Решительная победа недооценённой Квирин-султан или сказка о том, как обученное войско устроило разгром и кровавый расстрел войску муштрованному

Когда-то не то, чтобы недавно, но и не так уж прям давно было где-то Тридевятое царство-государство, а царстве-то том был царь, а при царе-то том был шут. Шут в один момент сделался старый, 60 лет, но это не мешало царю требовать от шута всяких лихорадочных танцев, плясок, пения и тому подобного, в общем, всего, что делали, собственно, шуты в старые времена. Шут в 60 лет был высокий, но полностью седой, с весьма старым, потрёпанным жизнью лицом, да и с не самым крепким здоровьем, с болевшими то и дело ногами, да разве царя можно не развлекать, когда ему хочется? Так-то царь тот был холодный по характеру и не поощрял какое-то веселье среди придворных, да даже среди родных своих, но бывало так, что ему хотелось прям повеселиться или же поиздеваться над тем, кто был по сути личным его пленником, может, даже и рабом, только, что без цепей. Шут не мог никак ответить царю, ни словами, ни тем более кулаками, не то шпицрутеном до смерти засекут, а царь-то шпицрутены любит… Правда, бывало так, что царь позволял шуту что-нибудь говорить или петь откровенно, то есть, с высказыванием в той или иной форме своего мнения, а у шута-то, несмотря на частичное сумасшествие и не одно десятилетие весьма жестоких унижений, своё мнение оставалось, как и некоторое чувство достоинства (разумеется, в такой степени, в какой оно может быть у повредившегося в какой-то степени умом шута). Шут и помнил о том, кто он такой, и за что был превращён в шута, об одном давнишнем, но не покидавшем память бездарном мятеже, за который 32-летнего тогда гвардии майора и отпрыска небезызвестной дворянской семьи лишили всего, выгнали отовсюду и почему-то предложили, в отличие от многих сообщников по мятежу, выбор - или вечная каторга, или вечное шутовство. Посчитав тогда, что сам Ад лучше каторги, согласился представитель голубой крови на шутовство и с тех пор вот развлекал царя, а иногда и мнение ему своё говорил, причём царь ему за это ничего не делал, разве что посмеивался, если смешно становилось. Ну так вот, к тому моменту, когда шуту было 60, когда он был уже и весьма стар, и весьма жалок по виду, царь как-то обратился к нему: - Скажи мне, старый дурак, выиграю я неминуемую, похоже, войну с султаншей, что большими бульдогами верховодит? Позабыла, видно, дура, как я её 4 года назад от мятежа спас, как эскадру ей, десанты на помощь посылал, когда она в истерике билась в своём дворце и умоляла о спасении всех, до кого только дописаться могла. Неблагодарная, подобно нелюдям-подданным, стала она ёрничать, давать убежище всяким бандитам и беглецам паршивым да водиться с этим проходимцем, что сам себя объявил императором бульдогов карликовых, а недавно посмела, представь себе, конституционную хартию принять! Да знает ли она, бестолковая её голова, до чего все эти конституционные хартии доводят? А хартия эта неприемлема, в корне неприемлема, потому что против это их природы, не по-ихнему это, конституционную хартию над собой иметь, а она им конституционную хартию сочинила! Страшное дело! А ну как прекратит она притеснения иноверцев, уравняет их в правах с последователями главной ихней веры? Ведь если она что-то подобное учудит, так у нас не будет оснований воевать с ними, как раньше, и как тогда втолкуешь высшему обществу нашему, что надо воевать с ними? Я, конечно, непривычен к спорам, и всё же мне это всё не нравится, совсем не нравится, не должно такого быть! Есть у меня и без того вполне веские основания для войны, но, раз уж на то пошло, я, конечно, всё это так не оставлю. Конституционная хартия! Да у них этого и в помине не было! Так что скажешь, старик? Скажи уж что-нибудь или хоть спой. Старик, на голове которого было какое-то жёлто-чёрное и полосатое подобие короны с весьма громко звеневшими бубенчиками, а на теле - длинная серая шинель поверх небрежной, простоватой белой рубахи, лёгкие белые подштанники, на левой ноге - длинный, чёрного цвета кожаный сапог, а на правой - ярко-красная, словно бы носатая, в стиле как раз больших бульдогов туфля, стал слегка подпрыгивать и запел: Тирлим бом-бом, Тирлим бом-бом, Тирлим бом-бом, Бестолковым клянусь лбом! После этого шут застыл на месте, всмотревшись в царя. Далее шут, показав соответствующим пальцем левой руки сперва на царя, а потом на воздух, имея в виду, по-видимому, султаншу, объявил: Царь получит, тру-ля-ля, От султанши пэндля! «Пенделя» шут почему-то не смог сказать, поэтому сказал так. Впрочем, какая разница, если царь потом так, говорят, разозлился на шута, что до паралича забил? Бедняга-шут после этого, говорят, страшно корчился от всякой внутренней боли, словно в Аду, а всякая дальнейшая секунда жизни была для него лишь страшной мукой, невыносимым истязанием, что физическим, что душевным. Хватило потом какому-то гвардейцу, кажется, человечности шута пристрелить, чтоб не мучился, обрёл, по крайней мере, покой после стольких лет тех или иных мучений, изощрённостей над собой… В убийстве том не было какой-то злости к шуту, садизма какого-то, кровожадности или, скажем, жажды убийства, жажды крови, нет, это было именно желание даровать измученному избавление от его мучений, и шут это избавление получил, закрыв навсегда глаза и, наверно, уже на том свету узнав о правдивости своего прогноза насчёт царя и султанши. Выходит, и не вполне вменяемые шуты и им подобные мутные люди могут правду говорить или же точно предсказывать!