Пуля, попавшая в сердце

Морозовой рекомендовалось остаться в больнице на неделю. После трёх суток в этих стенах ей хотелось лезть на них. Ульяна не переносила больницы. Вообще. Даже если просто надо было закрыть больничный и забрать справку для школы. Но меньше она от этого не болела. Белые стены. Белые халаты. Запах лекарств — въедливый, липкий, от которого тошнило. Капельницы. Уколы. И эта тишина — тягучая, мертвая, как в морге. Она сидела на кровати, поджав ноги. Смотрела в окно. За стеклом — серое небо, голые деревья. В палате — никого. Соседку выписали вчера. Теперь только она и её мысли. Мысли были плохими.

***

Когда девочке было полтора года и она уже начинала ходить на своих двух маленьких ножках, врачи совершили какую-то ошибку. Елена не знает, как так вышло, что её ребёнок перестал ходить. Ульяне в диагнозе хотели ставить инвалидность и прочие болезни, связанные с ногами. Мать от злости и безысходности била мокрым полотенцем окна больницы, разбивая их. Она боялась, что ребёнок не сможет жить полной жизнью или того хуже не выживет. И именно тогда он ушёл. — Коль, ты только съезди по-быстрому, мне тяжело, — молодая Елена пыталась успокоить дочь, укачивая её на руках. Она плакала всё чаще и дольше. — Да-да, Лен, я быстро, — кивнул Морозов. Он говорил с Ешковой по телефону и собирался уехать в Ленинград по каким-то делам. Он не вернулся. Оставил Елену. Оставил Ульяну. Ему была не нужна дочь-инвалид. Спустя год женщина выходила дочь. Ульяна совершенно ничем не отличалась от других детей. Лишь её неуклюжесть — но все дети были такими. У Ульяны всегда были разбиты коленки. Мама называла её «Ульяшка-неволяшка», и они вместе смеялись над этим, пока Елена обрабатывала ей колени.

***

Воспоминания с больницей лезли в голову к Морозовой, и она никак не могла от них отвертеться. Мать навещала её каждый день. Приносила апельсины и пыталась наладить контакт. Ульяна была рада возвращению Елены в её жизнь, но всё ещё боялась доверять. Поэтому держала какую-никакую, но дистанцию. Три дня в больнице — это три дня кошмаров. Три дня, когда она просыпалась в холодном поту, не понимая, где находится. Три дня, когда белые стены давили на психику, а запах хлорки вызывал тошноту. Она уже начала думать о побеге. Сама. Ночью. Через окно — благо первый этаж. Или уговорить врачей отпустить её под подписку. Но планы смешались, когда дверь с грохотом распахнулась. Резкий стук — и в ту же секунду дверь открывается. Врывается запыхавшийся Туркин. — Красотуля, — снова выделяя окончание, зовёт её Валера. — Мы сейчас быстренько съебёмся. Но ты не переживай, всё одобрено, — ухмыльнулся парень. — Что ты... — Ульяна не договорила. Туркин подхватил её на руки и побежал. Бежал от орущих что-то вслед врачей. Бежал от косо поглядывающих на пару пациентов. А главное — от этих чёртовых белых стен. Морозова не была против уйти отсюда. Но ей показалось это странным вариантом побега. Через день она думала уговорить врачей её отпустить, а в случае отказа сбежать ночью. Девушка никак не рассматривала вариант побега с Турбо. А он бежал, тяжело дыша, прижимая её к себе. И почему-то в этот момент — посреди безумия, посреди криков и топота — Ульяна почувствовала себя... в безопасности. Странно, да?

***

Выбежав на улицу, они увидели машину. У выхода, за рулём, сидел Вова. — Ну и парни пошли, — фыркнул Суворов. — Так, свидание в ресторане я вам не обещаю. Но дискотека в семь часов сегодня в ДК будет. — А Кипиш в курсе вашей аферы с моим похищением? — Ульяна посмотрела на парней как на дурачков. — Так она и была главным зачинщиком, Пуль, — у старшего было явно хорошее настроение сегодня. Глаза светились, хотя он просто ответил на вопрос девушки. — Адидас, ты влюбиться уже успел в кого-то? — заражаясь хорошим настроением, спросила Ульяна. Вова тут же сделался серьёзным и замолчал. — А чё, прям заметно? — спросил он, не злясь, а скорее расстраиваясь тому, что это будто бы написано у него на лбу. — Девушки всегда замечают такое, — вклинился в диалог Туркин. — А ты прям про девушек знаешь много? — Ульяна уже косо поглядывала на Турбо. — Да не то что бы... — парень притих. — Но о тебе хочу знать всё, — прошептал Валера так, чтобы лишь девушка могла услышать. Морозова заметно покраснела и отвернулась к окну. Поняла, что на улице холодная зима, а она почти раздетая. За это на эмоциях — дала подзатыльник Туркину. — Придурок, а вещи мои кто заберёт? — обиженно посмотрела на парня Уля. — Ай, — театрально морщась, подскочил Валера. — Зима и заберёт. Он как только мы свалили, в палату зашёл и должен был взять. — А... — виновато глянула девушка. Она уже хотела сказать парню «прости». Турбо прикрыл её рот ладонью. — Не, извинения тут бессильны. Нагнала на меня, ударила. Тут только поцелуй сможет помочь. Турбо, конечно же, шутил. Но доля правды была. Кажется, он уже полюбил эту девушку и не хотел отпускать её. Ульяна опешила. Сначала сильно смутилась. А потом приняла игру — но иначе. — Вот принесёт Вахит вещи, тогда и будет тебе поцелуй. Вова, сидящий за рулём, старался игнорировать эту сцену. Он находился в своих мыслях и мешать сладкой парочке не хотел. Но увидев, как по-умному обломали Валеру, непроизвольно рассмеялся. — А ты чё ржёшь? — Валера обиженно посмотрел на старшего. — Ну ладно, за похищение от драконов в белых халатах заслужил, — Уля чмокнула парня в щёку, и тот засветился так же ярко, как Вова, когда они были у больницы.

***

Машина остановилась у дома. — Давайте, голубки. Я вечером заеду, подвезу. Без глупостей. — Вова кивнул им и уехал. Ульяна и Валера поднялись в квартиру. Девушка открыла дверь, прислушалась. — Заходи. Мамы вроде нет, — сказала она, разуваясь. Они прошли на кухню. Ульяна поставила чайник, достала две кружки. Молча. Туркин сел на табурет, положил руки на стол. Смотрел, как она двигается — уверенно, но с какой-то грустью. — Чай? — спросила она, не оборачиваясь. — Давай. Повисла пауза. Не тяжёлая — такая, в которой хочется говорить. — Валер, — Ульяна повернулась к нему, опираясь спиной о столешницу. — Можно спросить? — Спрашивай. Она помедлила. Посмотрела на свои руки. — Почему ты такой? Ну... вроде пацан с улицы, а иногда кажется, что ты... Другой. Будто прячешь что-то. Туркин дёрнул плечом. Усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — У каждого скелеты в шкафу, Пуль. — Я серьёзно. Он замолчал. Взял кружку, сжал её пальцами. Посмотрел в стену. — Знаешь... мне семнадцать было, — сказал тихо. — Мать, отец — поехали отдохнуть. Просто вырваться. А попали под перестрелку. Случайно. Не в то время, не в то место. Ульяна замерла. — Их обоих... — Валера не договорил. Сглотнул. — Скорая приехала слишком поздно. — Валера... — она шагнула к нему. — Я тогда сам не свой был. Дед приглядывал за мной. Старый, больной, но держался. Ради меня, наверное. — Голос его дрогнул. — А полгода назад и его не стало. Ульяна села рядом. Молча. Просто села — близко, плечом к плечу. — Я никому не говорил, — добавил он. — Не умею. Пацаны не должны знать такое. Но ты... С тобой почему-то легче. — А день рождения? — спросила она тихо. — Семнадцатое мая. Не люблю его. С детства не любил, а теперь и подавно. — Он усмехнулся горько. — Представляешь, я в детстве врачом хотел стать. Серьёзно. Резать-зашивать людей. А в школе биологию с химией невзлюбил — передумал. Но навыки остались. Могу рану зашить. Хирургическим швом. Если что. Ульяна посмотрела на его руки. Сильные пальцы. Уверенные. — И животных люблю, — добавил он почти шёпотом. — Глупо, да? Пацан из универсама, а при виде кошки улыбается. — Не глупо, — сказала Ульяна. — Это... нормально. Ты не железный. Она помолчала. Потом заговорила сама: — А я в музыкалке училась. С детства. Мать заставляла — думала, из меня пианистку сделают. Как только на фортепиано отправили через неделю палец сломала, случайно конечно, но преподу гипс показала и сказала, что не сдались мне клавиши. — Она усмехнулась. — Я бросила. Но петь люблю. До сих пор иногда... когда никто не слышит. Голос не пропал. Техника — подзабылась, но что-то осталось. — Споешь мне когда-нибудь? — спросил Валера, глядя на неё по-новому — нежно, удивлённо. — Может быть, — Ульяна отвела взгляд. — Если не будешь доставать. — Какую ты любишь? — Музыку, — сказала она задумчиво. — Разную. От Высоцкого до «Ласкового мая». Это... спасало. В Ленинграде, когда было тяжело. Музыкальный плеер — и никаких проблем. Они замолчали. Сидели рядом, плечо к плечу. Чай остывал в кружках. За окном темнело. — Спасибо, — сказал Валера. — За что? — Что рассказала. И что... не отвернулась. — Ты тоже рассказал, — ответила Ульяна. — Значит, мы квиты. Он улыбнулся. По-настоящему, без пацанской бравады. Просто улыбнулся — и стал моложе, не на восемнадцать, а на все тринадцать. — Пуль, — позвал он. — М? — А что там у нас с поцелуем? Вещи то Зима поди ко мне домой принёс... Ульяна толкнула его плечом. — Не дождешься. Но встала, взяла его чашку, поставила в раковину. И, проходя мимо, легко провела рукой по его волосам. Не глядя. — Иди уже, — сказала. — К семи часам подходи, увидимся. Валера встал. Направился к выходу. У двери обернулся. — Уль. — Ну? — Ты... не пропадай, ладно? Я отвык к кому-то привязываться. Страшно снова. Она не ответила. Только кивнула. Дверь закрылась. Ульяна осталась одна. Прислонилась лбом к холодной стене. «Страшно снова, — подумала она. — Мне тоже».