришь в его голубые, как у мамы, решительные глаза. — С кем пойдем? С нашими? — Ну да.Мы, ты и я. Вика, Андрей, Витя, Беатрис, Анжелика. Нас семеро. В самый раз. — А как вывезем вино в школу? — В чемоданах. В бутылках из-под лимонада. Перельём. — Ты это уже обдумал? — смотришь с уважением. — Я это обдумал сегодня днём, пока папа учил меня бизнесу, — усмехается. — Надо же было как-то отвлекаться. — Нейт, — сжимаешь его руки. — А если поймают? — Не поймают, — уверенно говорит он. — Но если поймают — отвечу я. Я заводила. — Мы вместе, — качаешь головой. — Оба в ответе. — Договорились. — Кивает. — А сейчас… сейчас надо придумать что-то на сегодня. Чтобы не скучать. Нейт отпускает руки, идёт к полке, берёт старый дедовский фонарь на батарейках. — Идём на чердак. Там старый сундук, я его вчера нашёл, когда искал ёлочные игрушки. — И что в сундуке? — Не знаю, — загадочно улыбается. — Поэтому и интересно. Чердак. 21:00. На чердаке холодно — отопления нет, лунный свет льётся в старые оконца. Фонарь выхватывает из темноты углы, стопки книг, сломанные стулья, портреты прабабушек и прадедушек с укоризненными взглядами. — Вон там, — Нейт показывает в угол. Сундук дубовый, окованный железом, с резной крышкой. Вдвоём открываете с трудом — крышка поддаётся с противным скрипом. Фонарь светит внутрь. Ткани. Старые, выцветшие платья, шали, кружева. На самом дне — альбом с фотографиями в кожаном переплёте. — Ого, — достаёшь альбом, открываешь. На первой странице — молодой красивый дедушка Ричард в военной форме, с усами. — Надо же, — Нейт смотрит через плечо. — Он был совсем другим. — Все были другими, — листаешь дальше. Бабушка Луна с длинной косой в белом платье. Прабабушка с велосипедом — дама в шляпке, сидящая на двухколёсном чуде. Незнакомый мужчина с бородой, подписанный карандашом: «Фёдор, 1905». — Это история нашей семьи, — смотришь на Нейта. — История, которую мы никогда не видели, — он касается пальцем старой фотографии. Сидите на полу чердака, завернувшись в старые пледы, листаете альбом. Фонарь светит, за окном снег. — Нейт, — показываешь на фото. — Смотри, это мы! Маленькие, лет пяти-шести. Ты в платьице с бантом, он в матросском костюмчике, стоите у ёлки, держитесь за руки. — Мама делала снимок на Рождество, — вспоминает Нейт. — Мы тогда поссорились утром, а к вечеру помирились. — И я ревела, — добавляешь. — У меня красные глаза. — И я ревел, — признаётся. — Только не говори никому. — Никому, — киваешь. — Наш секрет. Сидите ещё час. Листаете, вспоминаете, смеётесь. Скука прошла. 22:30. — Пора, — Нейт закрывает альбом. — Завтра ещё придём. Там много неразобранного. — Придём, — кладёшь альбом в сундук. Закрываете крышку, тушите фонарь, спускаетесь осторожно, чтобы не скрипеть. В коридоре тишина, родители уже в спальне. — Спокойной ночи, Софка, — Нейт у своей двери. — Спокойной ночи, Нейт, — идёшь к себе. Комната Софьи. 23:00. Лежишь в кровати, смотришь в потолок. Вино. Погреб. Школа. Семеро друзей. В голове план, который ещё не оформился, но уже греет.