О нарциссах, розах и незабудках

Под окнами что-то лязгало, громыхало; били без устали молотки, визжали пилы, кто-то громко ругался, сморкался, ронял что-то металлическое, и на секунду все утихало перед новым потоком хохота и брани, а потом все начиналось по новой, и кардинал зажимал уши руками, но это не помогало, а проситель, глава монастыря абиссинок, беззвучно шевелил губами, казалось, не испытывая никаких неудобств. В кабинете, как утренний туман, висело облако строительной пыли, плотно пахло известкой и застоявшейся водой, но открытые нараспашку окна все делали только хуже, и по кабинету весело гулял холодный весенний сквозняк, внося вместе с собой острый запах древесной стружки и голубиного помета. Прошел уже год с того момента, как Фердинанд решил начать капитальную перестройку своей резиденции, а вслед за ней - и летнего дворца, а потом моду подхватили герцоги Ариго и вот уже полгорода кипело в вечной непрекращающейся стройке. За архитекторов дрались, возили каменщиков из Бергмарка и Надора, осыпали золотом улаппских перекупщиков произведений искусства. Вокруг столицы полностью исчез молодой сосновый лес, пущенный на строительные леса, а над коньками крыш стоял дым от стеклодувных мастерских, расположенных на западе города. Сильвестр поддался соблазну переделать зловещую, нагоняющую тоску громаду холодного - от того, что был расположен в тени Собора - кардинальского дворца, который достался ему от Диомида вместе с призраками и четырьмястами тысячами талов ренты, в нечто более напоминающее привычные ему замки Старой Эпине, но прошел месяц, два; Его Высокопреосвященство был вынужден переселиться в родовой особняк на улице Ягуара, каждое утро наблюдая такие же бледные от вечной строительной катавасии физиономии братьев Ариго во время их выездов, и чувствовал себя как на ладони, практически голым, на улице, где не жил никогда, в особняке, отданным в полное распоряжение его племянниц и оттого пропитанным сладкими, но болезненными воспоминаниями о доме, вишнях и жарком, напоенном маками воздухе вечного лета, которое до Олларии никогда не добиралось целиком. Вот и теперь — кончалась вторая четверть весны, но об этом можно было вспомнить только утром, пока солнце не успевало скрыться за нагромождениями старых улочек и крепостных стен Эрнани, а затем от камня начинал исходить холод, от Дамара тянуло сыростью, ветер пронизывал город насквозь - от Надорских ворот до ворот святого Бернанда, - и кардинала знобило, несмотря на яркий огонь в камине и толстые уютные стены этой обители детей его брата, то тут, то там обозначавших свое незримое присутствие: оставленной на столе вышивкой, дешевыми романами, забытыми на подоконниках и вызывающими удивленные улыбки у просителей, которые вслед за ним переместились в его новую приемную; свежими цветами в вазах, слабым запахом ирисовой пудры, а еще - полным отсутствием шадди в кухонных запасах. Габриэль исправно пополнял семейный погреб вином, но никто из юных обитателей дома не нуждался в том, чтобы истязать свое сердце багряноземельской отравой, от которой лопались сосуды в глазах, а губы становились темными и горькими, как хина. За окном вновь что-то с грохотом обрушилось, видимо, подъемник с отсыревшим гипсом, а следом раздался нечеловеческий крик. Кардинал закрыл глаза, чувствуя, как начинает тяжелеть в затылке, досчитал до десяти, открыл их вновь и увидел невозмутимое гладкое лицо аббата, терпеливо дожидающегося его ответа. - Так чего вы хотите? - поморщившись, спросил он, чувствуя себя полным идиотом. - Утверждения нашего нового устава. Я присылал вам на подпись месяц тому… - Ах да, - кардинал привычным жестом выудил из кипы бумаг сафьяновую папку, - это вы предлагали ужесточить выход из монашества. - Только для женщин, монсеньор. Только для женщин. И настоятель вновь пустился в объяснения, жалуясь на дам, бегущих в монастырь, чтобы укрыться от жестоких мужей, на непослушных дочерей, принимающих постриг, который часто продолжался не больше месяца; на мнимых вдов, которые лгали о смерти своих покровителей, чтобы воспользоваться святым правом на приют, ссылаясь еще на декрет Франциска Первого, который, как хорошо известно Его Высокопреосвященству, был принят вторым после его прихода к власти, что явно свидетельствует о его, если ему так позволено будет выразиться, сырости… Происшествие за окном имело свои последствия - со стороны усадьбы Ариго доносились лишь разговоры и восклицания, приглушенные нежной зеленью марагонского клематиса, а после все стихло, и шум, и лязг, и дребезг, и кардинал отчетливо различил окончание фразы аббата, который успел надоесть ему до смерти своим светящимся от бритья лицом и спокойными, как у рыбы, глазами. - ...предложить отлучать от Церкви всех оставивших монастыри. Кардинал смотрел на него сквозь полуприкрытые веки, прислушиваясь к нарастающей головной боли, и думал о том, что покуда за стеной порхают два юных создания в одинаковых платьях, которых он уже трижды про себя выдал замуж за людей, которые ненавидят его; что покуда он кардинал Талига, в монастырь молодой девушке будет также легко попасть, как и выйти из него. Он думал о темных глазах Мадлен и серых глазах Леони, полных упрямства - его наследственного упрямства, - и внутренне содрогался, думая о моменте, когда придется ломать его. Его Высокопреосвященство с шумом отодвинул стул и встал, аббат испуганно осёкся и отступил на шаг, а кардинал подошел к окну и проследил взглядом, как выносят со стройки тело мужчины с окровавленной мешковиной на голове. - Вы знаете, как король дорожит своими людьми, - издевательски произнес кардинал, - и как трепетно относится к заветам своего предка. Если вас не устраивают законы Франциска, может, вы подвергаете сомнению и его Откровения? - Нет, я… - забормотал аббат, делая еще один шаг к двери. Намек был понят, но кардинал не отказал себе в удовольствии едко закончить: - Тогда благодарите Создателя, что можете покинуть монастырь, когда посчитаете нужным.