Дрянь королевского двора

      – Здравствуй, Генри…       Йен вжался в зелёную изгородь, пытаясь раствориться в ней. Но куст, к его досаде, оказался на редкость плотным и не желал пропускать беглеца сквозь свою пышную крону.       Было раннее утро. Птицы только начинали просыпаться – их голоса звучали редко, невпопад и, скорее, раздражали, чем навевали хорошее настроение в преддверии нового дня. То там, то здесь вспархивала короткая и громкая трель, тут же обрываясь, будто птица спохватывалась и ждала, когда же наконец покажется солнце.       Солнце вставало нехотя. Его лучи ещё не успели добраться до внутреннего двора – высокие стены надёжно удерживали тень, и в этом сером, призрачном полумраке одинокую фигуру среди зарослей кизила разглядеть было почти невозможно. Йен сам себя выдал.       Слишком заметно мелькала среди тёмной листвы белоснежная рубаха. Слишком сильно дёргался человек при каждом шорохе. Генрих, замерший в нескольких шагах, некоторое время просто наблюдал, как его друг тщетно пытается прокрасться в замок незамеченным. А потом шагнул вперёд и бесцеремонно поддел пальцами край рубахи – грубой, плохо отбелённой холстины, из которой шьют разве что мешки для овса. Нити торчали, переплетались криво, с заметными просветами. Так нынче одеваются герцогские сыновья?       – Давно не виделись, – произнёс Йен с наигранной доброжелательностью.       Он уже понял, что улизнуть не удастся. Генрих крепко сжал ткань его рубахи в кулак, не оставляя надежды вырваться.       Вблизи беглец выглядел ещё хуже. Светлые волосы слиплись и приобрели какой-то землистый оттенок. Под левым глазом багровела свежая царапина – достаточно глубокая, чтобы понять: нанесли её не случайно, а чем-то острым, возможно даже с умыслом. Йен нервно облизнул пересохшие губы.       – Меня, наверно, дома потеряли, – он дёрнулся, надеясь, что это жалкое оправдание заставит принца разжать пальцы. Не заставило. – Пусти, – в голосе проступили предупреждающие нотки, будто он всерьёз верил, что может напугать.       Генрих промолчал. Йен, поняв, что ни одна из его манипуляций не увенчалась успехом, подобрался. Генрих едва сдержал улыбку, поняв ход его мыслей. И был уже готов, как только Йен присел, попытавшись выскользнуть из рубахи, чтобы оставить её на память, раз она так нужна его другу, а сам нырнуть обратно в кусты. Принц просто перехватил ткань поудобнее, и беглец повис на ней, запутавшись в собственных рукавах. Возмущённо забился, пытаясь стряхнуть чужую руку или, на худой конец, порвать рубаху. А когда понял, что сил не хватит ни на то, ни на другое, впился в ладонь зубами.       Генрих чего-то подобного тоже ожидал – но не был готов. От неожиданности он едва не выпустил кусачую дрянь, и этим Йен не преминул воспользоваться. Он, чудом высвободившись из рукава, юркнул вбок, под защиту всё той же живой изгороди. Ещё секунда – и он исчез бы в густых зарослях и ищи его потом снова.       Но Генрих успел ухватить его уже за пояс штанов. Он вытащил друга из кустов и перехватил руку, локоть которой застыл в сантиметре от его лица.       Йен рассерженно засопел. Он чувствовал, как хватка становится жёстче и кости начинают ныть под стальными пальцами принца. Генрих мог бы одним ударом прекратить это сопротивление – ведь тащить бессознательное тело куда проще, чем орущее и брыкающееся. Но он, как всегда, не мог сделать это сразу. А стоило бы.       Генрих вообще не сомневался в том, что Йен не постесняется позвать на помощь, несмотря на то, что внимание стражи он не любил больше, чем побои. Но тогда придется, как минимум, объяснить, что они вдвоем делают в саду в такой ранний час. И почему один из них выглядит так, будто ночевал в хлеву. Причем, не одину ночь.       – Объяснись, – начал Генрих без напора, видя лихорадочный блеск в глазах друга и понимая, что тот готов сопротивляться до конца.       – Зачем? – огрызнулся он, дёрнувшись в который раз.       Такое поведение Йена было обидным – пожалуй, даже больше, чем если бы он просто ударил, наговорил грубостей или совсем забыл. Упрямая дрянь, всем своим видом демонстрировавшая, что не желает не только говорить, но и смотреть в сторону Генриха. Принц сжимал в кулаке край его рубахи, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, и не мог подобрать слов.       А ведь он готовился. Целый месяц прокручивал этот разговор в голове – с того самого утра, когда проснулся и не обнаружил рядом ночного гостя. Сначала он думал, что Йен вернётся через день-два, как бывало прежде. Сделает вид, что ничего не помнит – опять же, как обычно, – и преспокойно заведёт беседу о чём-нибудь нетривиальном, что и обсуждать бы никто не подумал. И на эту беседу можно будет отвлечься, углубившись в сложную, но совершенно эфемерную тему.       Вместо этого Йен пропал на месяц. Не появлялся ни у себя в доме, ни во дворце, ни даже в тех местах, где они любили скрываться вдвоём. Кое-кто даже посмел обронить, что в городских канавах часто находят всяких бродяг, и Генриху стоило бы поискать там. Тогда принцу было настолько всё равно, кто перед ним, и так гадко на душе, что он просто вмазал по лицу ничего не боявшегося подонка. Вмазал, надо сказать, довольно сильно – пришлось потом самому прятаться от одного из братьев Йена. Те, какими бы сволочами ни были, жаловаться не любили. Предпочитали действовать по-другому: нашли его спустя пару дней, уже вдвоём, и тоже высказали своё недовольство.       Поэтому сейчас Генрих старался не напрягать левую руку – сустав всё ещё ныл. И настроение, несмотря на то, что он считал себя виноватым перед Йеном, оставалось мерзким. А потому, стоило тому в очередной раз попытаться вывернуться, принц просто встряхнул его так, что зубы клацнули.       Злость разгоралась тихо и незаметно. Генрих не чувствовал, что сжимает чужое запястье всё сильнее, что придавливает друга к земле коленом, навалившись едва ли не всем своим весом – так, чтобы тот забыл не то что о побеге, а о самом умении дышать.       – Ты где был? – спросил принц намеренно спокойно. Он пригнулся к самой земле, чтобы говорить тише – чтобы никто не услышал и не прибежал прервать этот разговор, который он вымучивал месяц.       Йен под ним не сдавался. Упирался свободной рукой в землю, дёргался, пытался сбросить, будто это могло что-то дать. И игнорировал вопрос.       Он всегда игнорировал вопросы, если ему было неудобно на них отвечать. Неважно, кто их задавал – хоть сам король, хоть Хартвинг с его тяжёлой рукой, хоть колдун Марго. Результата добиться было почти невозможно. Йен умел молчать с таким упрямством, что от этого становилось физически тошно.       – Я тебя спрашиваю: ты где был? – процедил сквозь зубы Генрих, чувствуя, как кровь стучит в висках.       Он себе места не находил. Облазил все углы, плюнул на гордость – и всё же проверил городские канавы, хотя до этого клялся, что никогда не опустится до такого. Он не мог есть, не мог спать, потому и торчал на своем балконе в такую рань, вместо того чтобы нежиться в постели.       Йен никогда не пропадал так надолго. Бывало, его не могли найти неделю, но чтобы месяц – для этого нужно иметь столько наглости, чтобы хватило поднять на уши всю округу. Как бы ни относились к Йену, кем бы его ни считали, он оставался сыном Великого Герцога, одного из двух герцогов Севера, близким родственником короля и лордом, ответственным за вверенные ему земли.       Его начали искать. А когда не нашли – пришли к Генриху. Сутками выпытывали, где тот может быть, будто сам Генрих до этого не обыскал всё и не спрашивал их о том же. Ему не верили. Решили, что он, как обычно, покрывает друга. Потому поток людей и вопросов не иссякал.       И Йен знал, что его ищут. Такой человек, как Йен, не мог не знать о подобном – у него везде глаза и уши. И всё равно сидел в своей норе и не высовывался. До сегодняшнего утра.       – Если ты не будешь говорить, – голос Генриха опустился до угрожающего шёпота, – я сам приволоку тебя к твоим братьям. Уж они мастера задавать точные вопросы.       Он сильнее надавил коленом между лопаток Йена, не обращая внимания на то, что тот наконец затих.       – Генрих!       Неожиданный окрик заставил их обоих резко вскинуть головы.       – Ты что там делаешь?! Это кто с тобой?! Йен!       Последнее прозвучало так громко, что не предвещало ничего хорошего. Марго – тётка Йена – перевесилась через перила своего небольшого балкона и затараторила на высоких нотах, распугивая разом проснувшихся птиц:       – А ну стоять, паршивцы бессовестные! Я вас обоих выпорю, сидеть не сможете! Стоять, кому сказала!       Но её уже никто не слушал. Генрих в одно движение поставил друга на ноги, и тот, не разбирая дороги, рванул сквозь кусты. Принц бросился следом, но немного в другом направлении, чтобы сбить преследователей с толку. Он попетлял по аллеям, надеясь вовремя свернуть к той калитке, куда убежал Йен, но путь ему преградили.       Будь на месте преградившего кто другой, Генрих развернулся бы и побежал обратно – догнать его было задачей не из лёгких. Но перед ним, сложив руки на груди, стоял высокий чернокожий мужчина. Колдун.       Он смерил принца долгим взглядом, под которым Генриху хотелось сжаться или и вовсе провалиться под землю – настолько неприятным и изматывающим был этот взгляд. А потом кивком головы указал на дворец, в противоположную от калитки сторону. Генрих без препирательств подчинился приказу и поплелся туда, куда велели.       Разговор с тёткой Йена оказался долгим и крайне неприятным. Марго не стеснялась ни в выражениях, ни в действиях. Для женщины столь невысокой и худощавой у неё были на редкость сильные руки. Генрих то и дело потирал ноющее плечо – именно за него его трясли, выпытывая ответ на вопрос, который волновал всех, включая его самого. К тому же приходилось дышать сладковатым запахом табака, который ещё и въедался в одежду. Марго без конца курила свою трубку, набивая её плотно, едва ли не до самого верха, отчего табак не просто тлел, а чадил, пуская по комнате густые клубы дыма, от которого слезились глаза.       Генрих не любил разговаривать с ней даже на отвлечённые темы. А когда беседа становилась предметной – у него начинала болеть голова. От её высокого, звенящего голоса. От этого едкого, въедливого дыма. От того властного давления, которое излучала её маленькая, идеально прямая фигура и колдун, всегда стоящий за этой фигурой.       Ему дали время «подумать» до завтрашнего утра. А затем – принять «правильное» решение.       Правильного решения у Генриха не было.       Если бы Марго не высунулась тогда со своими очень важными замечаниями, быть может, Йен сейчас находился бы во дворце, а не неизвестно где. И не пришлось бы ему, Генриху, выслушивать эти бесконечные нотации и угрозы. Но история не знает сослагательного наклонения, а тётка Йена никогда не умела держать язык за зубами.       В свои покои принц вернулся лишь глубоким вечером. Солнце давно село, и замок погрузился в тягучую, настороженную тишину, в которой каждый шорох казался подозрительным. Генрих сбросил сапоги прямо у двери, но тут же передумал – натянул их обратно, на босую ногу. Штаны, которые он надевал утром впопыхах, болтались в районе паха – ремень валялся где-то в углу, так и не вдетый в шлейки. Грязная ночная рубаха, в которой он утром боролся с Йеном в саду, всё ещё была на нём.       Он рухнул на кровать в чём был, не потрудившись даже поправить сбившееся одеяло.       И плевать, что в таком виде его потащат к отцу. Плевать, что завтра придётся принимать это дурацкое «правильное решение». Сейчас ему хотелось только одного – провалиться в сон и не просыпаться до тех пор, пока всё это не закончится само собой.       Но сон не шёл.       Генрих лежал, уставившись в темнеющий в сумерках потолок, и прислушивался к тишине. Где-то в коридоре перекликалась стража, за стеной скрипнула половица, затем снова всё стихло. Прошло, наверное, с полчаса, а может, и больше – он потерял счёт времени.       Шорох за окном заставил его насторожиться.       Звук раздался совсем близко. Его покои находились на третьем этаже замка, что делало невозможным попасть сюда случайно. Кто-то целенаправленно карабкался вверх по каменной кладке, судя по всему, цепляясь за выступы балюстрады. И карабкался, надо сказать, не слишком умело – шума было довольно много: то послышался скрежет подошвы по камню, то глухой удар, будто кто-то с размаху приложился коленом о стену, то тихое, но очень выразительное ругательство.       Генрих приподнялся на локтях, не сводя глаз с широкого оконного проёма, за которым постепенно серело ночное небо.       Вначале показалась всклокоченная макушка. Потом раздалось новое раздражённое шипение, а за ним – очередной шум, будто тот, кто лез, никак не мог найти нужный выступ, а сил подтянуться уже не хватало.       – Я знаю, что ты там! – донеслось снаружи. Голос был сбитым, но от того не менее требовательным. – Помоги мне!       Помоги мне. Без «пожалуйста». Без тени сомнения в том, что ему помогут. В полной уверенности, что Генрих обписается от счастья и бегом побежит вытаскивать эту бессовестную дрянь.       Генрих не сдвинулся с места.       Он продолжал лежать, закинув руки за голову, и наблюдать за тщетными попытками друга влезть к нему в спальню. Наблюдать и, пожалуй, впервые за сегодняшний день, испытывать удовлетворение.       Вот так, значит. Пропадает на месяц, не подаёт вестей, даёт Генриху сходить с ума от беспокойства, облазить все городские канавы, получить от его же братьев по шее и выслушать от его тётки всё, что она думает об их с ним дружбе. А потом, под покровом ночи, лезет в окно, как какой-нибудь вор, и требует помощи.       Был у Генриха соблазн – встать и уйти прочь, громко хлопнув дверью, чтобы все старания Йена оказались бессмысленными. Пусть повисит на балюстраде до утра, пока стража не заметит это недоразумение на стене.       Но он остался.       Йен и сам справился с поставленной задачей – вскарабкался на подоконник, весь потрёпанный и красный. Перекинул через край одну ногу и так и остался сидеть, восстанавливая дыхание и, кажется, собираясь с мыслями. Когда ему надо, он мог и на отвесную стену влезть, не то что на балкон третьего этажа по удобной балюстраде, которую намеренно обвили плющом именно с этой целью – чтобы юные повесы не разбивали себе головы.       – Выглядишь как обычно, – заключил Генрих, усиленно делая вид, что его куда больше интересует тёмное, уже потерявшее последние отблески заката небо за спиной друга и редкие облака, что медленно таяли в надвигающихся сумерках.       Йен смолчал. Тоже обернулся к окну, и они просидели так довольно долго, глядя в сгущающуюся темноту. Несмотря на то, что именно Йен пришёл, чтобы увидеться, он не спешил говорить. Может, совесть его всё-таки заела? Генрих тут же отбросил эту мысль. Совести у его друга не было совсем. Ни капли. А потому он предположил другое: Йен здесь по делу. И дело это, судя по его мятому виду и упорному молчанию, было не из приятных.       – Зачем явился? – ядовито уточнил принц, когда тишина стала совсем невыносимой. – Ты же так рвался сбежать. Месяц прятался, а теперь вдруг явился.       Йен обернулся, но глаз на Генриха не поднял. Теперь его интересовал ковер на полу.       – Нам нужно поговорить… – начал Йен, выдавливая из себя каждое слово.       – Нет, не нужно! – рявкнул Генрих, и от его голоса Йен невольно поморщился, будто от удара.       – Генри…       – Рот закрой!       Генрих вскочил с постели, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. Вся его напускная невозмутимость рухнула в одно мгновение. Остался только злой, соскучившийся и очень, очень напуганный человек.       Он боялся услышать эти слова. Какие именно – он и сам не мог бы сказать. Но знал: если Йен сейчас заговорит, всё может рухнуть. То, что между ними было – неважно, как это называть, – могло исчезнуть в одну секунду.       Йен, вопреки расхожему мнению, не был ни ветреным, ни безответственным, ни тем более глупым. По правде говоря, он был одним из умнейших людей, которых доводилось встречать Генриху. Среди всей этой аристократической кодлы, что мнила себя лучше других за счёт абстрактных знаний о политике, религии и военном деле, обсуждая свои влажные мечты об идеальном мире в компании друг друга, Йен умел действовать. И никогда не стеснялся в методах – за что его при дворе и прозвали дрянью.       И теперь эта дрянь сидела у него на подоконнике, смущённо потупив взгляд, и мямлила что-то о том, что «нам нужно поговорить». Да он даже с членом во рту никогда не тупил так, как сейчас. А тут – потерялся.       Потерялся и сам Генрих, глядя на такое поведение друга. Йен снова смотрел вниз, на свои колени, и явно раздумывал – то ли начать говорить, то ли сбежать снова, дав Генриху ещё немного времени, чтобы остыть. Но Генрих ещё один месяц не выдержит.       – Давай не будем говорить, – взмолился он, делая несколько осторожных шагов к подоконнику. – Пожалуйста.       Йен в ответ поднял на него свои покрасневшие глаза – впервые за весь этот разговор. Не смотря ни на что, они были ярко-голубыми и слишком говорящими.       Генрих понял, что успеет перехватить его, если тот попытается сбежать. Ещё один шаг – и изворотливая зараза окажется в пределах досягаемости. А дальше… дальше он что-нибудь придумает. Лишь бы не дать ему уйти снова.       – То, что я сделал – было ошибкой, – бессердечно сообщил Йен, не тронутый ни мольбой, ни растерянностью друга. Сердце Генриха упало вниз и забилось где-то в районе солнечного сплетения, создавая отвратительную, ноющую тяжесть. Йен не раз говорил: невозможно игнорировать прошлое и, тем более, невозможно его изменить. Обиды не забываются, предательство не прощается, любовь не продаётся. Можно сколько угодно повторять, что всё забыто и ничего не значит, – но память упрямо хранит и сбивчивые стоны, и влажные поцелуи, и яркие голубые глаза, что заволакивает пеленой удовольствия перед тем, как…       – Йен… – беспомощно повторил Генрих, не зная, что ещё сказать.       Он не посмеет предложить забыть об их близости. Пусть та была спонтанной, пьяной и совершенно лишней – он мог бы так поступить с кем угодно, только не с Йеном. Потому что никому из них он не мог довериться полностью. Теперь же их доверие могло рухнуть под тяжестью ревности, гордости, чужого мнения, которое им непременно выскажут. Ведь обсуждать связь двух мужчин, да ещё принца с одним из сыновей герцога… Дрянью, способной на такое, что и обитателям порта не снилось. И сейчас Генрих думал вовсе не о шлюхах. Его друг был воистину непростым человеком.       – Йен… – вновь позвал он, уже не пытаясь схватить.       Схватит он его сейчас, втащит в комнату, но после тех его слов результат в любом случае будет один – Йен уйдет. И Генрих близко к нему не сможет больше подойти. Не потому, что он продолжит сбежать или прятаться, а потому, что больше не заговорит и не впустит в свой мир. Будет вести себя так же, как со всеми остальными: сухо, быстро, предельно просто – только по делу.       Были бы они на Юге... Там можно иметь и жену, и фаворитку, и даже фаворита – никто слова не скажет, разве что полюбуются, насколько мил личиком избранник и соответствует ли статусу. Всё было бы куда проще. Но они жили на Севере, и позволить себе подобное не могли.       – Генрих, ты принц, – заговорил Йен глухо, снова заводя свою старую песню. Непонятно, что именно он пытался доказать этим утверждением, и кому.       – Принц, – мрачно согласился тот, скрестив руки на груди.       – То, что ты пропадаешь со мной по… сомнительным местам, ввязываешься в авантюры, расстраиваешь отца, – последние слова Йен произнёс полушепотом, с явным нажимом. Он покосился на дверь, будто король мог стоять за ней в эту минуту.       Генрих знал, что в его друге король вызывал какой-то иррациональный трепет. Йен старался лишний раз не попадаться Его Величеству на глаза – не посещал приёмы и балы, если существовала хотя бы малейшая вероятность встречи. Генрих понял бы его опасения, не будь они совершенно беспочвенны. Отец не обращал на младшего из Фальков никакого внимания – так, словно у герцога было всего трое сыновей, а не четверо. Все сплетни, водопадом сыпавшиеся на Йена, отметались королём как ненужный шум на периферии. О них с Его Величеством старались не говорить – не тревожить больше по пустякам.       Но стоило представить, что любимый сын проводит время в компании признанной дряни, позволяя себе то же, что и его скандальный приятель, – и картина вырисовывалась совсем иная. Йен откровенно берёг единственного, кого мог назвать другом: в большинстве случаев подставлялся сам или брал вину на себя. Однако дурная слава всё равно тянулась за Генрихом, и это нервировало Йена. А теперь он ничего не мог сделать. Как взять на себя то, в чём участвовали двое?       – Так говоришь, будто не знал, кто мой отец, когда согласился провести меня в бордель, – резонно возразил Генрих, хотя сам тоже боялся королевского гнева.       Йен усмехнулся углом рта на это замечание.       – Ты бы себя тогда видел, – отозвался он глухо. – Мне показалось, ты либо снова заплачешь, либо в петлю полезешь…       «Тогда» – это, вероятно, после смерти матери Генриха. Какое притянутое за уши замечание, хотя «тогда» ему было действительно плохо.       – Так ты меня пожалел, – протянул Генрих, наслаждаясь откровенно осуждающим взглядом друга.       На самом деле никто его не жалел, и Генрих это прекрасно понимал. Просто Йен умел находить общий язык с кем угодно – когда хотел. И так уж вышло, что Генрих оказался ему удобен. Им откровенно пользовались: проводили время в его покоях, а значит, во дворце, а не в какой-нибудь забытой богами провинции. За ним прятались, когда не хотели в очередной раз получить от братьев или от кого ещё. И только спустя долгое время в Генрихе наконец начали видеть друга, а не случайного знакомого, которого можно использовать и выбросить.       Такое отношение было бы обидным – если бы не одно «но». С Йеном всегда было чем занять и руки, и голову. Их встречи никогда не превращались в скучную рутину: друг подкидывал то одну безумную идею, то другую, и Генрих ловил себя на мысли, что это вполне себе равный обмен. Он тоже пользовался Йеном – правда, немного по-другому.       – А знаешь, не было никакой ошибки! – неожиданно легко заключил Генрих и тут же поймал на себе очередной осуждающий взгляд.       Йен открыл было рот, чтобы возразить, но принц перебил:       – Не тебе одному решать. К тому же я, в отличие от тебя, соображал, что делаю. И про то, что ты умеешь на людей набрасываться, я прекрасно знал. Так что не надо корчить из себя чуть ли не насильника. Принудить ты меня точно не мог. Я сильнее тебя, Йен…       Что-то в голосе Генриха выдало его с головой. Йен мгновенно насторожился, осторожно перекинул ногу обратно, на улицу, и замер, неотрывно глядя на друга. При малейшем движении принца он собирался сигануть вниз, невзирая на третий этаж.       Но Генрих оказался быстрее. Он перехватил Йена поперёк туловища, затащил обратно в комнату и, не разжимая рук, уселся сверху, придавив его собственным весом. Одной ладонью зажал рот – и тут же получил очередной болезненный укус.       Генрих отдернул руку и это кое-что ему напомнило. Как-то он видел приезжую труппу, у которой была ручная лиса. Хищницу так и не удалось приручить до конца – она то и дело кусалась, и руки её хозяйки были сплошь покрыты мелкими белыми шрамами. Принц растёр место укуса и с удивлением почувствовал, как боль отдаётся где-то внизу живота.       – Слезь с меня сейчас же! – потребовал Йен. В его голосе не было ни капли страха – скорее возмущение, потому что он не воспринимал своё положение всерьёз.       – Нет, – спокойно ответил Генрих. – Видишь? Я могу сказать это слово.       Он наклонился ниже – так, будто хотел поцеловать. Йен же упёрся ладонями ему в плечи, пытаясь удержать на расстоянии и не дать этого сделать. Как будто в нем теплилась надежда на то, что они, все же, могут быть друг для друга просто друзьями. Генрих поддался, но не отстранился, продолжая давить, заставляя самодовольного паршивца тратить силы на то, чтобы не допустить очередной «ошибки».       – Генри, ты в своём уме?! Что ты творишь? У меня голова выключилась! Я – идиот, я всё испортил! Но ты-то куда лезешь? – затараторил Йен уже начиная осознавать возможные перспективы.       – Решил хоть раз в жизни побыть на твоём месте, – парировал Генрих.       Йен издал такой мучительный стон, который обычно предвещал долгие и обстоятельные объяснения, почему Генрих – дурак, а его поступок – верх бессмысленной и опасной глупости.       И точно – его рот уже открылся, брови съехались к переносице и всё лицо выражало готовность втолковывать очевидное терпеливо и со вкусом, как непослушному мальчишке. В другой раз Генрих, возможно, даже послушал бы. Но не сегодня.       Он ударил внезапно оглохшего друга в солнечное сплетение быстро и без замаха, как учили, когда нужно лишь сбить дыхание. Йен всхлипнул, согнулся, но не замолчал – лишь переждал толчок и разогнулся с тем же упрямым выражением на лице.       – Ты – идиот, – успел сказать он, перед тем, как его снова легонько одернули.       Йен замолчал, но взгляд его остался прежним – говорящим: не делай глупостей.       Обычно Йен Генриха не боялся. Совсем. Даже их драки, после которых друг мог отлёживаться неделями, не вселяли в него беспокойства. Это была их своеобразная игра, в которой они порой перегибали палку: Генрих бил сильнее, чем следовало, а Йен позволял это. Почему – Генрих часто задавался этим вопросом. Ведь одного «хватит» обычно было достаточно, чтобы он пришёл в себя. И сейчас хватило бы. Одно честное «нет» – не поток оправданий и самобичевания, а простое, внятное слово – перечеркнуло бы годы их дружбы куда вернее, чем тот пьяный секс, о котором Йен теперь жалел.       – Почему я? – не сдавался упрямец, пыхтя, но всё ещё удерживая Генриха на весу. – Ты себя видел?       Генрих поморщился от этого замечания. Он был пугающе похож на своего отца – и именно поэтому никогда не кичился внешностью. Суровые северные черты: массивная челюсть, прямой, чуть скошенный нос, глубоко посаженные глаза – всё это досталось ему от короля. Но в Генрихе они смягчились, утратили ту топорную грубость, которая делала Его Величество похожим на ожившую скалу. Даже рост – выше среднего по меркам Севера – и внушительное телосложение не превращали его в верзилу с секирой. Он оставался весьма... человечным.       Глаза же у него были серые – в отличие от пронзительно-голубых Йена. На фоне почти белых, выгоревших на северном солнце волос они казались двумя пятнами тумана, терялись и не производили должного впечатления. «Словно молодой Эдгар со мной говорит», – любили шептать за спиной особенно надоедливые придворные, полагая, что делают ему комплимент. Эдгара изображали как раз с такими чертами: светловолосого, сероглазого, статного. Генрих на фоне отца чувствовал себя слепком с Великого, чтобы никто не забыл его после смерти.       – Ты прекрасный принц! Мечта любой! – не унимался Йен, явно преувеличивая и ерничая, судя по тому, как дрогнули уголки его губ, несмотря на ситуацию. – Вот и вали к любой! – добавил на выдохе.       Генрих чуть сильнее надавил, вынуждая Йена заткнуться и не тратить дыхание на бесполезные слова. К любой он пойти уж точно не мог.       Допустим, его можно назвать привлекательным. И что с того? Ему теперь нельзя смотреть в сторону тех, кто внешне ему «не подходит»? Да он принц! Ему и без того никто не подходит – по статусу. Много ли он знает принцесс своего возраста? А графинь вокруг – ни одной, с кем можно было бы говорить дольше пяти минут, не чувствуя холода могильного камня. На ком-то ниже графини ему жениться было попросту нельзя, будь она хоть трижды самая прекрасная женщина на свете.       Генрих давно понял: поиски красивой невесты себе под стать можно сразу сворачивать. Главное, чтобы она не обладала магией, а с этим на Севере, благо, было туго. Магия запрещена – и одно это вселяло в сердце принца робкую надежду. Страшная старуха с магическим даром, при помощи которого она может голыми руками раскроить череп. Лучше просто страшная старуха.       Единственная женщина в его окружении, на которой он теоретически мог бы жениться, – это вдовствующая графиня Марго. Но она старше его покойной матери! И это даже не главная причина, по которой счастья в таком браке не видать. От её присутствия у него всю нижнюю половину тела будто парализовывало. Даже когда она находилась за стенкой, в соседней комнате, он не смог бы ничего сделать, кроме как думать о том, как она посасывает мундштук своей трубки этими тонкими, подведёнными сурьмой губами – бледными, точно у покойницы. Или как чешет длинным ногтем высокую причёску...       Вот Йен ему нравился. По-настоящему. И был здесь – в отличие от всех этих принцесс, какими бы прекрасными они ни были. И Йен его никогда и ни к чему не принуждал. У Йена была красивая, открытая улыбка и вечный задорный блеск в глазах. Йен, сам того не замечая, умел быть до неприличного непринуждённым: дотронуться так, что по спине пробегала волна мурашек; сказать что-то низким, тягучим голосом – и ты уже ловишь себя на мысли, как же этим голосом он мог бы стонать. Йен был умён. С ним интересно было просто говорить, даже если не находилось другого занятия. И он не красил губы и не чесался длинными ногтями, напоминая тощую, лысую медведицу.       – Да что ж ты тяжёлый такой?! – возмутился Йен, уже покрывшись испариной от напряжения.       Генрих навис над ним так низко, что почти касался губами чужих губ. Он улыбнулся, когда Йен отвернулся, и поцеловал его в скулу, скользнул к виску, от него – к уху, делая наконец то, что всегда хотел: покрывал поцелуями лицо. Медленно вобрал в рот мочку и прикусил, наслаждаясь ответной реакцией – коротким, сорвавшимся вздохом.       Йен собрался с силами и смог наконец оттолкнуть своего друга, а потом со всей дури двинул ему в челюсть кулаком. На миг мир потерял краски, но Генрих быстро пришёл в себя – всё же к подобному он привык. Не дожидаясь, пока вернётся зрение, на ощупь перехватил чужие руки, завёл их за голову Йена и вжал его в пол. Тело под ним дёрнулось, пытаясь вырваться, в ход пошли ноги – Йен ударил коленом в спину, не стесняясь в силе.       Генрих заглянул в лицо внизу – совсем не злое, каким оно должно было быть. Он отметил и частое дыхание, и румянец на щеках, и закушенную губу. Возможно, он принимал желаемое за действительное: что сбитое дыхание – от возбуждения, а не от борьбы; что румянец – от стыдливого жара, а не от напряжения; что губа закушена, чтобы сдержать стон, а не от боли в перехваченных запястьях. И всё же Генрих помнил ту ночь.       Йен был прав: нельзя забыть то, что было. Особенно если это было именно то, чего ты хотел. Генрих уже давно не видел в нём просто друга, но стоически терпел, снося прикосновения, улыбки, шёпот на ухо и даже шутливые поцелуи. За ещё один такой невзрачный чмок в щёку он был готов на многое... А когда ему предложили не эти жалкие крохи, а всё сразу – отказаться? Он не смог. Даже зная, что так нельзя. Что друзей из них после этого не получится.       Но он надеялся. И продолжал надеяться, пока его били, кусали, обзывали и всячески изворачивались, но не говорили «нет».       Генрих нашарил на полу свой ремень. Мягкая, но прочная кожа послушно обвилась вокруг чужих запястий – он намотал несколько оборотов, затянул потуже, а свободный конец зажал в кулаке, припечатав руки Йена к полу намертво.       Йен свернулся под ним, подтянул колени к груди, пытаясь уйти от поцелуев и прикосновений. Он вжался лицом в сгиб локтя и застыл. Генрих забрался рукой под его рубаху, прикоснулся к напряжённой спине – мокрой и горячей, с соблазнительно выступающими позвонками. Йен вздрогнул и сжался ещё сильнее, всем телом прося: не надо.       «Вот и попросил бы ртом, – подумал Генрих со злостью. – Вместо того чтобы ходить вокруг да около, пытаясь не то обидеть, не то разозлить, не то, может, ещё сильнее возбудить».       Он наклонился ниже, чувствуя, как чужое дыхание сбивается и становится прерывистым.       – Это, по мне, больше похоже на изнасилование, – поддел Генрих, туже затягивая ремень. Пряжка клацнула, и Йен дёрнулся, но не всерьёз – так, для порядка.       – Изнасилование? – издевательски переспросили у него. – Говорит мне человек, для которого моя просьба важнее приказа короля. Не смеши меня, Генри. Мы оба знаем, почему ты мне не отказал.       Эти слова прозвучали так горько и с такой убеждённостью в собственной правоте, будто Йен и впрямь верил, что всему виной – слабохарактерность одного и беспечность другого. Будто ничего другого между ними просто не могло быть.       – Вот как... – протянул Генрих тихо, и осознание накрыло его с головой.       Он мог бы избить Йена. Мог бы стереть язык, пытаясь достучаться до друга и всё равно ничего бы не добился.       Генрих больше не стеснялся. Он рванул пряжку чужого ремня, едва не сорвав ноготь о медную бляшку. С пуговицами возиться не стал: разорвал ткань, лишая возможности передумать и себя, и вновь принявшегося сопротивляться Йена. Очередные полные яда слова пролетели мимо ушей. Они утонули, растворившись в злом желании переубедить.       Йен тихо заскулил, когда сильные пальцы слишком требовательно впились ему в бедро. Совсем не так, как в прошлый раз.       В прошлый раз всё было иначе. Йен сам сидел сверху, нависая над Генрихом, прижимаясь своим возбуждённым членом к его груди. Бесстыдно смочил пальцы – прямо в его приоткрытом рту, не спрашивая разрешения. Генрих тогда затаил дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий момент откровения. Он послушно облизал чужие пальцы, вобрал их глубже, даже когда они упёрлись в глотку, и та рефлекторно сжалась. Йен наклонился, шепнул: «Умница» – и увлёк в долгий, тягучий поцелуй, совсем не похожий на те шутливые, которыми они отделывались прежде. А смоченные пальцы в это время уже умело растягивали сзади, в то время как их хозяин постанывал Генриху в губы. Генрих мог только отвечать на поцелуй, осторожно оглаживать чужие бёдра, прощупывая грань дозволенного. Когда же он набрался смелости и накрыл ладонью чужой член, не встретив сопротивления, Йен издал сладкий, благодарный стон.       Сейчас Йен при первом же прикосновении к низу живота дёрнулся, зашипел, что руки оторвет, и попытался оттолкнуть Генриха ногой, метя прямо в пах. Генрих перехватил его лодыжку и прижал обратно к полу, не позволяя вывернуться.       В такой позе подобраться к Йену оказалось сложно. Он сжимался всё сильнее, пытался свернуться калачиком, словно надеялся, что сам этот жалкий вид отобьёт у Генриха всякое желание. Генрих только хмыкнул. Он быстро смочил пальцы слюной – и ввёл сразу два, мстительно, одним толчком проталкивая их до конца.       Йен не издал ни звука. Даже не вздрогнул. Продолжал лежать неподвижно, прикидываясь бревном, делая вид, что его это совершенно не касается. Генрих подвигал пальцами пару раз, не добившись ни реакции, ни отклика и плюнул на это дело.       Дрожащей рукой стянул с себя штаны, которые до этого держались только на стоявшем члене. Приставил к уже подготовленному входу влажную от смазки головку и резко толкнулся внутрь, не давая Йену опомниться и понять, что происходит.       – Я тебе что, женщина? – раздалось приглушённое снизу, но оттого не менее возмущённое. – Сволочь ты последняя! Тебя что, учить вставлять надо?!       Обычный Йен. Тот, которого хлебом не корми – дай показать, как правильно. Он и проститутке объяснит, если потребуется, а потом ещё и результат потребует. И, непонятно почему, всем хотелось, чтобы результатом он остался доволен. Многих это раздражало – понимание того, что кто-то мало того, что знает всё лучше тебя, так ещё и от его короткого «молодец» действительно становится приятно.       – Ну так научи, – не преминул поддаться Генрих.       – Чтоб тебя!       Генрих снова толкнулся – на этот раз куда мягче. Внутри было туго и жарко, и даже сквозь напряжение Йена чувствовалось, как его тело начинает понемногу поддаваться. Но Йен продолжал молчать, только дыхание сбилось да пальцы, сжатые в кулаки, дрожали.       Тогда Генрих опустился к чужому уху и сам застонал – нарочно громко. И сразу же отметил, как багровеет ухо, обожжённое горячим дыханием, как легче становится входить.       – Йен, – позвал он ласково, уткнувшись лбом в чужой висок. – Знаешь, почему небо голубое?       Молчание.       – Потому что оно влюблено в море и отражая в себе его цвет, влюбляется само в себя, – выдохнул Генрих прямо в кожу, чувствуя, как вздрагивают чужие ресницы.       – Красиво...       В наступившей тишине смущённый голос прозвучал довольно громко. Генрих мягко, но настойчиво убрал руки, в которые Йен так упорно вжимался лицом, и осторожно коснулся его губ – сначала подушечкой пальца, затем самими губами. Он давно знал, на какие рычаги давить. Йен мог вынести любые унижения, стерпеть любые оскорбления и побои. Он не ломался под чужими ожиданиями, всегда делая только то, что было нужно ему самому. Но красота сбивала его с толку. Она заставляла его останавливаться и оборачиваться, чего он не сделал бы ни в каком ином случае. Генрих давно подозревал: ради чего-то поистине прекрасного Йен способен не только обернуться, но и повернуть назад. Туда, откуда сбежал.       Сейчас Йен не знал, что делать с красивыми словами. Он лишь растерянно признал: они красивы – и потерял защиту. Позволил целовать себя, хотя ещё минуту назад за подобное Генрих рисковал лишиться куска языка.       Генрих пользовался этим приёмом крайне редко. Сманить Йена абстрактной фразой было невозможно – он ещё и обидеться мог, ведь пустой трёп тратил время и мешал сосредоточиться. А придумать что-то стоящее, было крайне сложно.       Ему робко ответили на поцелуй. Йен немного развернулся, выходя из того скорченного положения, в котором до того застыл. Генрих хотел бы притянуть его ближе, но не рисковал отпускать ремень, который всё ещё плотно стягивал запястья друга. Его удары, все же, были весьма ощутимы и получить ещё не хотелось.       Внизу ныло и требовало большего. Каждый осторожный толчок отзывался горячей волной, и Генриху стоило огромных усилий продолжать мягко целовать – в то время как мышцы живота сами сокращались, по миллиметру проталкивая член глубже в обманчиво податливое тело.       Йен наконец расслабился. Он скользнул языком в рот Генриха, лениво и уверенно выгнул спину, подставляясь удобнее – и Генрих уже почти поверил, что сопротивление кончилось.       Но тут Йен сжался обратно и процедил сквозь зубы:       – Куда он всё увеличивается? Ты как в штаны его прячешь?       – С трудом, – отшутился Генрих, чувствуя, как напряжение внизу становится невыносимым.       Он действительно попытался отвлечься – потому что вошёл почти без подготовки и ещё пара таких толчков могли закончиться слишком быстро и, мягко говоря, без желанного финала. Поэтому он подумал о Марго. О том, как она подцепляет языком мундштук своей трубки и возит им во рту... Сработало безотказно. Он остыл и дразнить Йена стало куда проще.       Качнув бёдрами, Генрих с удовлетворением отметил: ему ответили. Так же скованно, как прежде, но куда слаще. Он перекинул чужую ногу через своё бедро, устраиваясь поудобнее между ними, и сразу же прильнул к взмокшему телу под собой – целуя на этот раз жадно и собственнически. Запустил руку в волосы Йена и сжал, фиксируя голову: даже если тот вдруг передумает и дёрнется, ничего не выйдет.       Вторая рука, на которую был намотан ремень, ныла, напоминая, что её совсем недавно едва не вывернули из сустава. Но Генрих почти не чувствовал боли – только желание, которое нарастало с каждым толчком, с каждым сдавленным всхлипом снизу. С каждым ответным движением навстречу, каждой попыткой поймать то же удовольствие, что испытывал он сам.       Генрих чуть сместился, отлипая от Йена, которого собственным весом вжал в пол так, что тот едва дышал. Толкнулся иначе, пробуя новый угол.       – Так приятно? – довольно уточнил он, когда всхлипы сменились захлёбывающимся стоном.       Йен перевёл на него затуманенный взгляд, с трудом сфокусировался и произнёс на удивление чётко:       – У тебя, я смотрю, настроение поговорить? Мне показалось, или ты сам не хотел?       Генрих намёк понял. И перестал сдерживаться.       Ритм сорвался – громкие, влажные шлепки перемежались с такими же громкими стонами, то и дело обрываясь шорохом стаскиваемой одежды и сдавленными вскриками. Генрих наконец позволил себе отпустить ремень – и чужие пальцы тут же обхватили его шею, из-за того, что их хозяин так и не выпутал руки из удавки. Ногти впились в кожу, но не больно, а только чтобы зафиксироваться и не скользить, а главное – притянуть Генриха для очередного поцелуя. Такого же откровенного и требовательного. В точности такого, как в их первый раз.       По спине скользнули чужие ноги, сжали бока – будто это Генрих, только что пытался улизнуть, а теперь его удерживают на месте.       Ещё пара толчков – и Генрих кончил. Ощущения накатили отовсюду сразу, затапливая сознание горячей волной, оставляя после себя только дрожь в коленях и сбитое дыхание. Но чужой член всё ещё недвусмысленно упирался ему в живот.       Генрих обхватил его рукой, медленно провёл по всей длине, чувствуя, как под пальцами бьётся чужой пульс. Йен качнул бёдрами навстречу, прося больше ласки, и эта беззастенчивая прямота обожгла где-то под рёбрами.       Впрочем, Генриху самому всегда было приятнее отдавать, чем получать. Чужое удовольствие хотелось растянуть, заставить умолять этим низким, соблазнительным голосом, который столь многие представляли в своих фантазиях, но слышали лишь единицы. Он сдавил головку, большим пальцем растёр выступившую смазку, чувствуя, как Йен вздрагивает всем телом, и продолжил так же медленно водить вверх-вниз, сжимая довольно сильно.       Йен закусил губу, откинув голову назад, полностью сосредоточившись на ощущениях, – больше не играл, не боролся, отдавшись в распоряжение другу. Его руки наконец выпутались из ремня и теперь скользили по собственному телу задерживались то на соске, то на внутренней стороне бедра, то на животе, поглаживая влажную от пота кожу. В том, чтобы получать удовольствие так открыто, так естественно, было что-то гипнотическое, невыносимо притягательное.       Генрих поймал себя на том, что просто смотрит как отвечает ему другой человек, изгибаясь и ловя ртом воздух, – и понял, что снова возбуждается. Заставлять Йена стонать громче, выгибаться сильнее, сжиматься без попытки оттолкнуть – это оказалось даже приятнее, чем испытывать удовольствие самому.