Лисья свобода.

Металлический запах вгрызался в кожу Эби. В лицо с ненавистной ей лисьей горбинкой, в руки и в ладони, из которых с грохотом пистолет падает на холодный бетонный пол. Воздух резко стал чужеродным, разъедающим её легкие. Эби казалось, она вот-вот заслуженно умрёт. Ей никогда не смыть вину перед телом, лежащим перед ней. Ещё при жизни жестокая и пугающая её до дрожи фигура стала невыносимо любимой, жалкой. Хлопковое платье резко показалось удушающе тесным, высокая талия сжимала её ребра до хруста. Казалось, стыд кровью пятнал её белоснежные балетки. Хотя нет, это была лужица крови, текущая из пулевого ранения — трех, если быть точнее: из левого бедра, сердца и головы. Единственные три пули были потрачены бездарно, вопреки искреннему желанию Эби не касаться человеческого оружия. Странно, разве она не грезила всё детство вырваться из вьеринского тела и стать человеком? Без этих до смешного больших зрачков, выпирающих по бокам лопаток и чертовой горбинки. Она была зверьем, позором. Она осталась таковой! Просто теперь этот ряд дополняло её новое клеймо. Предательница. Лужица крови стремительно росла, тянулась к Эби. Если бы богиня Эбиллин увидела своего потомка в таком ужасе, она бы отвернулась от смертной? Её бы точно рассмешили слёзы на глазах смертной и как она закрывает рот рукой, сжимаясь, в надежде найти укрытие. Только вот вокруг был лишь пронизывающий холод и тишина. Высокие шкафы с сотней книг про древнеэрсекские легенды, богов. Иногда желание коснуться их может обернуться смертью. Эби была слишком юна для этой простой истины, а может и слишком старой для искупления. Её обхватили за плечи. Легонько, хотя ей хотелось боли в наказание. Правда, неизвестные ей руки погладили её по шее, спустились к ладоням, и повели в неизвестном направлении. Долго, без остановок. Эби мечтала, чтобы остановкой стал эшафот. Свет ударил ей в глаза. Зрачки на секунду стали человеческими. По коже пробежали мурашки, когда её ударили воспоминания. Их удар стрельнул в ноги и она, как прискорбная рабыня, упала на колени. Асфальт безжалостно измазал накопившейся пылью подол её платья, немного даже разодрал. Холодный, грязный, жестокий – опора всей её жизни. Только такое ей доставалось и, впервые в жизни, Эби не отбивалась и не бежала. Может в клетке ей было легче? В удушающих объятьях, ядовитых замечаниях и фальшивой близости. Нет, она не могла связать их с трупом в подвале, ироничной жертве. Уже мёртвая плоть была прежде согрета разгорячёнными ладонями Эби, страхом вперемешку с обожанием. Остался только проклятый асфальт, захватывающий весь Эрнстоун. Эби хотела схватиться за него, прижать к себе котёнком и не отпускать; остудить горячую вьеринскую кровь и не могла. Наградой за тщетные попытки стала раздирающая боль в горле, толстым кнутом тянущаяся из груди. Она давила на трахею, посылая ей размытое очертание прошлого; обволакивала её тело виноградной лозой, отказывалась отпускать и Эби не сопротивлялась. Она теперь совершеннолетняя, не рвётся на свободу из каждой ровной рамки, как семнадцатилетняя дура. Теперь страхи были больше, страшнее, серьёзнее ужаса перед послушанием и быть чьё-то вещью звучало забытым раем. Она покрыта кровью, потом, отвращением к далекому и равнодушному. Тело в лихорадке, боль плыла в звериной крови. Эби снова странная девочка в глазах величавых охотников, новых друзей. Сожаление стало родной тёткой, которая могла бы и укрыть позорницу-дочку Главного Охотника от сего кошмара. Ноги зря позабыли эйфорию бега, руки рано передумали бить. Зато она старше, взрослее, совершеннее. Эби понимала вещи как суждено их внимать лидеру. Она больше не боец. Она лидер. Драка с судьбой стала строгим принятием. Почти. Так пророчили Боги и, только сейчас, Эби готова выслушать их. Вспомнить всё иное…