Пуля, попавшая в сердце

Владимир завёз подругу Марата и свою спутницу по домам. Оставшиеся — Ульяна, Валера и Зима — направлялись к Ешковой. У машины Наташа замялась. — Вов, — позвала она тихо. — Чего, свет мой? — Суворов посмотрел на неё так, будто она была единственным тёплым местом в этой холодной темноте. — Давай поговорим. Это быстро. Она мялась — теребила край куртки, кусала губу. Вова заметил. Раньше он не обращал внимания на такие мелочи. Сейчас замечал всё, что с ней связано. — Для тебя всё что угодно, — он вышел из машины, взял её руки в свои. Ладони ледяные. То ли от холода, то ли от страха. — Ты сильно не разбирайся с тем Игорем, — выдохнула Наташа. Суворов вопросительно приподнял бровь. — Старший домбытовских… Ну, Жёлтый вроде… — Она замолчала. Сглотнула. — Брат это мой. Двоюродный. Слова вылетели пулей. Наташа зажмурилась, будто ждала удара. Вова молчал несколько секунд. Переваривал. — Пиздец, — сказал он наконец. — А я уже… — Он прокашлялся. Убрал чёлку со лба. Потом посмотрел ей прямо в глаза. — Ладно. Забыли план атак на домбытовских. Наташа выдохнула — громко, облегчённо. — Но, — Вова поднял указательный палец перед её лицом. — Ты меня с ним познакомь. Раз Жёлтому и его ребятам нельзя мстить теперь, то мне нужен разговор. Живой, человеческий. — Хорошо, — кивнула она. — Я познакомлю. — Больше сомнительных родственников не имеется? — он усмехнулся. — Я надеюсь. — Больше нет, — Наташа улыбнулась впервые за весь разговор. С облегчением. С теплом. Она поцеловала его. Коротко, но так, что Вова почувствовал — она рядом. Она своя.

***

Квартира Елены встретила запахом табака и свежезаваренного кофе. — Мам, тут гости, — крикнула Ульяна из коридора, разуваясь. Она прошла на кухню, за ней — пацаны. — Да у меня тоже гость, — Елена кивнула на мужчину, сидящего за столом. Ульяна не знала его. А вот остальные ребята напряглись. Вова чуть заметно сжал челюсть. Зима опустил взгляд. Туркин шагнул ближе к Ульяне — неосознанно, но плотно, будто закрывая её собой. Жёлтый. — Жёлтый, — мужчина поднялся и протянул руку Морозовой. Улыбнулся. Такая улыбка обычно появляется перед тем, как тебя хотят утащить куда-то. — Не лыбься сильно, — Туркин выступил из-за Ульяниной спины. Голос спокойный, но с внутренним звоном. — Она со мной ходит. — Туркин! — одёрнула его Пуля. — Валерка, не забывай, что ты о моей дочери говоришь, — Елена сверкнула глазами. Коротко, остро, как лезвие. Валера не испугался. Но принял к сведению — при ней лучше держать язык за зубами. — Здаров, Кипиш. Жёлтый, — Вова протянул руку по очереди. Без вызова, без подобострастия. По-мужски. — Перетереть надо. Мы тут Игорька твоего подрезали. Но поверь, было за что. — Кто? — Елена подняла глаза на присутствующих. Тишина. Ребята молчали. Каждый смотрел в пол или в стену. — Это я был, — Валера шагнул вперёд, встал под свет лампы. — Турбо, ты дурак? — Ульяна дёрнула его за рукав. — Каюсь, мам. Это я ему парочку ножевых оставила. Елена молчала секунду. А потом рассмеялась. Не истерично — по-настоящему, будто услышала хорошую шутку. — Улька, «оставить пару ножевых» и ты совершенно разные вещи. Не прикрывай его. Я всё равно не поверю. — А помнишь, ты учила меня нож держать? — Ульяна достала из кармана перочинный ножик. Потёртая деревянная ручка. Гошин подарок. — Ты тогда ещё показала, как сделать так, чтоб шрамы на память оставались. Она повертела нож в пальцах, нашла нужный хват. Елена смотрела внимательно, без улыбки. — Урок был простой, — продолжила Ульяна. — Плюс и минус. Она поднесла нож к своей руке — не касаясь, на расстоянии. — Плюс — это вдоль мышцы. Рана длинная, но поверхностная. Много крови, больно, страшно, но шов ложится ровно, заживает быстро. Шрам остаётся — тонкий, белый. На память. Для страха. Не для убийства. Она перевернула нож. — Минус — поперёк. Перерезает сухожилия. Человек может навсегда остаться без движения в пальцах, в стопе, в кисти. Это на всю жизнь. Это калечество. Необратимое. Она спрятала нож обратно в карман. — Я сделала плюс. Оба раза. Если не веришь — глянь у Гири этого. Там просто всё, как дважды два. Елена хмыкнула, но в глазах мелькнуло что-то — уважение? горечь? Ульяна не разобрала. — Ты могла кого угодно попросить сделать это за тебя, — сказала мать тихо. — Могла, — согласилась Ульяна. — Но тогда бы это была не моя проблема и не мой нож.— Она достала нож снова. Положила на стол между собой и матерью. — Гоша дарил. Сказал — «на всякий случай». — Голос дрогнул. — Вот и пригодился. Елена посмотрела на холодное оружие. Посмотрела на дочь. — Какая причина была? — вступил в разговор Жёлтый. До этого он сидел тихо, наблюдал. — Началась драка, — Ульяна повернулась к нему. — Смотрю, чтоб наши живы остались. Потом вижу — подруг каких-то два придурка в угол затаскивают. Девочки культурные, сразу сказали, что с Суворовыми ходят. А эти двое шутки гадкие пускать начали. Про то, что Адидас один на всех баб, и клички, и всё такое. Она говорила ровно, без надрыва. Но пальцы сжались в кулаки. — Ну и что делать маленькой девочке, когда двух её подруг утащили два дядьки больше неё в два раза? — девушка подала плечами, делая невинное лицо. Жёлтый слушал молча. Потом кивнул. — Оправдано. Гиря заслужил. — Он отодвинул стул. Встал. — Я завтра его отошью. — Второй кто был? — спросила Елена. — Джек какой-то, — ответила Ульяна. — Гиря его сдал первым. А тот в ответ — и свалил. Я подрезать не успела. Елена и Жёлтый переглянулись. — Найдём, — коротко бросил Вадим.

***

Жёлтый ушёл вместе с двумя Суворовами. Зима деликатно кашлянул и утянул Вову на кухню — под предлогом «чай попить, а то горло пересохло». В комнате повисла тишина. Ульяна осталась с матерью наедине. Елена подошла к дочери. Взяла её лицо в ладони — осторожно, будто боялась раздавить. Посмотрела в глаза. В свои. Отражённые. — Ты выросла, Улька, — сказала тихо. Голос сел, будто она не спала несколько ночей. — Я не хотела, чтобы ты в это лезла. Никогда не хотела. — А надо было думать раньше, — ответила Ульяна без злобы. Просто констатация факта. — Надо было, — согласилась Елена. И это признание прозвучало тяжелее любого крика. — Но раз уж так вышло… делай, как я учила. И возвращайся живой. Ульяна хотела что-то сказать — и не смогла. В горле встал ком. Она только кивнула. А когда мать обняла её — крепко, по-настоящему, как в детстве, когда никаких «Кипишей» и «Универсамовских» не существовало. Ульяна уткнулась носом ей в плечо и выдохнула впервые за долгое время. Выдохнула так, будто несла этот воздух в себе три года. Валера, стоявший в дверях кухни, отвернулся к окну. Не потому, что не хотел смотреть. А потому, что увидел то, чего никогда не было в его жизни. Зима молча похлопал его по плечу. — Держись, — шепнул Вахит. Валера ничего не ответил. Смотрел на своё отражение в тёмном стекле и думал о том, каково это — когда тебя обнимает мать. Он уже не помнил.

***

Ульяна скрылась в душе — сказала, что хочет смыть с себя весь этот день, — Елена остановила Туркина в коридоре. Он как раз натягивал куртку, собираясь выйти на балкон — покурить, перевести дух. — Валер, — окликнула она. Он замер. Рука застыла на молнии. — Да? — Ты зачем подставился перед всеми? Сказал, что это ты сделал. Валера обернулся. Елена стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на него тем самым тяжёлым взглядом — карие глаза с прищуром. Эмоция точь-в-точь как у Ульяны, когда она злится или не доверяет. — Надеялся, что она промолчит, но…— он усмехнулся. — Ваша порода. — Моя порода, — повторила Елена. Помолчала. Вздохнула — глубоко, с хрипотцой, будто поднимала тяжесть. — У неё твёрдая рука. А у тебя? Валера выдержал её взгляд. Не отвёл. Не сбежал. — У меня тоже. Когда надо. Елена медленно кивнула. На её лице не появилось улыбки — только тень удовлетворения. Или принятия. — Смотри за ней. Не только от врагов. От себя тоже. — Уже смотрю, — ответил он тихо. И вышел на балкон. Закурил. Пальцы не дрожали. Но внутри что-то тяжело ворочалось.

***

Час ночи. Квартира затихла. Елена ушла в свою спальню, закрыла дверь. Зима спал на раскладушке в зале. Вахит что-то бормотал во сне. Он остался из-за просьбы старшего. Парень в дк проломил голову кому-то из чужой группировки. Было опасно идти домой. Ешкова обещала прикрыть. А Туркин остался за компанию. Ульяна не могла уснуть. Вышла на лестничную клетку — в чем была, в футболке на брительках и своих шортах. Босиком. Холодный пол отрезвлял. Валера сидел на ступеньках, прислонившись спиной к стене. Уже курил. — Не спится? — спросил он, не глядя. — А ты догадливый, — она села рядом. Взяла у него из пальцев сигарету, затянулась. Горький дым обжёг лёгкие. Они сидели на лестничной клетке. Молчали. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — кто-то возвращался домой. Потом снова тишина. — Ты сегодня чуть не влипла, — сказал он наконец. — Влипла? — Ульяна усмехнулась, выпуская дым в потолок. — Я сегодня спасла подруг. — Я про мать твою. — А. — Она затянулась снова. Подержала дым в лёгких, выдохнула медленно. — Она не тронет. Она… я не знаю. Она другой человек, когда одна. Не Кипиш. Просто мама. — А ты какой человек? — спросил он тихо. Ульяна затушила сигарету о перила. Повернулась к нему. В темноте лестничной клетки его зелёные глаза казались почти чёрными. — Ещё не решила, — ответила она честно. — Но в детстве всегда хотела быть хорошей для всех. Наверное нож уберу. — Не надо, — он накрыл её руку своей. Широкой ладонью, костяшки сбиты. — Пусть лежит. Для уверенности. Морозова снова ощутила бабочек в животе. Она не могла привыкнуть к новым ощущениям, но вырываться из рук Валеры не стала. Так и сидели — на холодных ступеньках, в темноте, под тусклой лампочкой, которая мигала каждые полминуты. Не разговаривали. Слушали, как где-то на районе лает собака и засыпает неспокойный город. — Споешь мне когда-нибудь? — спросил он вдруг. Ульяна удивилась — повороту, нежности, тому, что он вообще это запомнил. — А ты заслужишь? — ответила вопросом на вопрос. — А как заслуживают? — Не знаю, — она пожала плечами. — Для начала — выживи. Я тоже постараюсь. Он усмехнулся. Придвинулся ближе. — Договорились, Пуля. — Договорились, Турбо. Она почувствовала, как его плечо касается её плеча. Как тепло — живое, человеческое — просачивается сквозь ткань его куртки. И впервые за долгое время ей не хотелось никуда бежать.